Армейские байки, 1970-72 гг

Залёт

Осенью, семидесятого года, меня тёпленького, выдернули в армию, из привычной, среды – третьего курса Пензенского художественного училища. Я и в ус не дул, забыв обо всем на свете. Оказалось, что закончилась отсрочка, которую советская власть, давала до двадцати лет, учащимся в техникумах и училищах.
Что делать? Поехал я на закланье, гадая лишь о том, где окажусь. Конечно хотелось бы попасть за границу, типа в ГСВГ (группа советских войск в Германии), ну хотя бы в Куйбышев, который мы проезжали ночным поездом. Но платформа нынешней Самары мелькнула за тёмным окном и обнадёжила другими возможностями. Но злой рок, высадил меня сотоварищи, на станции Тоцкое и определил на службу в кадрированную дивизию, за банальную «колючку», в так называемые «Тоцкие лагеря», созданные ещё Екатериной второй.
Переночевав на голых панцирях солдатских кроватей, утром мы предстали пред очи офицеров-«покупателей». Странно, что снова спрашивали, кто есть кто, а казалось бы, я как художник, должен был быть направлен в комендантскую роту, чтобы усилить имеющихся художников, в поте лица пишущих плакатными перьями в штабе дивизии целые «простыни», всякой военной белиберды. Катающиеся в масле, разодетые в офицерские шинели, ПШ и яловые сапоги, служивые комендантской роты, состоящие из муз-взвода и штабной обслуги, были добряки, без малейшего намека на дедовщину. По утрам вместо зарядки, все бегали в штаб дивизии драить полы.
Месячный так называемый карантин или по-другому, курс молодого бойца, проходил в соседнем подъезде той же казармы, где располагался зенитный полк. Там меня приметил, хороший такой татарин замполит и пригрел на своей груди, нередко спасая меня от малоприятных физических занятий и нарядов (не подумайте, что это про одежду). Хотя помахать кайлом, побегать на утренние зарядки в кальсонах, заправленных в кирзовые сапоги и позаниматься строевой подготовкой все же пришлось.
А дальше, случилось то, за что я не сержусь ни на себя, ни на судьбу. Замполит, уговорил меня перейти к ним в часть, поскольку накануне у него «дембельнулся» художник. Дескать ты, мало того, что увидишь настоящую службу, но ещё и несколько раз съездишь в отпуск и уйдешь на дембель старшиной, как и твой предшественник. Всеми посулами, я конечно же, соблазнился. Меня перевели под его крылышко, но, увы, через пару месяцев, мой благодетель был переведён на службу в Германию. А вместо него, в часть пришёл «комиссар Жюв» и все пошло прахом. Но я не жалею, в туне желая пройти не халявную, а настоящую службу, раз уж так случилось. И началось то, что далее превратилось в эти армейские байки.


Письмо из армии

В первые же дни службы, я столкнулся с темным, малообразованным людом из дремучей глубинки. Сам видел, да и рассказывали, что многим подобным, армия была, как свет в окошке. Невиданная доселе цивилизация, которая за пару лет их хоть немного пообтесала. И если бы не моя зависимость от дембельского доминирования — «салабон» ведь, то я бы и знать их не хотел. Но они, будучи старослужащими, зазывали нас в ленинскую комнату и понуждали рассказывать новости с гражданки, а то и даже исполнять новые эстрадные песни. Телевизор был, но под запретом.
Я избежал этой участи, но влип в другое. Один из самых, пожалуй, дремучих существ, пристал ко мне с просьбой — надиктовать письмо к его девушке. Я ещё подумал: какая девушка может быть у этого — не только морального урода, но и внешне очень некрасивого парня? Сначала я начал диктовать всякую банальщину: — «Во-первых строках своего письма...» и тому подобное. Но он потребовал чего-то более героического, десантного. И тут я ему навалял: «Пишу тебе на высоте восьми тысяч километров над землёй. Надо мной — купол парашюта, на груди — автомат, внизу — условный противник и у нас идут учения. Они приближены к боевым... Дай бог мне уцелеть». Под одобрительные восклицания он тщательно записывал каждое слово. Я наворотил ему с три короба всякой чуши, а он, заклеивая конверт, с какой-то детской искренностью сказал: — Спасибо тебе, друг.
После этого, я успешно прятался от него целых полгода, пока эту «птичку» не выпустили на волю.


Лопата

Тоцкие лагеря, были местом ссылки провинившихся офицеров — или же просто неудачников и нерадивых солдат. Вот сюда-то и прибыл на излёте своей службы неугодный рядовой, которого сбагривали друг другу различные части, коих к тому времени набралось у него не менее шести. Последние три месяца службы он торчал в спортивном уголке казармы, набирая мышечную массу.
Случилось-таки ему отправиться с двумя связистами на полигон — копать траншею под кабель связи. На месте, былинный богатырь, повертев в руках лопату, с размаху шмякнул ею о земную твердь, отчего черенок не замедлил переломиться. «Копать нечем» - с притворным огорчением произнес он и улёгся спать под кустик, продолжая бурчать через зевоту: «делают же лопаты…».
И этого героя, к негодованию дембелей - отличников боевой и политической подготовки, отправили на гражданку в первой партии. От греха подальше.


Литовцы

К вопросу о культуре поведения, а значит и о воспитанности. Когда я оказался в армии, дембелями были пятеро граждан Литвы, которые отличались от наших вежливостью и скромностью. Помню, работая над стендом в кабинете, где были остатки разорённой библиотеки, зашёл литовец за книжкой. По ходу, он немного насорил и я, вдогонку, уходившему дембелю, сделал замечание. Сначала он повернулся, чтобы подобрать мусор, а потом вдруг опомнился и напустив на себя грозный вид, высказался в следующем духе: «Ты чего, салага? Обнаглел?» Однако тут же остыл и ушёл, оставив инцидент без последствий. Будь на его месте русский — драить бы мне ночью туалет.
В лазарете, я оказался в одной палате ещё с одним из этой пятёрки, «стариком» и он научил меня нескольким фразам по-литовски. После выписки, оказавшись в наряде с одним из них, я, не опуская швабры из рук, бросил ему в спину: «Как я устал! Дай закурить!» (Кайп аш паварга;у! Дуок пару;кити!) Он тут же обернулся и протянул мне сигарету. Удивлённое выражение лица, когда он увидел не земляка, а русского салагу, сменилось на широкую, довольную улыбку.


Наряды

Кроме основных тягот службы, были «наряды». Не зря одним из самых действенных наказаний за провинности, считался наряд «вне очереди».
Любой наряд, означал сокращение сна, минимум на четыре часа в сутки. Это был серьёзный ущерб, учитывая хронический недосып солдат. Бойцы засыпали в любой обстановке — даже при движении в походном строю.


