Когда снег пахнет арбузом. Глава 5

Наверное, я очень привязана к ранним воспоминаниям. Вот еще одно о том, как я трогала звезды. Однажды, будучи в гостях у деревенской родни, мы выпросились спать на сеновал. Хорошо просушенное сено еще хранило луговые ароматы, было нежным и мягким, словно перина, и совсем не кололось через старенькое рядно. Сквозь щелястую крышу сарая виднелось ночное фиолетовое небо, сплошь усыпанное крупными сияющими звездами. Я лежала между родителями, – они быстро заснули – а внутри меня играло, постукивало, ёкало, переливалось то, что не имело ни названия, ни объяснения. Это нечто не давало заснуть, да я и не хотела, не собиралась я спать, когда такие звезды! Огромные, серебристые, они играли, перемигивались в ночи и были совсем рядом – руку протяни! Пахло свежим сеном, немного пылью, шуршали и попискивали нестрашные мышки. В одном месте на крыше была широкая щель, в ней мигали самые яркие звезды.
 
Ужом, чтобы не разбудить родителей, я выползла из-под простыни. Отлично помню, что в эти минуты мне хотелось быть одной. Осторожно перекатившись по сену, я переступила на тот край, где в крыше не было доски, – там был скос – и даже высунула голову. Звезды! А если их потрогать? Вон ту… нет, эту, она ниже. Поднятая к небу рука уперлась в фиолетовый купол и чуть-чуть не дотянулась до одной мерцающей звездочки! Не передать восторга! «Перетрогав», пересчитав звезды, я не угомонила захлебывающееся от восторга сердце, не смирила пылающие, зовущие токи, а только еще больше разохотилась – говорить с ними, петь им песни или танцевать для этой звездной ночи. Мои попискиванье, ойканье, шуршание сена разбудили папу, и мы вместе еще немного посмотрели туда, на прекрасное, далекое и близкое «это».

Та картина летней звездной ночи словно впечаталась в память. Она всплывает изредка, независимо от моего желания и по своим тайным законам, я вижу ее в красках, ощущаю в запахах и звуках. Потом я узнала, что звезды бывают черными дырами, квазарами, гигантами, белыми карликами – потом, когда стала зачитываться фантастикой. Далекие и яркие, падающие и долго живущие, серебристые, голубые, розоватые, они с детских лет живут во мне, томят, зовут и освещают по-особенному мою дорогу, ту, которую тоже увидала той ночью. Пустынная и широкая, освещаемая звездами и луной, она далеко-далеко уходила в поле, в чернеющий за полем лес, зубчатой гребенкой оттиснутый на горизонте, поднималась в фиолетовое небо к звездам, и из любимой Сибири увела меня на Волгу. На той дороге у последнего дома  ночевал одинокий фонарь, который вызывал прогуляться. Очень, помню, хотелось, да папа не разрешил.


*
Лето. Мне – почти шесть лет, и у меня стали «водиться» деньги, на которые разрешалось покупать то, что мне хочется, в ближайшем гастрономе. Мороженое, например. Его можно было лизать долго-долго, пока из-под донышка не покажется первая капелька оттаявшего сладкого молочка, которую быстро-быстро надо слизнуть. А когда ничего не останется, даже стаканчика, то, чтобы поставить точку в заключение воскресного пиршества, нет, восклицательный знак, можно было купить стакан шипучего, душистого, восторженно стреляющего в нос, нахально щиплющего язык грушевого ситро и запить им морожено-сливочное удовольствие! Или мандаринового… нет, лучше все-таки – грушевого ситро!

Я бежала, зажав в кулачке бумажный рублик. В этом магазине папа покупал мне пастилу, когда я была маленькой. «А сейчас мне почти шесть лет», – повторение этого факта придавало уверенности, и я даже покивала сама себе, чтобы подтвердить. Отсюда, с высоты моих лет, вижу тот день бело-голубым с зеленым и себя в нем, большелобую глазастую девочку со сбитыми коленками и локотками, с двумя тонкими косками, торчащими в разные стороны, любознательную, стремительную и очень склонную к приключениям. Вчера вернулся из тайги папа, противное молоко мною выпито, и впереди – целый день невозможного детского счастья!

