Когда снег пахнет арбузом. Глава 4

Детство. Оно словно живет  рядом, где-то пообочь, неназойливо заглядывая время от времени в какое-нибудь настроение, появляется впопыхах откуда-то, сбегает по ступенькам чьей-то фразы, кивает мне из книжки внука, словно напоминает: «Не забудь». А на странице книжки – солнце, небо, и жаворонок вьется в весенних небесах, тот самый, на которого в свое время мне показывала бабушка, и мы вместе долго слушали звонкого птаха, когда еще не цвела черемуха.
 
А на другой странице – в медвяной тишине уходит на покой светило. Разбежались тучи, и заалело небо на западе. Солнце озарило тайгу до горизонта, приласкало ее напоследок перед расставанием, одарило теплом, накрыло жаркой попоной и притихло, истощив до последней капли силу и власть. Вспыхнул в последний раз самый шальной, самый неугомонный и беспокойный луч, выпрыгнув из солнечной колыбели. Он пошалил по-детски, мазнул алой кисточкой по небу, окрасил его в царский пурпур и скрылся, а на закатном небе зашлись в истоме перистые облака.
С чувством бесплотности падаешь в небеса, и Бог весть, куда тебя занесет! В детстве я не умела справляться с такими небесами, и они по-пиратски вламывались в глаза, в сердце, в память, и перехватывало дыхание. Сейчас я научилась отдавать их читателю.

*

В школу меня взяли условно, когда еще не исполнилось шести лет. Дома решили, что надо что-то со мной делать, чтобы моему неуемному стремлению к новому дать хоть какие-то рамки и узду. К тому времени я уже читала, считала до тридцати девяти и писала целые предложения с точкой, на что папа обращал особое внимание. Бабушка впоследствии рассказывала, что число сорок я не принимала, его в качестве протеста не переступала и сильно возмущалась: если двадцать, тридцать, то должно быть четырцать, а не сорок! Поэтому на тридцати девяти мой счет до школы остановился и продолжился уже в школе. Еще два слова-закавыки никак не хотели меняться: побрик и подчирик. Эти два моих веселых, даже ласковых слова взрослые произносили почему-то иначе: погреб, почерк. Скучно. А у меня – и прыгуче, и чирикает: по-брик, под-чирик! Но… пришлось писать и произносить «по-взрослому».
 
Задачки по арифметике щелкались кедровыми орешками, простые были задачки, без фантазий. Не любила уроки труда, мне не хватало усердия или усидчивости, мои работы делались быстро и криво-косо. Запомнилась аппликация «Зимний вечер» на цветной бумаге: домик, снег, ночь, желтое окошко, заборчик и месяц.  Капризный был месяц, я все пальчики измазала в клее. Пришлось переделывать картинку, но и тогда месяц почему-то сворачивался в трубочку, разрывался. Тогда мне предложили приклеить луну. Другое дело. Люблю все круглое: яблоки, луну, солнце, шар. Впрочем, солнце я бы тоже не приклеила, у него же лучи, это еще хуже, чем месяц.

Мою соседку по парте звали Любочкой, у нее были красные ботики и атласные ленточки в косичках. Мне нравилось ее имя, такое же круглое, как ее буквы в тетрадке. Она  приносила в школу каждый день большое красное яблоко, аромат которого отвлекал меня, и весь первый урок до перемены я вдыхала этот дразнящий запах. На перемене Любочка доставала яблоко, и мы сначала вертели его, решая, с какого бока будем откусывать по очереди. Когда яблоко приходило в мои ладошки, оно так уютно вписывалось в них, так замирало, что большого труда стоило отдать его обратно. Яблоко! Оно было идеальной формы, красно-бордово-глянцевое, и такая чудесная ямка в нем была, что им хотелось просто любоваться! Стараясь не раскрывать широко рот, я делала деликатные «воспитанные» откусы и отдавала яблоко Любочке. Если вдруг такое случится, что Любочка Филозопп, моя первая одноклассница прочтет эти строки – ну, вот бывают же на свете чудеса – и откликнется, то я приглашу ее в гости и заугощаю самыми вкусными и ароматными яблоками – антоновкой, например, или другими. Уверена, мы не сможем досыта наговориться.

Интересно, помнит ли Любочка, как однажды ее яблоко из портфеля пропало? Мы тогда дружно возразили слезами. Мальчики Витя и Вова у буфета доедали наше яблоко, прикусывая купленной булочкой, их быстро обнаружили. На другой день в школу пришел Любочкин папа и принес целый портфель крупных, красных яблок! Он разрезал яблоки на дольки, и каждому досталось по две. Любочка отнесла и тем мальчикам по две дольки, а Вова заплакал. С того дня вместо яблока на завтрак Любочка брала, как и все: бутерброд или булочку. Интересно, помнит ли она?
В то время в Сибири яблони вымерзали, а купить яблоки в магазине могли не все.