Наряд по кухне

Самым тяжёлым, как ни странно, был наряд по кухне — двадцать часов беспрерывной чёрной работы, когда нет времени и перекурить. Трёхразовое мытьё сотен мисок и ложек в ванной с горчицей, уборка столов, мытьё грязных полов и ночная чистка мешков с картошкой, при вечно сломанной картофелечистки. Только возможность поджарить на сковородке картошечку по-домашнему, хоть как-то скрашивала этот кошмар.


Караул

На втором месте по тяготе — караул. Особенно зимой. Часы делились на три части: два часа на посту, в дохе, на морозе; два часа в бодрствующей смене — поддержка порядка в караульном помещении, поддержание огня в печи и готовность выскочить на охраняемый объект по тревоги; два часа отдыха — самый сладкий отрезок со сном, пролетающий как секунда.
Сдача караула другой части — ещё то испытание. Особенно, если в журнале не была указана, скажем, спичка вместо шпиля у шахматного короля — это превращалось в серьёзную проблему.
На посту, в тишине, почти невозможно было не уснуть. Проверяющих опасались, но рисковали — прислонялись к чему-нибудь, а то и ложились. Сон был чуткий: при малейшем шорохе, караульный мгновенно оживал, готовый отразить «нападение».
Был случай: охраняя вещевой склад в осеннюю слякоть, я нашёл сухое место в углу. Воткнул под углом автомат, штыком в деревянную стену и улёгся на это импровизированное ложе — будь что будет.
Забавный эпизод произошёл у другого склада. Я дремал, привалившись к фонарному столбу, как вдруг услышал скрип снега. Вскинул автомат. В сорока метрах по охраняемой территории кто-то бежал. На окрик, откликнулся солдат из части, расположенной за забором: — Мы всегда тут ходим. Мы узнали друг друга. Вот так встреча! Это, был мой однокурсник по художественному училищу - Еськин. Пришлось его помиловать.


Пост у знамён

Особым испытанием, был пост номер один у полковых знамён в штабе дивизии. Пост считался почётным. Его доверяли только «отличникам боевой и политической подготовки», да и то не каждому. Ночью — два часа по стойке «вольно», под неусыпным наблюдением дежурных по штабу и по дивизии, сидящих друг против друга в своих кабинках и поглядывающих на часового через стекло. Настенные часы, висящие над входной дверью, расположенной как раз напротив поста, словно замирали. Автомат оттягивал плечо. Спасала хитрость: я приспособился незаметно облокачивать приклад на выступ застеклённого стеллажа со знамёнами.
Днём было легче: мимо шныряли офицеры и хоть приходилось выпрямляться по стойке «смирно» при их приближении - время проходило быстрее. О наряде на КПП, сказать ничего не могу — не довелось. Но, кажется, он был не самым тяжёлым: сиди себе в тепле, открывай ворота, проверяй пропуска и увольнительные.


Наряд по казарме

Наряд на тумбочку — тоже не из сложных. Стоя со штык-ножом, притороченным к ремню, дневальный принимал звонки из штаба, убирал прилегающую к казарме территорию, умывальник и туалет.


Наряд по штабу

Ещё один несложный наряд — дежурство в штабе полка. Два бойца во главе с офицером, по очереди сидели в комнатке у входной двери, за тревожным пультом с селектором. На рукавах — красные повязки с надписью «Дежурный писарь штаба полка». Они, также выполняли функции посыльных и имели свободный выход через КПП в офицерский городок. Литовцы, служащие в нашей части, смеялись над словом писарь. По-ихнему, оно означало остро-сексуальное мужское начало.
Как и на посту у знамён, полагалось быть в парадной форме. Знойным летом семьдесят первого года, китель буквально прилипал к спине — я выпивал до семи графинов воды за день. Командиры щеголяли в рубашках с короткими рукавами. Зимой другая беда — в дежурной комнате было холодно, а масляный радиатор почти не грел. Ещё одно мучение — четырёхчасовая смена за пультом. Под заунывные американские блюзы из встроенного радио и под сопение спящего офицера, дежурного бойца, неизменно клонило ко сну. Особенно, если смена приходилась на вторую часть ночи, которая была поделена между дежурными по четыре часа. При чём, отдыхающий, спал на столе в соседней комнате.


Наряд по кафе

А вот самый лёгкий и приятный наряд был в солдатском кафе. Мытьё посуды и полов, уборка со столов — необременительно. Особенно хорош был период, когда очередной призыв на Германию (ГСВГ) проходил карантин в наших Тоцких лагерях. Молодёжь с полными карманами родительских денег роилась в кафе — и не стоило большого труда раскрутить их на сгущёнку и печенье. Жаль, что таких нарядов, «вне очереди» не объявляли.


Короткое замыкание

В одном из первых нарядов на кухню, мы с приятелем, крутились по каким-то надобностям, непосредственно возле огромной электроплиты.
Неожиданно плиту закоротило и на мокрый пол посыпались снопы искр. В ужасе, что не доживем до дембеля, мы с приятелем сиганули друг за другом через окно раздачи в помещение столовой, под дружный хохот поваров.
Потом, так и не смогли вспомнить, как это у нас получилось. То ли «рыбкой» нырнули, а может вперёд ногами преодолели эту «полосу препятствий»?


Подвиг караульного

Наблюдая с караульной вышки за вверенным мне особо охраняемым объектом — складом боеприпасов, я обратил внимание на подозрительное стадо коров, трущихся у «колючки», огораживающей территорию. Одна из коров, напуганная собакой, рванула через ограждение и прорвав его, проникла на охраняемый секретный объект. Пастух попытался спасти «диверсантку» и сунулся было за ней, но был остановлен моим грозным окриком: — Стой! Стрелять буду! Поднятый по тревоге караул, выдворил нарушительницу за пределы территории.
В казарме, на вечерней поверке, я получил благодарность за бдительность — которая также, как и предыдущие семь благодарностей, не была, как положено вписана в военный билет. Вот и служи после этого!


