Когда снег пахнет арбузом. Глава 3

Свое чаечное имя я начала обыгрывать с пеленок. С греческого «Лариса» – чайка, и мне всегда хотелось летать. Первые «полеты» проходили в зыбке, это такая колыбель, которая крепится на ремне к крюку в потолке. Зыбку тронешь, она качается, младенец спит. Мама перед родами заглянула на недельку к бабушке в деревню, да там неожиданно меня и родила. Поэтому первой моей колыбелью стала деревенская зыбка. Однажды колыбель упала вместе со мной, а я даже не проснулась. Об этом впоследствии часто рассказывала бабушка, когда втайне от моих родителей учила меня молитвам. «Твой ангел-хранитель такой сильный, – говаривала она, – что поборол всех чертей, которые на чердаке горох толкли и крюк от зыбки выбили. Упади он на тебя, и не было бы на белом свете моей внученьки. Но ангел подхватил тебя и мягонько в зыбочке на пол-то и положил, ты даже не проснулась, а крюк в сторону отбросил». Летала…

Мне всегда хотелось забраться выше, выше! Я карабкалась по стенам глубокого оврага и летела вниз с комьями рыжей земли, обдирая коленки и локти. Тот высокий край оврага, если смотреть на него снизу, из глубины, завораживал меня и притягивал к себе. Его хотелось покорить, и я вновь упрямо лезла, представляя, как левой рукой схвачусь вон за тот кустик у обрыва, потом заброшу на край многострадальную, сто раз сбитую за лето коленку, перекачусь и… летела вниз с очередным комом земли! Сейчас не вспомню, удалось ли мне хоть разочек вылезти из того оврага по обрыву, а не по тропинке, по которой ходили все.

Летела вниз и висла на тросе, чуть не падая в речной водоворот, лазая по скалам в группе начинающих альпинистов. Почему-то не запомнилось чувство страха при этом, но тот узенький уступчик скалы, с которого соскользнула нога, и обнятую мной теплую скальную спину, к которой я тогда прижалась, помню. И – панамку, которую медленно закружил водоворот под скалой и «съел» ее. Чтобы немного полетать, я подскакивала, совершала неуклюжие кульбиты и удрученно недоумевала: почему руки – не крылья! В пионерском лагере самым любимым моим занятием были полеты на «тарзанке», и во время сончаса я сбегала туда раза два, кажется. Я потому и в балетную студию ходила аж целых три года, чтобы научиться зависать и кружиться в воздухе, как это делают балерины.
А какие «летательные» сны я видела и вижу до сих пор! Расправив руки-крылья в стороны и назад, в предрассветных сумерках летаю  в этих снах по любимым местам, опускаюсь низко-низко, чуть не касаясь земли, потом резко взмываю вверх над вершинами деревьев, трогая их на лету. Интересно, как мама угадала с именем и дала мне «летательное»? Вот – как? А, может, потому и «летаю», что имя такое.

Летательное-то летательное… но в школе я стала к имени своему относиться плохо, меня там иногда «награждали» Лариской-крыской. Я плакала, потому что какая же я крыска, если и дома, и на нашей улице меня звали Ларочкой. И тоже придумывала дразнилки! Ах, как я их обзывала… мысленно! Даже завела листочек и вписала туда несколько горячих слов. Но мне не хватало злости или духа в ответ сказать: «Сам кирпич!», например, Вовке Кирпичникову, да и воспитание не позволяло: бабушка строго-настрого запрещала давать прозвища кому-либо. Лариской-ириской еще дразнили, но редко. Потом папа пошел в школу, и мои тетрадки стали подписывать именем Лара, а не Лариса. Одноклассникам объяснили, что Лариса – это взрослое имя. Потом мы переехали, история с крыской-Лариской через некоторое время вспыхнула и погасла, но след оставила, не нравилось мне оно долго. Серый отблеск от имени не потух даже тогда, когда я повзрослела, и муж меня  называл Лариком. Стойкая неприязнь к собственному имени постепенно гасла, уходила из острой фазы и в конце концов я приняла свое чаечное имя, сдружилась с ним и стала жить дальше.

