Галочья гора

Отцу

Если забраться на большой зеленый холм и пройти приютившееся на нем старое сельское кладбище, то можно очутиться на выжженном поле. Здесь когда-то росла рожь, потом выращивали корм для скота, а потом поле превратилось в сухие острые кочки, по которым, когда идешь, то больно подворачиваешь ноги. Преодолев грязное, некрасивое поле, оказываешься один на один с темно-зеленым прохладным лесом. Долго стоишь и разговариваешь с ним. А вековые сосны приветственно кланяются тебе, шумя своими вершинами, словно приглашают в гости.

В лесу действительно прохладно и одиноко. Пустынно. Даже страшно. Я иду по тропинке, и мои щиколотки щекочет мокрая трава. Наконец тропинка заканчивается, я оказываюсь в лесу, и над моим ухом пролетает первый комар. Я устраиваюсь на поваленном дереве, качаюсь, пробуя его на прочность, и вдыхаю густо наполненный кислородом воздух. Сквозь вершины сосен, полощущихся где-то очень высоко, виднеется синее небо. Синее как в детстве. Я закрываю глаза и представляю, как мы с отцом преодолевали точно такой же лес, только значительно дальше. Чтобы оказаться в нем, мне нужно как минимум час еще идти, плутая среди сосен, перелезая с одного холма на другой, спотыкаясь о камни и любуясь уже порядком обмелевшей рекой. Лет двадцать назад, когда мне было двенадцать, я ощущала себя самой счастливой, оттого что у меня был старенький велосипед и я, с трудом управляясь с ним, ехала по пыльной дороге, прямо за отцом. Колеса подскакивали на желтых камнях, я подлетала вместе с ними и больно ударялась о седло. Но момент полета мне казался невероятно счастливым. Я представляла, что велосипед, словно конь, мчится, преодолевая поля и горы. Ветер щекочет в ушах, волна восторга поднимает каждый волосок на моем теле, забираясь внутрь и учащая дыхание. Скоро Галочья гора! Скоро, совсем скоро. Наконец-то я увижу ее, и рассказы отца оживут и предстанут передо мной в виде чего-то старого, уже давно несуществующего. Я представляю стены тысячелетнего города. Они уже обросли травой, в них впивались своими корнями сосны, старились и умирали. На их месте вырастали новые и тоже старились…

Галочья гора, возможно, изначально была горой. А может, Галочья гора — это умерший город, похороненный под большим слоем земли, камней и густо разросшегося леса. Город лежит где-то глубоко. Его касаются корни многочисленных сосен. А вокруг он обнесен стеной. Городская стена, подобно Китайской, тянется на протяжении не одного километра. И на первый взгляд действительно напоминает гору. Но я-то знаю, да и отец мне говорил, что это не гора, а город. Такой старый, что стал горой. Мое детское воображение тревожили различные подробности — кто в этом городе жил, как жил, какие там были дома, как выглядели жители. Я, конечно же, думала, что именно там жили наши предки. Но это было так давно, что даже представить страшно…

Мы с отцом оставляем велосипеды и спускаемся на полянку, поросшую земляникой и высохшей травой. Конец июля. Разгар и в то же время угасание лета. Место открытое, доступное ветру и солнцу. Я сажусь в траву и подношу к ней лицо — близко-близко, так что видно черных с причудливо переливающимися спинками жучков. Они передвигаются по осоке и трогательно шевелят маленькими усиками. Спинки изумрудно-перламутровые. Наверное, светлячки, думаю я. Хотя настоящих светлячков так и не видела. Лишь по описаниям, почерпнутым из детских книжек, могла представить себе, как выглядит такое существо, дарящее свет. Я беру в одну ладошку светлячка, прикрываю его другой и пытаюсь заглянуть внутрь. На самом деле светится.

— Пап, это светлячок? — кричу я отцу, но тот не слышит меня, он собирает землянику.