Развёртывание

Я по-чёрному мёрз зимой. Любые зимние учения были для меня кошмаром — если только я не сидел в тёплой штабной машине в должности планшетиста, рядом с огнедышащей печкой-буржуйкой, заправленной брикетами. Больше всего, я страшился так называемого «развёртывания».
Наша дивизия была кадрированной (или, как шутили командиры, кастрированной), то есть сокращённой по составу. Например, в зенитном полку должно было быть четыре батареи, а у нас была всего одна. Соответственно и все остальные службы были урезаны в той же пропорции. Развёрнутые же части стояли только близ границ СССР. В случае тревоги, на нашу часть ложилась задача приёма мобилизованных из запаса.
Где-то под утро, мы по тревоге, неслись к вещевому складу. В ожидании прапорщика-завскладом, мы не менее часа, дрогли у запертых ворот, отбивая чечётку, вусмерть замерзшими ногами. Наконец, не спешный «прапор», пускал наш «Урал» к промёрзшему складу и начиналась погрузка. Мы грузили на борт огромную палатку, колья, буржуйку, стол со стульями и ещё какую-то мелочёвку. Работа разгоняла кровь, которая вновь застывала, когда мы, поверх этого барахла в открытом кузове, залегали с автоматами в обнимку и отправлялись в путь. Надо ли говорить, во что мы превращались не менее чем за час езды?
И вот оно — чистое поле. Окончательно скрюченные холодом, мы выбирались из кузова и стащив всё добро, принимались за установку большой, двадцатиместной палатки. Искры летели от забиваемых кувалдой кольев. К концу работы гимнастёрка под шинелью прилипала к телу, но сопли, выбитые из ноздрей, долетали до земли уже ледышками. Пока устанавливали буржуйку и раскочегаривали огонь, вновь замерзали. Но жар печки возвращал нас к жизни.
И вот подъезжал наш «заботливый» старшина, с горячей кашей в термосе и наконец -валенками. Я устраивался за столиком, записывать запасников, а санитар, ждал их, держа в руке мочалистую кисть, для дезинфекции прибывающих, вонючей жидкостью из ведра.
Издалека доносился треск автоматов. Наша пехота отбивала атаку условного противника. Часа через полтора, объявляли отбой — и всё закручивалось в обратную сторону. Снова поездка поверх свёрнутой палатки, снова негнущиеся ноги и скрюченные пальцы рук, и снова «оттепель» в теле при разгрузке у склада. Потом мчишься в столовую, где дожидался остывший обед из прокисшей капусты в супе и мёрзлой картошке на второе.


Военная хитрость

Летом, в карауле по охране склада боеприпасов, достаточно было одного вооружённого бойца на вышке. А вот зимой, когда «мороз крепчал», на этой огромной территории — периметром не менее километра — ставили двоих. Один топтал свою половину, а другой, ходил туда-сюда по своей. Пересекаться они могли только в торцевой части и покидать свою территорию по уставу не имели права. В ту ночь, встретившись с приятелем по службе, я рискнул пройти с ним по его территории, соблазнённый музыкой из его транзистора. Пройдя половину пути, мы увидели свет фар приближающейся машины.
Я рванул ко входу, рассчитывая опередить «проверяющего». Но не успел — он уже входил на мой пост. Вовремя притормозив, я пропустил офицера и украдкой двинулся за ним следом, придумав уловку, для объяснения моего отсутствия на вверенном мне посту. Скрип снега под его сапогами, скрадывал мои шаги. Подкравшись поближе, я заорал: — Стой! Кто идёт?! Перепуганный офицер, как выяснилось - мой замполит, в испуге повернулся и выпалил пароль.
Здесь началась настоящая комедия. На его вопрос: — Где ты был? — я нагло «лепил горбатого», утверждая, будто специально пропустил его, отрабатывая возможную учебную ситуацию по уставу. Похоже, он не особенно поверил, но уличать меня во лжи с последующим наказанием, ему было не с руки. Я был необходим ему, как художник, а не как арестант на гауптвахте. Дальше последовали вопросы по Уставу караульной службы и конкретно — по отражению нападения на пост. Мы стояли у специально вырытой ямы, куда, в случае атаки, караульный должен был спрыгнуть и отражать нападение. Представьте картину: яма, занесенная снегом, бруствер по грудь, а на мне длиннополая доха и автомат на коротком ремне, висящий на груди. При самой буйной фантазии, трудно было представить, как возможно отразить нападение в этих условиях. Это был бы прыжок, в снежную могилу. Но обсуждать эту проблему с проверяющим офицером, я не стал и он, пожелав мне удачи, отправился к моему соседу, где тот, был уже на чеку.


Легенда

Из призыва в призыв, в нашей части, переходила легенда о солдате, который откосил от армии следующим образом: он стал дотошно выполнять все статьи, прописанные в Уставах внутренней и караульной службы. Верхом идиотизма было то, что он отдавал честь дневальному и сержантам, мимо которых проходил в казарме по пятьдесят раз на дню. И, что особенно важно, проделывал это, как предписано уставом - переходя на строевой шаг, за пять метров до субъекта. В конце концов, его признали ненормальным и комиссовали по состоянию здоровья.
Я же, до сих пор помню, как сам, в первый месяц службы, встретив на дороге в автопарк полковника из штаба дивизии, тоже — по уставу — отбил за пять шагов строевым по пыльной дороге, отдавая честь. Как сейчас, вижу его изумлённую физиономию. Наверное, он Устав не читал. Или изрядно его подзабыл.


Надоело!

Всякие чудеса случались в советской армии. Один мой знакомый, самовольно оставил часть — за две недели до демобилизации (!). Понятное дело - его прихватили дома и арестовали. На вопрос следователя, почему он сбежал, когда его вскоре и так бы отпустили? Очаровательный ответ дембеля, ошеломил всех: — А мне надоело. И что вы думаете? Наверное, признав у него психическое отклонение - отпустили с миром. То есть — комиссовали.


День рождения

ерез полгода службы, я подошел ко дню своего рождения, особенно остро, ощущая несвободу. Мне, «салаге» и в голову не пришло, как-то отметить это событие. Но мой ушлый приятель, из тех, кто был вытурен из военного училища и обязан был отслужить год в армии, узнав о событии, оживился и ринулся в соседний медицинский кабинет, в надежде поживиться спиртом. Вернулся он — «несолоно хлебавши». Его грустный взгляд упал на флакон с пиненом (разбавителем масляных красок). Принюхавшись к содержимому, он подскочил: — Спирт! Щас очищу! Где соль? Соль нашлась, но фокус не удался. Огорчённый вторично, он отправился в умывальник, чтобы вылить содержимое. Через минуту он примчался назад с криком: — Эврика! Что не смогла сделать соль, сделала простая вода.
Как бы мне не хотелось пить эту гадость, но первый свой День рождения в армии, пришлось отметить!


Приработок

Мои два рубля и восемьдесят копеек, получаемые рядовыми, еле хватало на сигареты и на пару посещений солдатского кафе. Я вспомнил о своих навыках в карикатуре и послал в окружную газету «За Родину», пару картинок на армейскую тему. Их мгновенно напечатали — по пяти рублей за штуку.
С этим, дело дальше не пошло: что-то не грела армейская тема. Тогда я сочинил два рассказика, которые с большими редакционными правками были тоже напечатаны. Далее, тоже не пошло - не доставало идей. Тогда я нашёл безошибочный ход. На манер боевых листков, я стал писать репортажи о своих сослуживцах, прикладывая их изображения, срисованные тушью и пером с их фотографий.
Думаю, что командир части видел мои публикации и выделяя меня из всего состава полка, не позволял себе обращаться ко мне как принято — «рядовой Валиахметов», а более почтительно — «товарищ Валиахметов».


Комиссар «Жюв» и спорт!