Пробегая мимо книжного магазина с непонятной вывеской «Когиз», я почувствовала, что за мои глаза из стеклянной витрины магазина что-то зацепилось. Это «что-то» мелькнуло, я продолжала еще по инерции бежать, но оно задержалось картинкой в глазах и заставило вернуться. На обложке книжки, выставленной в витрине, были изображены странные животные, похожие на слоников, которые стояли на нашей этажерке, но у этих голова была на конце… хобота! Прозрачное стекло арочного эркера постреливало солнечными зайчиками, я прижалась почти к самому стеклу и впилась глазами: на светло-коричневой обложке книжки брели по лесу высокие странные животные! «Из какой сказки эти... эти? – дрожащее удивление затеплилось внутри и затрепыхалось воробушком, – даже картинки такие никогда не видела. Почему мне про них никто не рассказывал?»

-  Девочка, ты хочешь купить книжку? – женщина в белой кофточке и синей юбке вышла на улицу и стала протирать и без того чистые стекла.
-  Я хочу посмотреть вон ту книжечку… со слониками, – я ткнула пальцем в стекло, ясно понимая, что такая сказочная книжка стоит, наверное, нескольких бумажных рублей.
-  Это – динозавры, – строго поправила меня тетя, – а в магазине книги покупают, а не смотрят.
«Хоть бы в руках подержать маленечко», – расстроилась я, глазами охватывая, поглаживая и мысленно перелистывая чудесную книжку.
-  Ты сбегай домой, – предложила продавец, – и попроси денег на книжку.
-  А у меня есть, – раскрыла я ладошку.
-  Вот горе луковое, – проговорила женщина и открыла дверь, – так заходи и бери свою книжку.
-  Насовсем?
- Да насовсем, – заулыбалась женщина, подала мне КНИГУ и отсчитала в мою ладошку даже сколько-то копеек сдачи.

Летнее утро уже налилось солнцем и обещало жаркий день. По дороге проехал легковой автомобиль и просигналил. Зачесалась подсыхающая ссадина на коленке, а две ладошки бережно прижимали к груди небольшую книжку, которую одна девочка предпочла мороженому. Точно помню, что той девочкой была я, и что назвали меня горем луковым.
 
Светло-коричневый монохром обложки той первой книжки, которую я купила сама,  напоминал итальянские рисунки Дюрера. Сейчас думаю, что обложку создавал хороший художник, если она отпечаталась в моей памяти навсегда. Я и сейчас вижу, как бредут на картинке по древнему лесу огромные животные высотой с деревья, мысленно читаю название «Девяносто миллионов лет назад» и улыбаюсь. «Девяносто миллионов… Девяносто миллионов лет», – повторяла я про себя и вслух эти слова, прочитанные мне строгой тетей в магазине, и даже напевала их, еще не понимая, что такое «девяносто», и тем более – «миллионов». Дома все удивились, восхитились и похвалили меня. А книжечка оказалась познавательной, нехудожественной, рассчитанной на ученую аудиторию, но я постепенно, не помню уже до какого класса, ее изучила от корки до корки, словно впитала, влила в себя. 
Радость встречи с книгой оказалась столь яркой, столь неистребимой, что всегда спутниками нашей жизни были и остаются книги, за которыми в свое время записывались в очередь, покупали на книжных развалах, реанимировали, покупали «с нагрузкой». Мы пересылали интересные книги по почте, чтобы просто почитать. Книги были самым лучшим подарком в то незабываемое время. Мы с мужем часто «воровали» интересную книгу друг у друга, потому что ждать очереди на «почитать» не хватало терпения. Иногда спасали книги от гибели. Прослышав, что в котельную привезли партию списанной в библиотеке литературы, зимой привезли оттуда две коробки книг. Тома М.Булгакова, А.Куприна, Б.Пастернака, М.Цветаевой, С.Есенина, В.Набокова, Л.Сейфуллиной, книги Зощенко, Замятина валялись в какой-то каменной пристройке без окон и дверей, занесенные снегом. Потом мы возвращали их к жизни. Старые книги пахнут особенно – пылью веков, старостью лет, восторгами читателей, отчаянием или надеждами их авторов.