Ее здесь так много, что уже лень собирать. Я отпускаю жука и с восторгом смотрю на закат. Так поздно в лесу я первый раз. И это безумно захватывает. Мне кажется, что вот через час зайдет солнце и деревья обязательно превратятся в каких-нибудь стариков, но мне будет совершенно не страшно, я даже посмеюсь над ними, потому что отец-то ведь рядом. И с ним я не боюсь. Я любовно поглаживаю свой старенький велосипед, скребу ногтем облупившуюся краску, и мне уже не терпится ехать на Галочью гору, скорее, пока не зашло солнце…

…Под ногами шелестят опавшие листья, скоро первое сентября, и мы с отцом ищем на Галочьей горе камни — кварц, горный хрусталь и слюду. Они нужны для школьной коллекции минералов. Особенно много попадается слюды. Она напоминает амальгаму — острая и режет пальцы. Я впервые в жизни слышу слово «слюда», и оно мне нравится. Кварца полно, я его даже уже не собираю. А вот горный хрусталь попадается нечасто. Мы нашли всего лишь один камень — он похож на маленький карандашик, прозрачный, будто кусочек льда. Слегка мутноватый. Но все равно красивый, хотя мне представлялся еще красивее. Я думала, что хрусталь прозрачен и переливается на солнце. Что он не такой скромный, как кажется. Усиленно гляжу себе под ноги, но хрусталь не попадается. Мы долго ходим по горе. Пинаем листья, под которыми таятся шляпы огромных переросших груздей. Грибы легко ломаются и рассыпаются, так как внутри гнилые. На Галочьей горе удивительно много грибов. И все почему-то гигантские, так как их никто не собирает. Они растут свободно, хаотично… И я представляю, что мы первопроходцы, ведь, возможно, сюда действительно никто не заходил, кроме нас. И снова с восторгом смотрю на старые сосны, ждущие заката. Ведь на Галочью гору нужно обязательно ходить под вечер. Почему, так и не знаю. Скорее всего, потому что она загадочная, удивительная и бесконечная…

…Велосипед скользит шинами по мокрой глине. С кочки я съезжаю в лужу. Плюх! Ноги грязные до невозможности. Но нам нужно еще доехать до пионерского лагеря. Обожаю заброшенные территории. Приближающийся сентябрь разогнал его жителей. И теперь здесь пусто. Сосны снова напоминают стариков. Вдоль дороги тянется помутневшая от дождя Исеть. Мы с отцом подъезжаем к старому деревянному мостику. Я слезаю со своего «коня» и смотрю, как отец, запрыгивая на мостик, идет к реке, наклоняется, словно уже полвека знаком с ней, и умывается. Хорошо!.. Мне тоже хочется умыться. Бросаю велосипед и бегу к реке. Дождь кончается. Я зачерпываю в ладони прохладную реку и смотрю, как она тут же вытекает обратно, просачиваясь сквозь мои пальцы.

И снова в путь. Галочья гора спрятала на себе тот самый пионерский лагерь. Как мне хотелось тогда прожить там хотя бы неделю. Лагерь не заставляет себя долго ждать и уже маячит зеленым забором. Глина переходит в гравий, которым специально посыпаны дорожки в лагере. Велосипед едет легко и шершаво. Я успеваю посмотреть по возможности все, что попадается на глаза: забор из железных прутьев, за ним какие-то веранды и кирпичные корпуса. И никого. Никого нет в лагере, как в самом лесу. Как, впрочем, и на всей Галочьей горе…

…Сколько бы мы ни преодолевали километров, одно желание никогда не покидало меня — увидеть следы выжженной деревни, где когда-то жила моя бабушка. А жила она в самом конце Галочьей горы. Сто лет назад. Может, это было и не сто. Просто в детстве всегда кажется, что ужасно много. Я думала тогда, что никогда не доберусь до того места. И пыталась представить пропавшую деревню, несмотря на то что она уже поросла «бурьян-травой». Именно так говорила мне бабушка, и я снова начинала представлять, что это за «бурьян-трава», и так хотелось ее увидеть, потрогать. Трава появлялась сразу, как только зажмуриваюсь. Я видела поле — огромное, с травой по пояс, обязательно желтой и толстой, как солома на бабушкином чердаке. А если войти в эту траву и наклониться, то можно разглядеть землю — черную, хранящую в себе тайну исчезнувшей деревни. Куда деваются предметы, которыми долгое время пользовались люди, думала я. Неужели уходят в землю. И сколько надо времени, чтобы они ушли туда окончательно, не оставив и следа.

…На Ушковской фабрике работали родители моей бабушки. Фабрика тоже манила меня к себе. Вот она-то уж точно не могла уйти под землю, по крайней мере, вся. «Просто дома иногда горят, а в деревнях часто бывают пожары», — поясняет мне отец и останавливает свой велосипед. Я тоже останавливаюсь и говорю ему: «Неужели мы никогда не найдем исчезнувшую деревню, ведь стены тысячелетнего города мы уже нашли». Отец снова едет впереди, и кажется, что он совсем не одержим моей идеей. Взрослые не умеют искать. Хотя с отцом безумно интересно. Мы даже бродили как-то с ним по тому самому кладбищу, что на высоком зеленом холме, и отыскивали… с ума сойти! Памятники, которым больше ста лет. И такие находились — они тоже почти целиком уходили под землю.