За пять минут до отбоя, в мою оформительскую коморку при казарме, влетел встревоженный замполит, по прозвищу «Комиссар Жюв», с приказом, изготовить к утру плакат для спортивной площадки. С собой он притаранил лист трёхслойной фанеры, размером полтора на полтора метра. На Луи де Фюнеса он смахивал своей внешностью, да и экстравагантные манеры роднили его со знаменитым французским комиком.
К утру плакат был готов. Вдвоём с комиссаром, мы выволокли еще не просохший плакат на Божий свет и там, завидев поодаль пресловутую комиссию по проверке оформления спорт площадок, мой шеф, стал разворачивать плакат в их сторону — дабы они узрели наши усердия ещё издали. На его счастье, проверяющие до нас так и не дошли.
А вечером, я обнаружил своё произведение валяющимся на земле, засыпанное песком и отпечатками солдатских сапог.


Комиссар «Жюв» и шапка!

В советской армии, как я слышал, был заложен один процент законной смертности. И в этот процент, попадали не только солдаты, но и офицеры.
Один из таких случаев произошёл на зимних стрельбах в Казахстане. Капитана из казанской части, насмерть придавило машиной при манёвре. И в этой трагической ситуации наш замполит, подтвердил абсолютное сходство с персонажем великого комика «Комиссар Жюф», который влетел в комнату, где мы сидели в ожидании его лекции о международном положении и с размаху шмякнув о стол мокрую шапку, да так, что разлетелись брызги, воскликнул: - Ещё один труп!
Почему «ещё»?
На прошлогодних стрельбах погиб наш комбат: возвращаясь из поселковой бани, он попал в пургу, сбился с дороги и замёрз насмерть.
Кстати сказать, во время зимних метелей, мы из казармы, ходили в туалетное помещение, расположенное на улице, по протянутой верёвке.


В командировке

Лелеемая мечта солдат - попасть в командировку. Наконец и меня, с пятью сослуживцами отправили гражданским поездом на наш полигон в Казахстане — подготовить палаточный лагерь к приезду основного состава полка. Установив палатки и послав куда подальше приставленного к нам «лейтёху» из другой части, мы слонялись без дела и отсыпались.
Разведав поблизости мелкую речушку, мы задумали порыбачить. За неимением рыболовных снастей, были придуманы крючки из стальной проволоки, которые прицепили к тонкой бечёвке и по утру, отправились на место. Припасённые мякиши хлеба в качестве наживки не сгодились. Мелкая рыбёшка, которая как будто ждала нас и так бросалась на голый крючок, так что оставалось вовремя подсечь, и схватить её на покатом бережку, куда она шмякалась, описав дугу по воздуху, и трепыхаясь норовила ускользнуть на родину. Таким образом, мы наловили порядка пол сотки рыбешек неизвестной нам породы и засолили её в солдатском термосе. Поутру, развесили её на колючей проволоке, которой был огражден импровизированный автопарк, для просушки.
Между тем, на станцию Донгуз, прибыл эшелон с нашей боевой техникой. Пока шла разгрузка, комполка — подполковник Бойко — примчался на «бобике» в расположение лагеря для проверки готовности. Со слов караульного в автопарке, наш «кэп», увидев серебрившуюся на солнце тарань, деловито собрал в свою фуражку половину улова и ушёл, бросив на ходу караульному: — Убрать!
Добрый он был, наш «слуга царю, отец солдатам».  А вечерком, мы вкусили гражданского деликатеса. Жаль, что без пива.


Дорога жизни

После новогодней ночи, на утреннем построении, длинный нос старшины Левченко уловил запах перегара, исходящий от старослужащих. Без лишних слов, он отправил наше отделение «похмеляться» — расчищать от снега и льда «дорогу жизни», которая вела к столовой. До обеда, ломами и лопатами, мы отдолбали свою половину. Вторая половина была за танковым полком и осталась девственной. Таким образом, на стыке образовался перепад высотой порядка двадцати сантиметров.
Прелесть этого перепада, мы почувствовали в первый же поход в столовую. Первые ряды строя, преодолевали возникшее препятствие, тогда как шедшие за ними и не видевшие подвоха, спотыкались и матерясь, дружно валились на впереди идущих. Со временем, бойцы приноровились. А вскоре, уж и весна накатила. Проблема растаяла.


Новые сапоги

В начале семидесятых, Советская армия переходила на новую форму одежды. В отличие от гимнастёрки, новый китель застёгивался на пуговицы, что позволяло снимать его не через голову, как прежние гимнастёрки, а расстёгивать, тем самым уменьшая риск заражения солдата, химическими и радиоактивными веществами.
Вдобавок, моей части повезло испытывать сапоги нового образца, которые отличались от грубой «кирзы» более мягким кожзаменителем и неким изяществом. У них были обрубленные носы и тонкие голенища, позволяющие легко сминать их в залихватскую гармошку. Каждые три месяца приходили спецы и проверяли износ подошвы и каблука. «Старики» нещадно тырили их у «молодых», к своему дембелю.
Тем не менее, все два года мне удавалось форсить в них — на зависть бойцам из других частей. В дополнение к сапожкам, мы ушивали галифе, в добела отстиранном х/б, с подшитым красной материей подворотничком и уменьшенными погонами, с пластиковыми вставками. Без них погоны выглядели как пришитые заплатки. И наконец, выгнутая бляха ремня, до блеска надраенная пастой ГОИ, выгодно отличала старослужащего от «зелёного салаги». Таким образом мы по своему разумению исправляли убогий дизайн совковых модельеров.
Особым шиком, было носить гимнастёрку старого образца, которая была ещё в ходу. Наш бравый командир части, озирая пёстрый строй на утреннем разводе, не без удовольствия восклицал: — Ну, гусары!


Танковая форма

На зимние стрельбы, куда нас в теплушках отправляли на целый месяц в продуваемые ветрами казахские степи, нам выдавали танковую амуницию. Тогда ещё я подумал о том, что у прочих войск нет нормальной тёплой одежды, в которой можно было бы выдерживать ветра и морозы, находясь возле зенитных орудий по пять часов и попеременно греясь у выхлопной трубы. Всё было замечательно, кроме одного — в туалете (извините за подробности) не было возможности нормально присесть. Толстые ватные штаны не давали возможности согнуть колени даже наполовину.
Вот такой прикол!


Брикеты

Во всех случаях — на различных зимних учениях или при поездках в теплушке до места этих самых учений — для растопки «буржуек» использовались брикеты. Из чего они сделаны, я до сих пор не знаю, но, нехотя разгораясь, они в конечном итоге давали хороший жар.
Специфический запах дыма от них, я запомнил на всю жизнь и нередко, проходя возле железной дороги, и уловив этот запашок, моё сердце наполняется умиротворением.


Мошка

С аптекарской точностью, на территории нашей дивизии и её окрестностях, с первого июня, и до конца месяца, откуда ни возьмись появлялась мошка. Её было так много, что на расстоянии десятка метров предметы и люди были трудно различимы. Все ходили с веточками, отмахиваясь от них, а в карауле просто эта веточка втыкалась под пилотку перед лицом, чтобы иметь возможность хоть как-то дышать.
Как нарочно, в это время стационарная столовая, закрывалась на ремонт и мы, питались на улице из походной кухни. Сколько мы съели там этой мошки — не хочется даже вспоминать. Никто из офицеров не мог внятно сказать, что это было.