*

В возрасте детства мир входит столь стремительно и неудержимо, что только успевай принимать его многообразие и размещать в закутках памяти. Оттуда, из детства вливается безграничная впечатлительность, когда все, что видишь, затопляет тебя  красочными картинами, запахами, очарованием звезд, изумлением нового утра и музыкой природы. Та восхитительная дымка, окутывавшая детские годы в нежный флер, видится мне  желто-солнечной, похожей на цыплячий пушок, а все мои личные открытия, переживания, огорчения сквозь промытые стекла времени умиляют до слез. Помню, как вошла в меня, шестилетнюю, осень.

Октябрь. От осыпавшихся листьев земля в школьном парке пожелтела, и бежать по разноцветному ковру в новых ботиках было одно удовольствие: красиво, мягко, чисто! Ночью просыпалось немного снега, и он лежал белыми выпуклыми пятнами в низинах, между деревьями и кое-где на кустах, а следы тут же превращались в прозрачные лужицы льдистой воды. Между деревьями образовалась впадина, усыпанная по краям листьями. Вода в ней переливалась из густо-синего в черный, казалась странно прозрачной до дна и  чистой. Я подошла ближе. В самой глубине бегали черные жучки-паучки, лежали мелкие веточки, упавшие косой линейкой, а посередине дотаивал комочек снега. Я потрогала его прутиком. Ой, нет, это не снег, это же… ой, а что это? Вода заволновалась, исчез комочек снега, потом он появился вновь, когда вода успокоилась и стала блестящей, как зеркало. «Это комочек глядит на себя в воду с дерева», – догадалась  я и, подняв голову, стала взглядом искать снег на деревьях.

Но они стояли голенькие, зябкие. Кое-где еще на них трепетали последние листочки, но снег не лежал даже на самых вышних ветках. Странно… где же он, этот комочек снежный, который захотел посмотреть на себя в водяное зеркало? Еще покрутив головой, я стала глядеть на небо. А над школьным парком в голубой солнечности висело белое облачко! «Может быть, ах… может быть, это облачко... глядит на себя?» – не поверила я и даже немного испугалась, ошеломленная этим открытием. Мне невозможно было тогда ни понять, ни объяснить, а только почувствовать то дивное, не обычное для меня явление, с робкой радостью принять и наполниться им до краев. Это осеннее изумление билось внутри и ликовало! Я прижимала ладошки к улыбающемуся лицу, в безгласном восторге качала головой и боялась отойти хоть на шаг, чтобы не потерять это чудо!

Почти через пятьдесят лет мы встретились с моим маленьким чудом вновь. Случилось это уже не в Сибири, а на берегах Волги. Та затянувшаяся осень, пышно-разноцветная вначале и нежно-голенькая потом, навсегда оставившая рану от потери нашего прекрасного сына, утомила глаза, обесточила сердце, и я искала любую привычную малость, чтобы просто выжить. А осень в тот горький год пылала! Она ступила на порожек времени и тут же  запросилась на холст, в глиняные кувшины, в хрустальные вазы. Она переливалась всеми оттенками желтого, багряного, алого, пахла ветром, яблоками и свободой: поставить парус на старенькую лодчонку, бросить в нее мешок яблок, и-и-и плыть по остатку жизни, насыщая уставшую душу ее красками и неслышной музыкой. Высокая синева вламывалась в глаза, и дуэт пронзительной голубизны с золотисто-желтым ложился недоумением на сердце: «Зачем, зачем столько красоты в мире, если нет в нем больше тебя, сыночек!» Глазам было красиво, сердцу больно. Сентябрьское солнце ласково целовало в макушку, хотелось закрыть глаза, раствориться в осени и услышать музыку крыльев небесных!

Отпылал тот сентябрь. Надо было жить дальше. Засыпал антоновкой октябрь. Пришел ноябрь. Хотелось уже спокойных тонов вокруг, белой чистоты на земле и зимней тишины. А ноябрь той безутешной осени пришел серый и мокрый. Однажды ночью выпал снег. Он прикрыл траву на газонах, полежал на деревьях, оттенив графит стволов и веток. Ветер прогнал облака, вновь показалось  солнце и вызвало меня в старый парк у Волги. Деревья там зябли в прозрачной наготе, их роскошные золотые одежды лежали на земле, присыпанные первым снежком. Ступать по ним было приятно и мягко. На моем пути возникла яма из-под упавшего дерева. Летом по городу прогудел ураган и повыворачивал столетние липы в парке. Деревья увезли, ямы засыпали, а эту не заметили. Вода, сине-черная в глубине и прозрачная до дна, была по краям усыпана желтыми листьями. В середине оставалось чистое водяное окошко, в котором дотаивал небольшой кусочек снега, похожий на мягкий комок ваты в золотом багете из листьев. Хотя… не снег, это облачко! В высоком голубом небе прямо надо мной висело одно-единственное облачко, оно-то и любовалось на себя с небес в водяное зеркальце!