Я люблю, чтобы в моем доме пахло яблоками. Это легко: живу я теперь у Волги, где  яблонь – море. Навсегда эти плоды стали моими спутниками, они питают, радуют, лечат. Яблоки круглый год лежат в широкой вазе на круглом столике, вливаются цветовым пятном в интерьер, дарят ненавязчивый, тончайший аромат и создают настроение. Взгляд на них с утра, и на улыбку вспорхнет бабочка-лимонница, расправит мохнатые крылышки, пересчитает черные точки на своем платьице, и я раскрою ей окно: «Лети!» Зеленые, красные, желтоватые, полосатые… не представляю, чтобы в моем доме перевелись яблоки. И я набиваю по осени этими молодильными плодами все темные и прохладные уголки дома, чтобы их аромат держался как можно дольше. Сейчас и в Сибири, где прошло мое детство, яблони не вымерзают. Сорта вывели такие, зимостойкие.

*

В музыкальной школе у меня были два любимых педагога по классу фортепиано: Маина Викторовна и Михаил Иванович. Маина Викторовна носила безумно красивые светло-зеленые туфли, большой шарф лимонного цвета, который она набрасывала на локти, когда дирижировала на концерте, и очки в темной оправе. Я хотела такие же туфли, шарф и очки, чтобы стать красивой. А Михаил Иванович, мешковато-уютный и чуть косолапый  Михаил Иванович с лунно-голубыми глазами и смущенной улыбкой был моим кумиром! Мягкий, добродушный, чуткий, он тут же отзывался на детские беды и никогда не ставил двойку толстым, грубым, красным карандашом на весь лист, как это делали другие педагоги. Поступить в его класс считалось за счастье в детском коллективе музыкальной школы. Для него мы переписывали друг у друга особенные этюды Черни, ноты сонатин, других пьес. Мы передавали их друг другу и упрашивали дежурную тетю Машу открыть свободный инструмент, чтобы проиграть на нем хоть несколько тактов! Тетя Маша, далекая от нотной грамоты, все же понимала, что «несколько тактов» – это так, для затравки. Она поджимала губы, велела вымыть в туалете руки с мылом, проверяла качество мытья и открывала актовый зал. Там за последними креслами стояло пианино, на нем можно было заниматься. Перед уходом она всегда предупреждала, чтобы к сцене и к роялю даже на один сантиметр не приближались. «Я найду того по отпечаткам пальцев!» – грозилась она.

Для Михаила Ивановича хотелось сыграть гамму или пьеску да хоть сто раз только ради того, чтобы он довольно кивнул и улыбнулся своей застенчивой улыбкой. Я к тому времени уже много читала, и он всем своим обликом вызывал во мне образ русского, добродушного, немного неуклюжего персонажа, именно русского, прощающего врагов и отпускающего их на все четыре стороны. Как царь Салтан, например. Сейчас, с высоты моих лет могу только подивиться тому, как мне, девочке, удалось понять именно эти русские черты характера – добролюбие, прощение и подарить их любимому учителю.  Может быть, это произошло после чтения европейского варианта «Красной шапочки» в переводе, когда в финале волку, читай – врагу, разрезают живот. А Салтан не казнит, не издевается. А мог бы и в смоле вымазать ту бабу Бабариху или еще что. Но он отпускает своих врагов с миром. Это – так, к слову. Однажды я опоздала на урок по специальности, стояла за дверью и слушала, как Михаил Иванович играет что-то бесконечно грустное, красивое, нежное. Я знала, что он не станет ругать меня за опоздание, не поставит двойку на всю страницу в дневнике, знала точно, но мне было тоскливо оттого, что я его огорчила. Хороший человек – это о нем. Хороший педагог – тоже о нем. В дальнем уголке моей памяти благодарно отложились его прекрасный образ и светлое имя.

*

Заметила, что редко пользуюсь в тексте глаголом «ходить», мое бегательно-прыгательное детство абсолютно не совместимо с ним. Мы прыгали с разновысоких крыш в сугробы, купались, ныряли, ходили на старой весельной лодке против течения аж до Змеиных гор; стреляли из рогаток по бутылкам, перепрыгивали с шестом какие-то канавы  маленькие речушки; шагали на ходулях, летали на «тарзанке» в пионерском лагере, лазали по скалам, открывали петроглифы; таскали со стройки карбид, бросали его в лужу, с великим любопытством и восторгом наблюдая, как он шипит, пузырится и плюется горячим. Ели снег, сосульки, калачики мальвы, кисло-сладкие цветочки медуницы, брюкву, морковку, репу, горох, бобы – весь «подножный корм», который щедро предоставляли огороды, поля, тайга, и никакой понос нас не брал!