Картёжник

Как художника, меня прихватили командиры, для работы на картах. Особенно, я полюбился начальнику штаба майору Мухамедзянову. На всяких штабных учениях требовалось при помощи циркуля наносить на карте так называемые «яйца» — зоны обстрела «супостатов» нашими зенитками. Обязательным было красиво подписать плакатным пером заголовки. Все художники наперебой изощрялись в каллиграфии. Забегая вперёд, скажу, что со временем округ запретил эти красоты, ограничив написание заголовков, только простым рубленым шрифтом.
Майор мучил меня, задерживая в штабе до часу ночи. Наш альянс закончился, когда, обвинив меня в том, что я размазал по карте ещё непросохшую тушь, он не заметил, что виноват был сам — я показал на перепачканный рукав его шинели. После того, я был изгнан и навсегда лишён его покровительства. Этот карьерист, был грубым и некрасивым. Его большие собачьи брюлы, разглаживались только, когда он звонил домой жене. Его хриплый голос, становился притворно-елейным и было непонятно – толи он действительно так любил свою жену или притворялся передо мной.
Иногда меня отправляли работать на картах в штаб дивизии, а однажды и вовсе «продали» на учения в соседний полк. Я поехал налегке — за что поплатился, когда на обратном пути, какая-то падла швырнула под офицерский автобус, где я тоже находился, гранату со слезоточивым газом. Офицеры тут же облачились в противогазы, а я сидел и плакал, прижимая к глазам пилотку, политую водой из фляги.
Командиры обленились до того, что не утруждали себя, нанесением малейшего штриха, фломастером на карте. На летних учениях, я, изнывая над очередной схемой «зенитной обороны», уловив момент, потихоньку сваливал в тенёк под ближайшее дерево и засыпал. Просыпался, от постукиваний лейтенантским сапогом, по моей подошве. Меня требовали обратно. Это повторялось не раз.
Надо отметить, военные карты были потрясающими: на них были обозначены даже колодцы и заброшенные сараи. А когда я впервые увидел карту всего СССР, был потрясён детализацией и наличием не только крупных городов, но и разновеликих поселков. Доходило до того, что офицеры просто оставляли меня наедине с картой, чтобы я сам выстраивал правильную оборону.
Но самый кошмарный эпизод, произошёл на очередных летних учениях. В штабной машине, обливаясь потом, я колдовал над картой. Была ночь, над столом горела лампа Ильича, степь вокруг дышала зноем, остывшей к ночи, но не ниже, чем до тридцати градусов. И меня посетила не самая умная мысль: я открыл маленькое окошко — глотнуть воздуха. Что тут началось! Все виды ночных бабочек и прочих летучих тварей, населявших степь, рванули на свет. Они бились о мою голову, вились вокруг лампы, обжигались и плюхались на карту, ползая по непросохшей туши и оставляя немыслимые разводы. В конце концов, я оставил карту и сбежал на улицу.
На моё счастье, о карте потом никто не вспомнил.


Без снов

«Солдат спит – служба идёт». Кто не знает этого присловья? Ах, если бы так, но как раз, солдатам много спать не приходится. Мало того, что часть сна пожирают наряды, ещё и сами солдаты, не редко засиживаются после команды «отбой», то в каптёрке за чаем, а то и как в моём случае, у меня в мастерской, за письмами или печатанием фотографий. Как-то я посчитал, что за время службы, на сон пришлось не более пяти часов в сутки. Хронический недосып сказывался на состоянии бойцов, которые, как только выдавалась возможность, засыпали в любом месте и в любой позе: стоя, сидя и даже в походном строю.
Я удивлялся, как может быть боеспособной, такая сонная армия. Позже, в различных военных мемуарах, я вычитал, что действительно, Советские войска, были измучаны постоянной бессонницей и еле передвигали ноги.
Мы же, добравшись до койки, мгновенно засыпали и так же мгновенно просыпались по команде «подъём». Ни до, ни после сна, мы не видели сновидений. Им просто некуда было поместиться. Помню только, что я, оттягивал засыпание, как можно на дольше, чтобы насладиться предвкушением засыпания. Увы, больше минуты, я выдержать никогда не мог.


Юмористы

В любой среде, приятно находиться с компании людей, с чувством юмора. Один случай,  всегда вспоминаю с улыбкой. Перед своим дембелем, промелькнул один весёлый грузин, который, стоя дневальным на тумбочке, снимал трубку телефона, при звонке из штаба и неизменно произносил: - Рядовой Чиримов, один конца провод слушает!


Генерал

Престарелый генерал из Округа, посетивший с очередным визитом нашу воинскую часть, заперся с начальником штаба в его кабинете. Понятно, что они там наклюкались и в какой-то момент мне, сидевшему за пультом в качестве дежурного по штабу, пришлось наблюдать забавную сценку: из шумно распахнувшейся двери их убежища, выскочил майор и топая сапогами, устремился ко мне с криком: — Сигарету генералу! Вслед за ним, пошатываясь, выдвинулся и сам генерал, подняв руку с растопыренной клешнёй, в ожидании курева.
Кстати сказать, начальник штаба не зря обхаживал генерала. Через пару лет, он был переведён в Округ, на полковничью должность.


Собрание

Каждые полгода, в части устраивали отчётно-перевыборное собрание, когда отменялась воинская субординация и на равных, коммунисты и комсомольцы, могли обсуждать достижения в боевой и политической подготовке. Тем не менее, в президиуме сидели сплошь партийные офицеры во главе с куратором нашей части — престарелым генералом из Приволжского военного округа. А в зале, члены ВЛКСМ, то бишь комсомольцы из сержантского и рядового состава.
За отдельным столиком у стеночки, располагался я — рисуя карикатуры по темам докладчиков. В перерывах, рисунки напрасно развешивались на стене. К ним никто не подходил.
Преодолев сопротивление замполита, я настоял на своём праве выступить с докладом, который накропал накануне вечером. После всех победных реляций докладчиков, дошла очередь и до меня. Текст, который я, волнуясь стал читать, ошарашил президиум. В моей речи, говорилось о разнообразных недостатках в части: об угнетении солдат, об отсутствии необходимых занятий по боевой подготовке, чрезмерных земляных работах, дефиците личного времени и редких увольнительных по выходным.
Слева, со стороны президиума, послышался негодующий ропот и шиканье: - Что он говорит? Уберите его! И тут же мой «любимый» лейтенант, сидевший рядом, стал тянуть  меня за ремень, стаскивая с трибуны. Наивный! Я мёртвой хваткой вцепился в трибуну и дочитал крамольный текст, под гробовое молчание трусливой солдатской массы.
Мой армейский друг, дежуривший в тот день по штабу, позже рассказывал, как ввалившиеся после собрания офицеры громко возмущались: — Ну, Валиахметов! Ну, удружил! — сокрушался командир части. — Сгною в нарядах! На кухню! На кухню! — злобствовал начальник штаба.
И позже, нередко до меня доносился его голос, неизменно вопрошающий: — Где рядовой Валиахметов?! Он на кухне?! Но, не тут-то было. После пары нарядов вне очереди, от остальных, меня спасал замполит, которому, я всё же был нужнее — в качестве художника.


