Глава 18. КормоСпас. Глава уголовная

Лариса ломала голову. Деньги вытекали со скоростью цунами, сметая на пути хорошее настроение, добродушие и еду. Уже не о покупке острова в Эгейском море надо было думать, а о том, чем накормить вечно голодных гостей. Лариса вывела закон подлости с обратно пропорциональной зависимостью: как только хоришкинская денежная масса становилась жиже и почти не ощутимей ни на глаз, ни на нюх, ни на вкус, – так сразу же возрастал аппетит у гостевого населения. Выев, подъев и уничтожив запасы в доме, население переключалось на соседские грядки, которые поближе, потом – на те, которые подальше, после них – на клубничные плантации Владимира Вольфовича, и только затем – на Петра, как на единственного поставщика горячей еды.
Часто с нежностью и долгой ностальгирующей нотой, стараясь заглушить красноречивые протесты желудка, гости вспоминали булочки и ватрушки Михаила (не того, который дон Жуан, а другого, который – с львиной гривой и бакенбардами). Хорошее было времечко, сытное. А теперь! Михаил, который с гривой, купил себе домик в  деревне, завел козу, соавтора и вместо Хоришкино ездит в свою деревню, где и строчит свои опусы, уже десять томов издал. Там и булочки стряпает, козу угощает, а она его – молоком. И тогда хоришкинские гости взяли в оборот бедного Петра: они топали на берег с утра и усаживались там в длинный внушительный рядок, постукивая от нетерпения ложками, кружками, мисками и не спуская алчных глаз с рыбака. Пошел третий день рыбьего сидения, Петр заявил справедливый протест. Но не тут-то было, он не учел, на кого нарвался! 

-  Петр! – взывали дамы, – лови, пожалуйста, скорее!
-  Да, Петр, – подтягивали мужчины, треща утренней щетиной, – поторопил бы судака-то. Ты же с ним, вроде, договорился?
-  Вроде мавроди, – огрызался измученный долгой рыбалкой Петр, которого несколько дней уже не выпускали из лодки, снабжая огурцами и морковкой с соседских огородов, – идите сами ловите!
-  Мы не умеем, – скромно отвечали гости и рубили безжалостно, – к тому же ты сам обещал, у тебя вон и спиннинг имеется.
-  Я обещал раз в неделю!
-  Не-не-не, – дружно качало головами население, – про «раз в неделю» никто слыхом не слыхивал, видом не видывал. А про «рыбой засыплю» наслышаны. Давай засыпай.
-  Снимите оцепление, я сбегаю хоть побреюсь, – пытался найти компромисс рыбак, – меня судак уже не признает с такой бородищей. И мои ежики оголодали, на берег ко мне ночью прибегали, жаловались.
-  А поймай рыбку, отпустим, – тянуло жилы население.
-  В прошлый раз вы тоже обещали отпустить, – обиженно шмурыгнул носом Петр, – и обманули!
-  Тогда форс-мажор объявился, а он – дядя с норовом.
-  Не форс-мажор, а форс-жор напал! По три миски ухи! А сама хозяйка – аж четыре!
-  Две! – задохнулась от возмущения Лариса.
-  Это что же такое получается! – возмущенный Петр направил лодку на оцепление, – сейчас я выброшусь на берег!
-  Ты не горячись, – Михаил успокаивающим жестом поднял ладонь, – ты погодь, Петро, погодь! Выброситься всегда успеешь. Это самое простое и легкое на свете. А ты вот попробуй нас накорми, – он одной рукой пригладил бобрик на своей голове, другой – блестящий мех на спинке Мульки. 
-  Лопари вы все! – Петр в сердцах дернул спиннинг, – ну, ты глянь, опять объела! Пустой крючок. Лариса!
-  Это не я, – Лариса быстро-быстро завертела головой, – я сырую и живьем не ем. И я все это время находилась на берегу.
-  Тогда – кто? – грозно вопросил Петр, – кто?
-  А кто у нас в Волге сиднем сидит? – Наташик оторвалась от созерцания букетика незабудок, который она каждое утро получала от неизвестного лица, и  сузила глазки, –кто? Заметьте, никто не видел, когда она ест. На сушу выходит по ночам, а размеры форм ее – без изменения! Даже волосы гуще стали!
-  Ыыы! – хором вдохнуло алчущее население и сделало синхронное «р-равняйсь!» на то место в реке, где всегда сидела голова Риты, – ыыы, – выдохнуло оно, потому что головы в том месте не наблюдалось! – Ыыы! – возмущенный клич вырвался из голодных ртов в третий раз, и оцепление дружно бросилось в воду, потрясая ложками и издавая кровожадные звуки.

Петр, весьма обрадованный этим обстоятельством, на веслах подошел к берегу, выбрался из лодки, бросил спиннинг и резво бросился к дому – бриться и кормить ежиков – в смутной надежде поживиться хоть косточкой от отбивной котлетки. «На худой конец – ведро сливок выдую, а то от трехдневного поста на ворованных морковках и капустах уши, как у Мульки, чуть не выросли», – подумал он, оглянулся и бросился наутек: опомнившиеся от невиданного вероломства всегда покладистого Петра хоришкинцы, по-людоедски завывая, бежали за ним. «Ну, ходу!» – скомандовал себе Петр и сделал ноги, – сожрут ведь и косточек не оставят. Во вли-и-ип!».