Единственным недоумением врача пионерского лагеря и его некоторой досадой был мой вес в конце сезона, который должен прибавляться, а у меня всегда убавлялся. Один раз, правда, и прибавление «выскочило» – двести с чем-то граммов, что ли, тогда как у некоторых эти граммы двигались к килограмму. Врач смотрел на меня удрученно, я тоже была немного удручена его замешательством и маминым: «Опять не поправилась!» О, как теперь я понимаю их, когда мой пятнадцатилетний внук (на голову выше меня, ломающийся баритон, пунктиром – усики), возвратившись из поездки, огорчает похудевшим лицом. Естественно, приходится заострить на этом внимание чада. На что оно, чадо, на вопрос родителей по телефону: «Как встретила бабушка?» моим озабоченным голосом, с моими же интонациями и моей мимикой сообщает им: «У ребенка щечки похудели». Ну, что… будь благословенно чувство юмора моего внука!
 
Лето. Тогда я его любила. Укус осы мы лечили глиной, сбитые локти, пятки и коленки – подорожником. Все лечение при простуде было – попарить ноги в хвойных колючих ветках, подышать над горячей картошкой и вытерпеть горчичники. И никто никогда не матерился. Никто и никогда. Удивительно, что все эти детские «подвиги» каким-то совершенно естественным образом совместились с моими занятиями балетом и музыкой, они не помешали становлению моей женственности, хотя и влили, надо признать, в характер горячую ноту авантюризма.

*

Серые широкие ступени с белой изящной балюстрадой полукругом восходили к входной двустворчатой дубовой двери. По обеим сторонам от нее за ажурными решетками блестели цветными стеклами узкие окна, по одному с каждой стороны. Сама дверь (или двери), отделанная чем-то золотисто-блестящим, с длинными ручками на каждой створке, казалась мне знакомой: она была похожа на дверь актового зала в музыкальной школе, где каждую четверть проходили академические концерты. Очень высокая, она выходила на улицу, и я, пробегая мимо нее в школу, предполагала, что за ней тоже актовый зал, где выступают дети и педагоги, где на окнах пышные с подборами белоснежные шторы, на сцене царит и блестит лаком концертный рояль с выведенной золотом надписью под пюпитром. Но однажды над дверью увидела вывеску «Ресторан». Дома мне объяснили, что это такое заведение, где играет музыка, подают вкусную еду и танцуют. «Едят в то время, когда – музыка? Разве так можно?» Мое недоумение длилось некоторое время до тех пор, пока я не стала посетительницей данного заведения почти на целый месяц! Меня оставили на попечении старенькой бабушки, мама уехала на курорт, а папа был в длительной командировке. В те времена школьных горячих завтраков и обедов еще не водилось, в школьном буфете можно было купить только булочку и конфеты, поэтому  после уроков по пути домой мне строго-настрого было приказано обедать в ресторане - он находился почти рядом с нашим домом - и только потом идти домой.
 
Та дверь, оказывается, открывалась легко, чуть тронь. За ней меня встречал швейцар, строгий дедушка в форме, который всякий раз, помогая мне раздеться, спрашивал об оценках. А однажды даже проверил дневник, усомнившись, видимо, в моих ответах.  Потом он вел меня к распашным стеклянным дверям, открывал их передо мной и вручал ближайшей официантке со словами: «Приятного аппетита, дочка». Я садилась за большой стол, застеленный белой скатертью, официантка в изумительной кружевной наколке на пышных волосах и в беленьком фартучке с улыбкой обслуживала меня, заглядывая в список, заранее составленный мамой и оплаченный. Я, «как большая», старалась не вертеться и совсем чуть-чуть смотрела по сторонам, ведь из нашего третьего класса «А» никто, кроме меня, в ресторан не ходил. Но Зойка из третьего «Б» сказала, что в ресторан ходят те, кого дома не кормят, и часть наивной похвальбы с меня сбила, конечно.
 
Этот лаково-зеркальный, в ковровых дорожках цвета бордо, в пышно-белых оконных сборчатых шторах крошечный период моей самостоятельной жизни остался в памяти. И теперь, если сюжеты моих произведений развиваются в тех годах прошлого столетия, то я  помещаю их в интерьеры сталинского ампира с развесистыми пальмами под потолок, ковровыми дорожками, подиумом в две-три ступеньки, на котором дремлет рояль и переливается бархатом тяжелая портьера цвета бордо с золоченым прихватом в виде лапки.