Побег в госпиталь

Недружелюбными, в армии бывают не только сослуживцы, но и офицеры. Что уж им, казалось бы, бодаться с подневольными? Но если покопаться — всегда найдётся мотив для неприязни.
Один из таких моих гонителей, был лейтенант срочной службы Кульков. Я допускаю любые антагонистические отношения между людьми, но не приемлю, когда для мести используется служебное положение.
Вот показательный случай такого отношения ко мне. С направлением в госпиталь, меня выписали из лазарета на операцию по удалению гланд. На подходе к казарме, я наткнулся на этого «летёху», который проводил строевые занятия. Он немедля поставил меня в строй, игнорируя моё направление из лазарета. «Да пошёл бы ты», - подумал я и улучив момент, когда он отвлёкся, я рывком преодолел расстояние до спасительной казармы — и в течение дня избегал встречи с ним.
Чуть позже, крадучись, я пробрался в штаб, где в канцелярии оформил проездные документы — и был таков!
В госпитале
Всё детство, я страдал простудными заболеваниями, но наотрез отказывался удалять свои вечно воспалённые гланды. В армии меня таки прижало: появилась стойкая температура, после чего «консилиум» врачей в дивизионном лазарете постановил отправить меня в госпиталь на операцию.
И всё это, я только к тому, чтобы живописать два смешных момента. Первый — когда я вошёл в кабинет, а хирург в белом халате, забрызганном кровью, как у мясника, указал мне на кресло у стены, на которое я должен был сесть. Если впечатление от халата врача было просто неприятным, то впечатление от белой стены за креслом повергло меня в изумление. Она тоже была забрызгана кровью! Второй - а вернее — первый по времени — смешной момент случился с моим сослуживцем, который делал туже операцию передо мной. Когда он вышел из кабинета, а я к нему только направлялся, моим вопросом было: — Ну как? Он показал мне большим пальцем вверх, попытался улыбнуться — и, о боже! — предательская кровавая слюна вытекла из его рта и ниткой потянулась вниз.
Не могу забыть того военного хирурга, который уроним тампон мне в горло и добывая его, навсегда повредил мои голосовые связки. Теперь, когда я беру высокие ноты или наоборот хриплю, то неизменно закашливаюсь.


Побег в отпуск

Пожалуй, самое просторное помещение в казарме, в сравнении с теми, которые отводились под учебные кабинеты, принадлежало, так называемой ленинской комнате. На момент моей службы, её оформление оставляло желать лучшего.
К тому времени, в части появился молоденький лейтенант — комсомольский работник, помощник замполита. Приближался дивизионный смотр ленкомнат в полках дивизии. Почесав затылки, мы с комсомольским вожаком пришли к выводу, что устаревшие стенды нужно решительно поменять и под его ответственность устроили настоящий погром.
Командир части, дал добро на обновление и освободил меня от службы на весь период оформления.
Под завершение работ явился «сам» — в сопровождении офицерской свиты, среди которой был и мой ненавистник — комбат Кульков. Работа близилась к финалу. На стуле стоял уже готовый портрет Ленина, выполненный сухой кистью. Похоже, командир не ожидал от меня таких способностей — портрет явно, его восхитил.
Не в силах отвести глаз от мастерски выполненной головы Ильича, он громогласно объявил:
— Товарищ Валиахметов! — Закончишь за неделю — получишь семь суток отпуска!
Это был щедрый посул, тем более что в отпуске я уже побывал. Конечно, я подналёг, прихватив для работы и ночные часы.
Комбат всячески противился моему отпуску и заваливал нарядами. Всё же, тайком от него, мне удалось оформить в канцелярии проездные документы — и улизнуть из части.


Лейтенант Кульков

Неприязнь лейтенанта Кулькова ко мне, возникла не на пустом месте. При распитии сухого вина с друзьями-сослуживцами в одном из учебных кабинетов казармы, к нам непрошеным гостем вошёл лейтенант. Перекинувшись парой ничего не значащих, дежурных фраз, я — будучи старослужащим — посмел предложить ему выпить. И получил согласие.
Затеялся разговор, о тяготах службы и расслабившись от доверительного тона беседы, я ляпнул, что по-настоящему он службы «не нюхал», потому что не живёт в казарме. А такие откровения даром не проходят.
С этого момента, лейтенант мстил мне за «оскорбление» и всюду, как только мог преследовал меня и не давал покоя. А ведь он был, как и мы призван на два года после института и не являлся строевым офицером. Одним словом – говнюк!


Вино во фляге

В супер-жаркие летние месяцы семьдесят первого года, всё, что было внутри и за пределами «колючки», плавилось под солнцем. Температура доходила до пятидесяти градусов в тени. Солдатам и офицерам было предписано не застегивать верхнюю пуговицу и носить на ремне флягу с водой.
Временно исполняя должность почтальона, я имел свободный выход в офицерский городок. Купив в гастрономе сухого белого вина, я наполнил им свою флягу.
Концовка этой прелестной истории оказалась примитивной до безобразия. Мой «любимый» лейтенант Кульков, попросил у меня попить, поскольку его фляга опустела. Ему понравилась моя «вода» — и без лишних слов он произвёл обмен.
А я, в очередной раз понял справедливость армейской мудрости: «Держись подальше от начальства!»


Учения в лазарете

Надвигались зимние учения, с выездом в завьюженное чистое поле. Я был ужасно мерзлявым — от холода у меня опухали пальцы. Безуспешно демонстрируя эти сосиски своему замполиту (Комиссар Жюф), я умолял освободить меня от участия в учениях.
Я был в ужасе от перспективы, таскать сведёнными от холода руками, палатки с кольями и ехать, лёжа на них в открытом кузове «Урала», дубея на ветру. Я искал выход.
Простуда была одним из способов откосить. Три круга по плацу и я, изрядно вспотев, устроился на подоконнике настежь открытого окна в своей мастерской, в надежде заполучить вожделенную температуру. Увы! Поутру я даже не чихнул.
Тогда в моём креативном мозгу созрел новый, остроумный план. Дневаля на тумбочке, я позвонил в лазарет с предложением: — Не нужен ли вам художник? Ответ был лаконичным: — Приходите.
Встревоженный замполит, в моём присутствии выспрашивал у главврача, чем это я таким заболел. Нелепый диагноз, очевидно выдуманный, вызвал у него сомнение, но за нехваткой медицинских познаний, он был сокрушён и ушёл обиженным.
Это был оазис в промёрзлой пустыне — с белоснежными простынями, вкусной едой и компотом «на третье»! Конечно, пришлось поработать над стендами, но валяние в тепле, с лихвой всё окупило.