— Пап, а в бабушкиной деревне было кладбище? — снова спрашиваю я.

— Было, — откликается он. — В любой деревне есть свое кладбище.

— А его можно найти?

— Конечно, можно… — вселяет он в меня надежду, и мне уже хочется, чтобы велосипед превратился в ковер-самолет, чтобы быстрее долететь на нем до конца Галочьей горы…

…Но если будет конец, то нечего будет уже искать, думала я, но успокаивала себя тем, что искать придется много чего и долго. Мне представлялась различная утварь, которая еще не успела далеко уйти под землю. Стоит только начать копать. Да вообще, если серьезно заняться раскопками, то можно и до Москвы докопать. По крайней мере, я так думала, когда мне было лет шесть. Так меня убеждали друзья. В двенадцать лет мне уже точно было известно, что никакой Москвы под землей не существует, но так хотелось верить, что что-нибудь да есть. Больше всего меня страшили раскопки на кладбище, но ужасно хотелось заглянуть под могильную плиту…

…Мы так и не добрались до конца бесконечной горы. Но до сих пор представляю бурьян-траву. Она снова приходит ко мне, когда я закрываю глаза. Желтая с толстыми пустыми стеблями, похожими на дудочки. А из земли выходят сгоревшие срубы. В одном из домов жила моя бабушка. Ее мама работала на Ушковской фабрике. Удивительное название. «Жил такой фабрикант Ушков», — говорила мне бабушка, когда долгими летними вечерами мы сидели и провожали солнце. Я смотрела на разорванные облака, постепенно тающие на вечернем небе. Вообще-то я никогда не уставала за ними следить — ведь делать летом особо было нечего. Днем они походили на ватных человечков, на коней, лягушек, иногда на небе собирался целый зоопарк, обитатели которого стремительно менялись, превращаясь то в одного, то в другого зверя…

…Фабрикант Ушков был злым. Фабрика была непременно каменной и холодной. В нее почти не попадало солнце. Об облаках не было и речи. Они тоже не могли проникать туда. «Бабушка Татьяна поскользнулась и упала на каменный пол на фабрике. Кажется, спасала собачку. Сломала себе что-то, заболела и умерла», — рассказывала бабушка про свою маму. И я впервые представила тогда смерть. Вернее, я и раньше ее представляла — под каменными плитами. Но она казалась какой-то жутко «интересной», если можно так выразиться. А прабабушку было жалко до невозможности, и я просила бабушку повторить рассказ про каменную фабрику. «Как она умерла, расскажи, пожалуйста», — в который раз допытывалась я и слушала бабушку, представляя все снова и снова, глядя уже на совсем черное небо…

…Если выйти в полночь из деревенского дома и включить фонарик, то начинаешь воспринимать все на слух. Почти ничего не видно, кроме ярких звезд на черном небе да мошкары, вьющейся над столбом света. Но зато как все слышно: сверчки, звездная пыль, ветер с фабрики, в существование которой хотелось верить в самые захватывающие моменты. Она не могла исчезнуть или сгореть, как говорил отец. Ведь камни не горят…

…У прадеда болели ноги. Ему было всего сорок лет, а ходить он уже не мог. Тогда я и не задумывалась об этом. Мне казалось, что сорок — это уже и есть старость. А теперь поражаюсь тому, как мало жили тогда люди. Прадед умер вскоре за прабабушкой. На лошади надо было далеко зачем-то ехать, а у него валенок не было, вот ноги и отморозил. Действительно жизнь была удивительно короткой. Мне и до сих пор хочется собраться с силами и найти фабрику, посмотреть на нее, поискать полуистлевшие срубы, пройтись по бурьян-траве и, может быть, даже докопаться если не до Москвы, то хотя бы что-то найти. Ведь я до сих пор верю, хоть детство давно прошло. А кто сказал, что оно прошло?..

…Возвращаюсь мыслями к поваленному дереву, на котором якобы лежу, отгоняя от себя комаров. Достаю ноутбук и пишу, вспоминая об отце, о землянике, которую он собирал ровно двадцать лет назад, вижу его руки — в красном засохшем ягодном соке.