Училищные байки 1970-1974 гг

Потерянный год

Девятый класс, я был вынужден окончить по необходимости. После восьмого, меня не приняли в училище искусств на художественное отделение, вычеркнув из списка принятых и вписав от руки две фамилии башкир из глубинки.
Одна радость - школа была новая и нуждалась в оформлении. Над этим трудился приглашённый художник. Директор, понимая, что я просто пережидаю этот год и напрасно протираю штаны за партой, выдёргивал меня с уроков и отправлял помогать художнику. Он многому научил меня и вершиной моих достижений, стала роспись «задника» в оформлении актового зала к Новому году, а также, две снежные скульптуры при входе в школу. Одна из них представляла Деда Мороза, другая — Снегурочку.
Кстати, моя мама с пониманием отпускала меня в школу на ночь, для срочной помощи художнику, наверное, гордясь тем, что я что-то из себя представляю и нужен школе.


Дуплетом

Низамов Мунир Хайрулович. Сколько славных имён, которых стоило бы вспомнить, я позабыл, но имя этого гадёныша, я запомнил на всю жизнь. Он был завучем в Уфимском музпед училище, где я учился на художественно-графическом отделении с тысячи девятьсот шестьдесят седьмого года - по тысячу девятьсот шестьдесят девятый. Этот, извините, педагог, постоянно пас опоздавших на входе и даже придумал специальный листок, который должен был заполнять виновной, для свидетельства. Он преподавал начертательную геометрию и что-то ещё в этом роде. С двумя высшими образованиями, он не выделялся среди педагогического состава ничем особенным, если только не считать его маленького роста. Как все, мелкие и ничтожные люди, он нещадно вытравливал из училища всех мало-мальски одарённых учащихся. Особенно из среды художников.
Случилось мне, обидеть педагога по этике. Она оскорбила сокурсника и я, прилюдно потребовал от неё извинения. Эта училка, перестала спрашивать меня на уроках и выставила мне двойку в конце года.
Между тем, шли контрольные работы у завуча. Он отпустил с экзамена всех, кому не грозила двойка за год и вместе с ними меня. После чего, я обнаружил эту двойку в своём дневнике и прощай Альма-матер. Две двойки, означали вылет на свободу.
В конечном итоге. Я благодарен судьбе за этот случай. Не будь его, я не попал бы в славное Пензенское художественное училище имени Савицкого, которое было лучшим в Союзе на то время.
В следующем году, от моей группы не осталось и половины учащихся.


Битломаны

Моя учёба, в прославленном Пензенском художественном училище, пришлась на повальную битломанию в молодёжной среде. Не скажу, что было соревнование, но чем длиннее были волосы у юношей, тем привлекательнее они были для девушек.
Преподаватели, будучи людьми богемными, смотрели на это сквозь пальцы. Другое дело — поставленные партией, директриса училища Рима Васильевна и завуч Дора Лазаревна. Они внимательно отслеживали влияние загнивающего Запада на своих подопечных и ухватив нерасторопного учащегося с длинными и сальными патлами в училищных рекреациях, грозились всяческими санкциями, вплоть до отчисления, если они немедленно не подстригутся.
Спасением был мужской туалет на первом этаже, где, как в бомбоубежище, волосатики пережидали «авианалёт», предупреждённые о тревоге по цепочке.


Охота за волосатиками

В продолжение темы о длинных волосах, в те же годы происходили такие истории: советская власть, всеми способами боролась с пагубным влиянием западных веяний на будущих строителей коммунизма и активисты из комсомольской организации, в качестве добровольных помощников милиции, рыскали по городу и отлавливали волосатиков. Под эту лавочку повязали нас с другом и «под белы ручки» отвели в околоток (отделение милиции). Я ожидал чего угодно, только не того, что произошло. Доблестная советская милиция, отложив до лучших времён борьбу с преступностью, вооружилась ножницами и превратила своё отделение в филиал парикмахерской.
Моего товарища нещадно обкорнали, а меня почему-то не тронули. Видимо, на его фоне мои космы не показались им шибко разложившимися или с непривычки, они уже устали орудовать ножницами.


Бездомные

В промежутках между обретением жилья, учащиеся художественного училища Пензы ночевали в самом училище, запершись от назойливых уборщиц, палкой от щётки. Забаррикадировавшись, они сначала до одури рисовали с гипсовых слепков, а потом засыпали до утра на составленных в рядок стульях. И всё же в шесть утра приходилось уступать мастерские уборщицам, а бедные бездомные учащиеся отправлялись кто куда коротать время до начала занятий. Так и мы с товарищем Владимиром Сидельниковым, почти месяц ночевали в училищной мастерской. А рано утром, покидая свой кров, мы нашли вариант, где можно было доспать до открытия кафе Парус, в котором мы завтракали двойным рисовым гарниром и стаканом чая с кусочком хлеба.
Убежищем, был предбанник в скульптурной мастерской, вход в которую находился со двора училища. Там, на фанерках, запорошенных снежком, мы и располагались. В один из этих утренних бдений, меня осенила мысль, которой я незамедлительно поделился с другом: — Володя, послушай-ка, а ведь мы комсомольцы!
Взрыв нашего истерического смеха, я вряд ли сумею описать.