Шахматный турнир

В один из переездов на летние стрельбы в Казахстан, где располагался наш зенитный полигон, мы двое суток тащились в эшелоне — с техникой на платформах и личным составом, размещённым в «теплушках» для перевозки скота.
По рассказам бывалых солдат, на узловой станции в Оренбурге, можно было разыскать вагон, в котором перевозились бочки с вином из Молдавии. Посланные разведчики обнаружили «Мишку», так называли таких перевозчиков в одном из грузовых составов. Наиглавнейшей задачей, было отвлечь приставленного к нам капитана по фамилии Жалдак. Мы придумали «ход конём» и предложили капитану провести шахматный турнир. Турнирная сетка, по нашему хитроумному плану, была составлена таким образом, чтобы капитан постоянно оставался при деле.
Пользуясь его занятостью, мой приятель, рядовой Козлов, всучив «Мишке» собранную у группы заговорщиков необходимую сумму, забравшись под вагон, наполнил пол армейского термоса дарами Молдавии, через шланг, просунутый в дырку, на полу теплушки. Рассчитавшись и на счастье, никем не замеченный, он спрятал драгоценную ёмкость в РЛС (радиолокационная станция).
Алюминиевый чайник, предусмотрительно наполненный вином, был пристроен на открытой платформе, примыкающей к нашей теплушке. Когда состав тронулся, мы уже находились там и на встревоженный зов капитана успокаивали его: — Да здесь мы! За следующие пару часов перегона, наш чайник был опорожнён.
На следующем полустанке, мы вернулись в теплушку и дотошный капитан, заподозрив неладное, заглянул на покинутую платформу, где обнаружил улику. На его требование выдать «винный погребок», мы прикинулись шлангами и тогда он приступил к следственно-розыскным действиям. Понятно, что кроме как в РЛС, спрятать зелье было негде и там в нашем присутствии капитан устроил обыск. В последний момент, он обратил внимание на моё «сиденье» — оказавшееся тем самым заветным термосом, который я, насколько мог, старался прикрыть своим задом, от «вездесущего ока».
Состав тронулся вновь. Капитан устроил в теплушке летучее комсомольское собрание и предложил членам ВЛКСМ, осудить наше неуставное поведение. И молодые комсомольцы, промямлили свои осуждения в адрес преступников. Подытожив, капитан вынес приговор: — Вылить!
Ночной состав набирал скорость. Аромат выплеснутых под откос остатков вина, встречным потоком воздуха, был заброшен в теплушку. Старослужащий, известный в части выпивоха, отдыхавший на полатях после наряда, встрепенулся, привскочил и втянув носом знакомый запах, забеспокоился: — А что это?  Что?!


Самоволка

За пару лет, проведённых в армейской неволе, в самоволку, я ходил только раз. В очередной поход за винцом, в соседнюю деревню, вызвался я — дабы показать, что тоже не промах. Меня обрядили в гражданскую одежду, припасённую кем-то в каптёрке и воспользовавшись имеющимся проходом через «колючку», я выскользнул в вечернюю темень. Три-четыре километра до магазина, я прошёл никем не замеченный.
У прилавка в магазине — и это был шок для меня, толкались сплошь прапорщики. А я — подозрительно коротко стриженный, в несуразной «гражданке» — был уверен, что вот-вот схватят и распнут. Обошлось! Моя бритая персона не привлекла ничьего внимания.
Получив искомое, я двинулся в обратный путь. Уже на подходе к родной «колючке», мне померещилось, что справа в далеке, замаячили три силуэта идущие в мою сторону. Никто кроме патруля в это время не мог обходить территорию части. Я рванул влево и добавил к своим уже пройденным трем километрам еще парочку, обежав вокруг, до всегда открытых ворот и взмокший, благополучно пробрался в казарму, к ожидавшим меня друзьям.


Первая батарея

В армии, я столкнулся с очередной людской подлостью. Стоило моей «крыше» - замполиту, уйти в отпуск, как мои злопыхатели из офицерского состава, мигом перевели меня из интеллигентной батареи управления, в первую развёрнутую батарею и «посадили» на пушку, заряжающим.
Тут же старшина этой батареи, который всё время выпрашивал у меня то гвозди, то резину, резко переменил своё отношение ко мне. Забегая вперёд, скажу, что на моё счастье, этот кошмар длился не более месяца. Торжество старшины оказалось недолгим: командир части освободил меня от службы для оформления ленинской комнаты. А значит — и от утренних зарядок, нарядов, строевых, политических и других учебных занятий.
В первый же день моей относительной свободы, я нежился на койке после команды «подъём». Когда старшина с перекошенным от возмущения лицом стащил с меня одеяло, я, внутренне злорадствуя и чувствуя собственную неуязвимость, заявил «куску», что освобождён от службы приказом командира полка и пошёл типа ты на фиг.
По завершении оформительских работ в ленинской комнате, появился мой спаситель — замполит и вернул меня в моё прежнее отделение. Но треснутые отношения со старшиной, так и не склеились до самого дембеля.
А гвоздей, я ему больше не давал!


Эпидемия

На летних стрельбах в Казахстане, где съехалось немало зенитчиков из разных дивизий нашего округа, неподалёку проходили трёхмесячные сборы студентов какого-то ВУЗа. Надо сказать, что летние месяцы семьдесят первого и семьдесят второго годов были аномально жаркими. Градусник показывал пятьдесят в тени и в карауле, в нарушение Устава, спали во дворе — раздевшись до трусов.
По слухам, именно студенты были повинны во вспышке дизентерии, которая стремительно начала распространяться среди всех участников стрельб. Из районного городка Донгуз, к нам зачастили медики и спецмашины для прожарки обмундирования. Медики, в сопровождении комбата, ходили вдоль неглубокой траншеи — позади восседавших над ней солдат — и наблюдали за процессом, чтобы выявить заболевших.
Почувствовав некий беспорядок в кишечнике, я воспользовался советом моего друга и заваривал себе какую-то укрепляющую полевую травку. Уж очень не хотелось попасть в поселковую больницу. И всё же я попался — как «носитель» — и залетел-таки в это медучреждение.
Я зря боялся. Как оказалось, это был настоящий подарок судьбы. Лечение сводилось лишь к приёму таблеток. Целыми днями мы валялись на койках, вкусно ели и пили компот. А пока «копроеды» с утра до вечера резались в карты, я отрывался чтением, раскопав в больнице несколько томов Доде.
На долю жалкой кучки, не заболевших бойцов нашей части, выпала тяжёлая миссия — погрузка военной техники на платформы для отправки в расположение родной дивизии. А мы, заражённые, как белые люди, вернулись в часть гражданским поездом — в очередной раз вдохнув глоток свободы. Спасибо студентам!