*
Вот вижу: комната прострелена ломаными солнечными лучами, бабушка в редкую свободную минуту читает мне сказку из старой-престарой книжки с желтыми страницами и большим синяком от пролитых чернил на задней обложке. Книге много лет, ее толстые обложки на уголках стали мягкими, голыми, и оттуда высыпаются мелкие кусочки картона. Называется «Сказки народов мира», и «живет» она в бабушкином сундуке, где хранятся, как мне тогда казалось, несметные сокровища. В солнечные дни бабушка отпирала сундук и вынимала вещи для проветривания: изумительные кружевные и шелковые шали, золотистую с переливами и кистями скатерть, меховую душегрею, которую разрешала мне примерить, дедушкин френч, какие-то накидки цвета молока – много. А на самом дне сундука лежала наша с бабушкой тайна: там хранились портреты очень красивой женщины по имени Богиня в золотых и серебряных рамках, которые бабушка называла иконами, и мне не разрешалось о них говорить маме. Бабушкина тайна пахла сундуком и от этого становилась только загадочнее. Даже чихнуть хотелось, будто в носу сверчок поселился и щекочет там, и щекочет! А большая старая книга с цветными иллюстрациями лежала в сундуке сразу под крышкой, как откроешь. Я уже и сама могла бы читать, но бабушка – лучше: можно было, прижавшись, смотреть на нее, слушать, подперев голову рукой, думать. Вот она читает про Бову Королевича. Приближаясь к страшному месту в сказке, где героя ждет опасность, она замедляет чтение, внимательно смотрит на меня и, перед тем, как перевернуть страницу,  гладит меня по голове и спрашивает: «Не боишься?» 

В старом альбоме сохранилась глянцевая черно-белая фотокарточка с фигурно обрезанными краями, на обратной стороне которой маминым скорым почерком через уголок пробежали три строчки: «Здравствуй, дядя Костя! Привет от Ларочки». На фото – девочка Ларочка трех лет в белом платьице с крылышками и панамке, она стоит на стуле и смотрит заинтересованно… на меня. Я улыбаюсь ей через парсеки расстояний и пропасть лет, пролегшие между нами. Не помню, как фотографировали, помню только платьице, в нем меня бабушка потом тайно крестила. Кажется, оно было белое, одного цвета с занавесками на кухне, которые бабушка задернула, хотя был день. Да, точно, было светло и солнечно за окном, желтые блики пятнисто лежали на крашеном полу, я стояла в тазике, а бабушка брызгала на меня водой и что-то говорила, а мне было весело. Может, я думала, это бабушка со мной так играет? Бабушка была очень довольна, что процедуру крещения я выдержала легко и радостно, да и поделилась с другой бабушкой-соседкой. И дошло до мамы. А мама была партийным работником, и в Бога верить не разрешалось. От того светлого дня в моей памяти остались солнечные пятна на полу, это платьице с крылышками и громкие звуки темным вечером – вспененные слова, хлопающие двери. Наши с бабушкой краткие тайные молитвы перед сном под одеялом, ее мокрые временами щеки, когда она целовала меня, еще не заставляли задумываться: почему – шепотом, почему – плачет. В силу возраста я смогла только запомнить это. Понимание пришло со временем.