Пробегая мимо орешины, он прямо перед своим животом неожиданно увидел изящный пальчик среди веток, который принадлежал пухленькой ручке в кружевной перчатке-митенке с алой розочкой на запястье. Пальчик поманил и спрятался, а из кустов нежным с хрипотцой голосом позвали: «Петру-ша!» Петр, недолго думая, нырнул в заросли. За орешиной блестел лаком и сверкал никелем черный лимузин! У автомобиля стояла… Ната, вся такая, что Петр позабыл о погоне и оторопел от проглотившей его со всеми потрохами красоты! В шляпе, в платье мини с подборами, в высоких в дырочку ботильонах, в шуршащих бабочками ресницах, пухлых щечках и красных губках! Петр, уже почти восстановивший дыхание, начал потихоньку опять его терять. Тут дверца авто приоткрылась и оттуда выглянула Маргарита, еще такее: в волнительном декольте, в роскошных волосах, с поясом-драпри где-то там и тоже – в ресницах, в шейке, в губках! «Пояс можно было бы и не завязывать, – привычно подумал Петр, – но какие женщины! Фемины! Афродиты! Земфиры! Венеры! М-м-м!» Он стоял, ошарашенный, совершенно позабыв о своей многодневной щетине, рыбацком наряде и вообще!

-  Петр, – нежным голоском с волнующим голубиным воркованием  произнесла Ната, – Петр!
-  Девчата, а-э-у-э-о-и-у, вы откуда это, ы? – пролепетал он, старательно отряхивая рыбью чешую со штанов, с рук, со щетины, с головы, – вас же тут не было. Марго, а ты вообще должна сидеть в Волге. Ты всю наживку с моих  крючков отъела вместе с судаками.
-  Не было, а теперь мы есть, – невозмутимо произнесла Ната.
-  Ах, Петр, – глубоким, пробирающим до печенки бархатным сопрано выдала из роскошных недр своих Марго и пыхнула из «Слимс», – ах, Петр! Твоего судака я на сковородке видала в кляре, – она медленно выпустила дым из алых уст, – мне нравятся осьминоги, они нежнее.
-  Петро, – Ната красным ноготком нежно прикоснулась к носу Петра и сняла еще одну чешуйку, – Петруша, айда с нами, а? У нас маленький сабантуйчик обозначился, ты ахнешь! Пойдем!

Но тут Петр немного пришел в себя, начал дышать и вспомнил, что он в рыбьих штанах, небритый и злой. Злым уже не хотелось, правда, быть при виде двойного женского богатства и кокетства, но он почувствовал, какой он голодный. И его понесло! 

-  Нет, – отрезал он, как бритвой, повернулся и направился вдоль оврага, за которым находился дом. 
-  Петруша, – еще нежнее пропела Ната ему вслед и даже с места не тронулась, только многозначительно двинула бровью в сторону Риты, – Петруша, а у нас окорок есть, большой-большой и копчёный.
-  Да, Петр, – подтвердила Рита, – и салями, и два языка оленьих, – добавила она в спину удалявшемуся рыбаку, – и «Хеннесси»!

Петр сбавил темп, но продолжал упорно продвигаться в заданном себе направлении.
-  Петр, ящик «Туборга», – пропела она голосом самой коварной сирены.
Петр остановился, вздохнул и повернул назад.
-  Заводи, – не разжимая губ, продолжая улыбаться, негромко процедила Ната.

Рита, не торопясь, уселась на водительское место. Ната улыбнулась самой безотказной, самой обворожительной, самой чарующей улыбкой и в длительном томлении повела рукой, создавая шедевр балетного жеста!

- Располагайся, Петро! Угощенье на столике. Ни-ни-ни, – воскликнула она, заметив попытки гостя привести себя в порядок, – там и одежка имеется, и бритвочка, и в душик свозим.

Петр уселся в лимузин, Ната захлопнула за ним дверцу, опустилась на переднее сиденье рядом с Ритой и нажала блокировку дверей. Потом облегченно откинулась на спинку кресла и устало прикрыла глаза.
-  Наш.
-  Перегородку опусти, – Рита глянула в зеркало и вывела автомобиль на дорогу.
-  Давай, пока не опомнился, – Ната нажала на кнопку, и салон трансформировался: позади передних кресел медленно опустилась пуленепробиваемая прозрачная панель, отделив пассажирские места. И тут же в нее заколотили. Удары слышались глухие и частые.
-  Опомнился, бедненький. Ничего, скоро успокоится. Игорь тоже поначалу брыкался, потом затих, и ему понравилось… наверное.
-  Чуть не под корень ведь рубит их! Хоз-зяйка называется! – Ната возмущенно отвернулась к окну, – к таким, как Лариса, мужика близко подпускать нельзя, загубит, голодом заморит, изведет подчистую, хана мужику!
-  Ну. Одни морковочки да огурчики, сплошной подножный корм. Сливки там, яблочки. Скоро сама будет ходить и костями греметь. Ларису на откорм не берем! Она на меня МЧС натравила, спасатели эти мне житья не дают в Волге. Представляешь, Нат, только начну засыпать где-нибудь на серединке реки, хорошо, солнышко ласковое, водичка прохладная! Судаки так привыкли ко мне, что за свою принимали, рядышком плавали, и мы разговоры разговаривали, беседы вели.  А тут – спасатели! Житья от них не было! Один раз сетями даже вытаскивали.