Отставшие

Одним из летних учений в дивизии, был марш техники, нацеленный на закрепление навыков водителей, езды в колонне. Наш штабной «Урал», в котором, кроме меня находились ещё два сослуживца, тащился в самом хвосте этой процессии. Из-за небольшой поломки, наш водитель притормозил на обочине. Разобравшись с проблемой, мы тронулись догонять колонну, но было поздно - наших и след простыл!
Сначала мы выспрашивали у местных жителей, проходила ли здесь колонна? Ответы их ничего не проясняли: кто-то видел, кто-то путал, кто-то отмахивался. В конце концов, мы плюнули на это дело и стали кататься сами по себе — останавливаясь у сельских магазинчиков, затариваясь печеньем и лимонадом. Так мы прокатались весь день. И когда уже стемнело, вдруг услышали рёв моторов, и увидели свет фар — настигающей нас, колонны. Мы по-быстрому съехали с дороги, потушили фары и укрыли наш «Урал» во мраке глубокой насыпи. Пропустив колонну, мы аккуратно выбрались обратно и пристроившись в хвост, благополучно завершили свои учения.


Не слушаю!

Ещё со школы, я проявлял себя как юморист-любитель, за что нередко нарывался на замечания учителей. В армии тоже изгалялся, как мог — при каждом удобном случае. Особенно, забавлял своих друзей-однополчан, когда на приказ офицера, вместо того чтобы ответить, как положено: — Слушаюсь, товарищ майор! — Я произносил скороговоркой: — Не слушаюсь! И уходил с самым серьёзным лицом.


Покаяние

В нашей части, время от времени появлялись курсанты военных училищ, которые по разным причинам, отчислялись и тогда их отправляли служить «срочную», сроком на год. Люди попадались самые разные. Один из таких, стал на целый год, моим хорошим другом. А вот другой, бывший суворовец, пугал всех своей свирепостью. Он, постоянно бегал по казарме со свирепым лицом и в матерных выражениях, угрожал всем, суровыми карами. Мне было проще избегать его, скрываясь в своей мастерской, где я часами трудился над заданиями замполита по наглядной агитации.
Но однажды, я столкнулся с ним в казарме. Он приказал мне: — Пошли со мной! Я, в тревоге, поплёлся за ним. Он повёл меня в кабинет электротехники, усадил за стол. Затем достал посылочную коробку, вытащил оттуда шмат сала и кусок чёрного хлеба, порезал на кусочки и пододвинув ко мне, коротко бросил: — Ешь!
Что подвигло этого некрасивого, круглолицего татарина, пышущего злобой на весь мир, на такой поступок — осталось для меня загадкой. Одиночество? Может быть. А может — потому что и он, и я были одного роду-племени? Во всяком случае, с той поры, я всегда стараюсь увидеть в плохом человеке хорошие черты.


Армейский торт

В моё время, в армии кормили ужасно. Щи — из гнилой капусты, картошка — обильно смешанная с мукой, тянулась с ложки по пути ко рту, а редкие котлеты на ужин, казались событием. Поэтому, даже короткий визит в солдатское кафе, где стакан сока с коржиком, полностью отбивал желание ходить на обед и ужин.
Но настоящее чудо, происходило в завтрак. Горячий чай в металлической кружке, который надо было выпить за пять минут, можно было остудить только одним способом — бросить в него ледяной кружочек масла. Поверьте - чёрный хлеб с кусочком колотого сахара в прикуску и запиваемый масляным чаем, давал абсолютное вкусовое ощущение бисквитного торта.
Что это было? Возможно, в сравнении от прочей невкусной пищи? Не верите? Попробуйте сами!


Неудавшийся офицер

В конце службы, в мой кабинет-мастерскую заявился замполит и сообщил, что он «засунул» меня на курсы младших лейтенантов. У меня «в зобу дыхание сперло». Все два года службы, я был унижен положением рядового, получал копейки и подчинялся всяким дуракам-сержантам, очевидно, менее интеллектуально развитым, чем я. К слову, тот же «Комиссар Жюв», прежде сам препятствовал моему продвижению в младшие командиры — то есть, в сержанты. Моё тщеславие взыграло! Я уже представлял, как приеду домой и предстану перед мамой, офицером. Увы! Через пару дней, тот же замполит сообщил, что для курсов у меня нет аттестата зрелости за 10-й класс.
Только спустя годы, я сообразил, что у меня на тот момент, было десятилетнее образование. Его, я получил после первых двух курсов учебы в Уфимском педучилище. Достаточно было лишь позвонить в Пензенское училище, где я учился в группе десятиклассников и запросить справку - всё бы сложилось иначе.
Один плюс — впоследствии, меня не таскали на всякие дурацкие сборы.


Дембель

Вот и подошёл к концу, срок моей службы. Я перешил бушлат, по принятой дембельской моде: спустил пониже хлястик, вставил пластик в погоны — чтобы не выглядели заплатами на плечах. С помощью ваксы и утюга, придал солдатским ботинкам модельную форму, а выгнутую пряжку ремня, надраил до зеркального блеска пастой ГОИ. Попрощавшись с сослуживцами, весь при параде, я отправился в штаб.
У штаба урчал «Урал», готовый отвезти группу дембелей на станцию. А в штабе шёл небольшой шмон, с претензией на «строевой смотр» и торжественное прощание. Докопались только до одного чудака-казаха — ему пришлось доказывать, что новую шинель он не украл у молодого, а сшил в ателье за свой счёт. Меня же тем временем позвал в свой кабинет новый замполит, недавно переведённый в часть. Цель была проста — попытаться вытянуть из меня информацию о внутренних нарушениях, сделать стукачом. Фокус не удался. Настроение испортилось.
Наконец, мы уехали на станцию — и вскоре сели в поезд. В пути без приключений не обошлось. В какой-то момент по вагону завозились какие-то незнакомые дембеля — оказалось, они отлавливали парня, который приставал к молодой женщине с грудным ребёнком. Не помню, поймали его или нет, но двое бойцов — и куда уж без меня — сошли с поезда на её станции, чтобы проводить до дома. В доме, встревоженной мамаше, женщина объяснила, что к чему — и нас троих, оставили до утра, постелив на полу. В избе пахло свежей попойкой, но хозяйка-скареда, не предложила нам за труды даже по пол стаканчика.
По пути домой, я решил навестить сослуживца, уволившегося, за полгода до меня и проскочил до Куйбышева (Самара). Встреча получилась вялой. Я вспомнил и другой подобный эпизод — как заезжал к сослуживцу в Оренбурге после госпиталя. Тоже было тягостно. Похоже, отслужившие не хотели возвращаться к прошлому, сыпать соль на свежую рану и не видеть кого-либо из недавних товарищей.
После встречи с товарищем, когда я маячил на привокзальной площади в ожидании поезда, до меня докопался патруль. Из всех неуставных деталей в форме, начальник патруля зацепился за ремень — точнее, за выгнутую и сверкающую на солнце пряжку. Грозился отправить на гауптвахту, а затем велел вернуть пряжке её первобытный вид. Согнуть — оказалось просто. А вот разогнуть — не вышло. Я только поцарапал всю эту красоту. Не знаю, почему, но начальник патруля в итоге меня отпустил, бросив напоследок: — Больше не попадайся мне на глаза.
Таким был мой, долгожданный дембель!


Барселона, 2019–2025