 
Моя бабулечка Анна Ниловна. Чистая, самая светлая картинка моей памяти: сад в бело-розовом цветении, бабушка сидит у террасы на солнечном угреве и смотрит далеко-далеко. Тогда я подумала, что – на озеро, которое спорило синевой с небесами, и от нашего дома просматривалось, как на ладони. Теперь-то понимаю, что на озеро так не смотрят. Этот глубокий и долгий взгляд в прошлое, в начало жизни, где радость откликается эхом, где все первое, яркое, зеленое с розовым, теперь знаком и мне. Монохромный портрет бабушки в простом лаковом багете висел у нас всегда на самом видном месте над диваном. В свободной сборчатой кофте навыпуск с белым воротничком, в темной юбке до пят, круглолицая, милая, с ясным взглядом, она сидит покойно на стуле, впереди себя опираясь двумя руками на клюку, как называла она довольно высокую старую трость с костяным набалдашником. Реденькие волосы расчесаны на прямой пробор и убраны сзади под черную кружевную наколку, которую я выпрашивала в детстве на свои волосы. Но бабушка хранила это украшение в сундуке и вынимала только по случаю. На портрете она казалась стилизованной исторической фигурой, придававшей особенность окружающим предметам. Все, кто впервые бывали у нас в гостях, спрашивали: «А кто это?» и потом долго не отходили от портрета. Будучи взрослой, вспоминая часто бабушку, я вывела простую формулу ее земного бытия: любить всей душой, а в остальном довериться Богу. Она и любила всей душой своих «красных» младших детей и «некрасных» старших, пытаясь, надеясь соединить их нитью прекрасного, высокого  материнского чувства. Предчувствуя свой уход из вещественного мира, она торопилась что-то понять и объяснить своим взрослым детям, необыкновенно бережно относилась к вехам  прошлого, гостила то у одних, то у других детей, переезжая из города в город с оставшимся от прежнего благополучия имуществом, уместившимся в одном  сундуке с выгнутой спинкой. После каждой поездки сундук становился чуточку легче, да покрывались зеленой патиной медные полоски по бокам.
Она прожила долгую жизнь и ушла из нее, достойно исполнив женскую вековую долю.

Бабушкины рассказы я помню лет с четырех, но была слишком мала в то время, чтобы проявить любопытство к нашей родословной. Очень жалею сейчас о том, что мало расспрашивала бабушку в той поре начальной границы моего сознания, когда все так полно и легко запоминается. Замуж бабушку отдали в пятнадцать лет за Василия Игнатьевича Тарасова. Жили они в то время в Сибири, родили одиннадцать сыновей и восьмерых дочерей. Моя мама Елена Васильевна была последней, девятнадцатой. Великое трудолюбие и наделы земли, которые до революции давались на рождение ребенка мужского пола, позволили деду завести довольно обширное хозяйство и нанять работников. Землю обрабатывали от зари до зари всей семьей, скопили кое-какой капитал, и дедушка начал разводить лошадей. А во время коллективизации его назвали кулаком и все отобрали: дома, землю, конюшню. Дедушку с другими раскулаченными увели в ближайшую деревню, как говорили, на расстрел. Но ночью он попросился у красноармейца выйти по нужде. Тот отпустил его, отобрав предварительно шапку, дескать, куда он денется в такой мороз без шапки. Зима была. Дедушка сбежал и добрался до дома. Выселенная из собственного дома бабушка в это время обитала с младшими детьми в пристройке. Промерзшего до костей мужа она уложила на лежанку за печью, поила травами, отогревала нагретыми кирпичами. В бреду дедушка беспокоился, что Буяна – был у него породистый жеребец в конюшне – станут неправильно кормить, что молодые кобылки простынут на сквозняке. Дня через три за ним пришли, но к тому времени он уже преставился.

Очень хорошо помню бабушкины руки. На ее портрете руки лежат покойно друг на друге на рукоятке трости, светлым мягким пятном выделяясь на фоне длинной темной юбки. Они и были мягкими, негрубыми и маленькими, а еще – ласковыми. Ах, как жаль, что я не выпросила в свое время тот бабушкин портрет у мамы!
Из бабушкиного сундука мне на память достались длинные до локтя атласные перчатки цвета беж с посекшимися от старости пальцами, их привезла после ее смерти Таня, дочь дяди Кости. Откуда у бабушки были такие, интересно. На балах она не танцевала… наверное. Или… я просто никогда не спрашивала ее об этом? Я примерила обе, но – малы, мои пальцы длиннее. А у бабушки ладошка была круглая, и пальчики пухлые. Светлая память тебе, бабуленька моя, и вечная память в моем сердце!