И вдруг – как вспышка: такое уже было очень-очень давно в другой жизни! И пахло тогда так же – первозданной чистотой, землей, прелыми листьями. В груди жарко заиграла искорка чуда: через целую жизнь, мою жизнь, увидеть себя в детском времени. Я даже вспомнила, что день тот был пасмурным и мокрым, потом выглянуло солнце, и я, кроха человеческая, с той минуты на всю жизнь впитала в себя красоту мира.
«Все возвращается на круги своя». Горло сдавило от нахлынувшего воспоминания, захотелось наклониться и погладить вернувшуюся из далекого детства память сердца. В парке, умытом первым снегом, было ярко от выглянувшего солнца, тихо и совершенно безлюдно. Что я здесь делаю? Может быть, это сын прислал такой привет? Он знал, что я люблю осень, он понимал и умел ценить красоту. На чистом небе таяло облачко, оно растворялось в солнечной голубизне. Вскоре от него осталось перышко… растаяло и оно. Промокнув глаза, я собрала горсточку снега, осторожно отступила от воды, и почти полвека жизни, растаяв, протекло между пальцами с ладони. А мои следы тотчас заполнились льдистой водой.
И завтра пришла зима.

*

Не помню, чтобы в детстве болела. Не кашляла, не чихала, не сипела, в ушах не стреляло. Единственной летней досадой лет до семи-восьми были сбитые коленки и локти, коричневые корочки с которых сползали только к зиме. Но со скарлатиной мы все-таки загремели в больницу. Случилось это в третьем классе, и моя обожаемая учительница приходила проведать меня и принесла конфет. Она стояла за окном на улице, улыбалась, что-то говорила, а я изо всех сил старалась не плакать.
 
Мою учительницу я любила так, что готова была совершить ради нее самое невероятное! Полина Михайловна… белокожая, мило веснушчатая, огненно-рыжая и кудрявая, вся такая мягонькая и теплая, к ней хотелось прижаться и так постоять. Она носила изумительно нарядные платья, одно из которых – салатного цвета с красивыми пуговицами – мне особенно нравилось. Ее маленький кулачок, когда она весьма эмоционально вела урок, энергично взлетал и удивлял меня круглой формой. А россыпь веселых солнечных веснушек на его коже хотелось хотя бы потрогать или даже… или даже прижать к щеке. Дети в возрасте ангелов довольно непосредственны, однажды мне довелось подержать этот чудесный кулачок в руках, и я удивилась легкой шершавости его кожи. А что за прелесть были ее рассказы о словах, о природе, какая мягкая точность в движении пальцев, выводивших мелом на доске необыкновенно красивые, с нажимом буквы!
В солнечные сентябри она водила нас в поля, и я помню (нет, чувствую), как скользили подошвы наших башмачков по сухой, желтой стерне, когда мы с Любочкой, взявшись за руки, неслись вниз по склону, что-то кричали, и синь небес вламывалась в наши распахнутые глаза и души. О, посмотри на меня теми глазами, мое детство! Я иногда жду с чувством пронзительного счастья, чтобы откликнулось во мне то далекое, ясное и высокое.

Давно уже перестали учить каллиграфии, вязь красивых букв с нажимом почти не встречается. Но я помню, какие красивые пятерки Полина Михайловна выводила в моей тетрадке красными чернилами: с завитком, утолщением, верхним особенным хвостиком и с точкой. Рядом писала «молодец» или «умница», и тогда хотелось обнять весь мир. У меня долго-долго хранилась пуговица от ее платья и фантики от конфет, которые она приносила в больницу.
А глаза моей первой учительницы были… не помню. Голубые или зеленые?.. С моей первой учительницей связано что-то такое милое, изящное, неповторимое, из которого я выбираю случайные, очаровательные крупицы, и сжимается сердце от восторга, меняется скорость жизни, и по-другому видится мир. Светлая и тихая  память ей в моем благодарном сердце.