-  Кто там остался? Миша? Саша? Стасик? Саша, по-моему, не похудел, его красть не будем. И, знаешь, Марго, мне это кажется довольно  подозрительным, он нисколько не сдал в теле. А вот Мишу надо взять на откорм обязательно! Только для него спецпрограмму надо составить. Дон Жуаны – особенные клиенты, а наш – особеннее всех.
-  Мишу – на усиленный откорм, думаю, неделей не обойдемся.
-  Дней десять придется держать взаперти. Ой, нет! Михаилом же  хотели комаров для Светиного хиджаба кормить, забыла? Так что придется Мишеньку держать дней двадцать. А – что? Пусть пишет. Мульку ему привезем, Найду доставим, париков с косичками, и пусть пересчитывает. И толстеет.
-  Найда у него злючая.
-  Усыпим. Делов-то! Сонную перевезем.
-  Игоря, по-моему, уже пора выпускать. Сколько он у нас? Три дня?
-  Четыре. По-моему, еще с денек надо бы подержать. Откормим, чтобы совесть была чиста, и выпустим. Вот что с любимым критиком делать, пока не придумаю.
-  Он еще не прибыл с Северов.
-  Прошлым летом он своими капризами всех замучил: то ему куриную отбивную подавай, то апельсиновый сок каждое утро, то яйцо-пашот. И кофе пил исключительно рабуста и только с чилийских кофейных плантаций. Ничего. Пусть только приедет. Лишь бы свою братву китобойскую не привёз, а то опять с ними морока будет: попАдают замертво от лицезрения нас, прекрасных.
-  Китобои – народ нежный. Знаешь, как они мне льдину искали? Ладно, там видно будет. Выхожу на трассу. Скоро пост ГАИ, а подопытный еще тарабанит. И чего он никак не утихомирится? Еда, питье – ешь, не хочу!
-  Ну. Не поймешь этих мужчин. То они в северных морях какого-то особенного кита ищут, и именно белого им подавай! То в глухую тайгу их шаман арканом тащит, то подо льдом стеллерову коровку шоколадными конфетками прикармливают, а то вообще на Альфу Эридана топают! Есть диван – лежи! Чё лётать! Исследователи, блин! Ни одного дома не удержишь. А эти у нас, – Ната обернулась к разделительной панели и со всего маху саданула по ней кулаком, – хорош стучать! Эти у нас будут есть и пить, сколько мы захотим! От пуза! От двух пуз! И никуда не денутся.

-  Ната, пост ГАИ, – Марго поправила декольте на холеной шее, которой позавидовала бы сама Екатерина Великая, и подкрасила губки, не забыв оценить получившийся шедевр в зеркальце, – улыба-аемся, улыба-аемся. Вон тот, который всегда придирается, поигрывает жезлом. Ишь, задумался, чего бы с лимузина слупить. В прошлый раз ему, видите ли, никель не понравился на нашем бампере. Грит, блестит сильно. А я ему: если в нашей Российской Федерации (она подняла палец, обращая особое внимание)…
-  Марго! Куда летишь!
-  …если законом РФ разрешены лимузины в лаке и с блеском никеля на всех частях его длинного тела, то я имею полное право на таком кататься! А еще я его сразила наповал, говорю так с издевочкой: а Вы – что, против законов РФ? Ф-ф-фу, проехали. Каждый раз боюсь, как поймают-поймают, похищение пришьют. О, не стучит уже.
-  Ку-у-ушает, – Ната ласково улыбнулась, – скоро гладеньким станет, кругленьким, сытеньким.
-  Притих, бедненький наш. Хорошо, что не пришлось применять вербальный уровень принуждения, а также – невербальный.
-  С подсознанием – одни хлопоты. Как с картошкой тогда.

Счастливые женщины радостно вздохнули. Ната поправила на переднем стекле бейджик с выразительной надписью «КОРМОСПАС. Транзит». Лимузин мчался по трассе Иваново – Москва. Летний день клонился к вечеру. Далеко на Волге гугукнул теплоход. По направлению к деревне неторопливо возвращалась каурая лошадка, впряженная в подводу. Она изредка останавливалась, щипала траву, отмахиваясь хвостом, потом шагала дальше.
А ночью прошелестел ласковый дождишко, и приехал любимый критик Анатоль с Северов. Его все не было, не было, а как дождь прошел, так он и заявился. И четверг наступил. Как всегда, когда появлялся Анатоль.