Наши пристанища

В продолжение темы, расскажу о тех возможностях с жильём, которые возникали по необходимости. В очередной раз, перебирая дворы бывших купеческих домов на улице Калинина в поисках жилья, а главное, чтобы поближе к училищу, я наткнулся на мальчонку лет десяти, играющего во дворе с собакой. На мой вопрос, не сдаёт ли кто комнату, мальчик ответил: - Ща мамку спрошу! — и помчался домой.
Таким образом, вернувшись в училище после армии, я поселился у женщины неопределённого возраста в однокомнатной квартирке на втором этаже деревянного дома, куда прямо с улицы вела лестница. Надо сказать, что это жильё было в пяти минутах ходьбы от альма-матер. В определённом смысле мне повезло. Женщина, с радостью приютившая меня всего за двенадцать «рваных» (рублей) в месяц против пятнадцати за койку в других местах, на моё голодное счастье, работала на хлебокомбинате. Завтраки изобиловали маслом, яйцами и свежими булочками, которые она беззастенчиво таскала с работы. Мне уступили койку, на которой спал её сын, а он переселился под стол, где с радостью спал в обнимку со своей дворняжкой. Хлопотливая хозяйка, шикала на сына, когда я по вечерам корпел над домашними заданиями.
Идиллия завершилась в одночасье. В один прекрасный вечер, я обнаружил у неё гостя, с которым они наквасились и спьяну шумели на своей кровати через стол от меня. Я почти заснул, когда хозяйка со словами: «Ты дурак, я лучше пойду к Маратику!» и завалилась ко мне на кровать, притиснув к стенке.
Наутро, я на той же улице нашёл другое жильё. О лучшем трудно было и мечтать: отдельный вход в небольшую комнатку с пышной кроватью, печкой, небольшим столиком и стулом. Премилая хозяйка лет под пятьдесят и красавица дочь с малышкой, нравились мне своей скромностью и ненавязчивостью. Но счастье было недолгим. Пришёл из тюрьмы муж молодухи, который в армии насмерть сбил человека и отсидел пять лет колонии. Вот он-то оказался назойливым и что ни вечер, торчал у меня, пытаясь приучить «чифирить» под репчатый лучок. Когда его давление стало невыносимым, мне вновь пришлось искать другое жильё.
Меня приютил мой приятель, который на той же улице Калинина жил вдвоём с сокурсником у древней бабульки. Уступив мне, как старшему товарищу, огромную кровать, сами же устроились вдвоём на другой. Бабулька жила через перегородку, где, не раздеваясь ни днём, ни ночью, коротала остаток своих дней. Лежа на своём топчане, она прислушивалась к нашим ночным спорам, вряд ли, что, понимая, но могла урезонить меня фразами типа: — Ну, Марат, ты же не прав, что ты споришь? На песни «Битлов» из бобинного магнитофона она однажды взбунтовалась и потребовала: — Уберите ваших бешеных татар! В день, когда мы платили ей за постой, она на радостях варила нам большую кастрюлю непонятного, но вполне съедобного супа на керосинке. Обстановка была допотопной. Мылись из умывальника-мойдодыра, а на стене чудом сохранилась, радиоточка – изрядно помятая картонная тарелка, времён войны, которая временами ещё что-то попискивала. Счастливыми для нас были часы, когда её сын уговаривал бабульку, поехать к нему принять ванну, или минуты, когда она, взяв помойное ведро из-под умывальника, уходила на улицу, пропев нам тоненьким голоском: — Я на помойку! Пока она мылась или болтала у помойки с соседками, мы отрывались: наконец-то топили печку чем попало, так как дрова она экономила и врубали «бешеных татар» на полную катушку.
Когда я окончил училище, бабулька попросила меня съехать, ибо по её принципам, снимать койку, должны были только учащиеся училища.
Далеко не все хозяева были такими благодушными, как она. Например, мы с другом пошли навестить сокурсниц. Одна из них приболела. Прихватив бутылку вина, мы сидели у них, беседуя о том, о сём, как вдруг раздался стук в стену от хозяина и прозвучало пьяное требование: — Мужской голос уйди!
Я повидал много убогих и холодных квартир. Да и сам поменял их немало: строительное общежитие, помещение в каком-то техникуме, промежуточные ночёвки у знакомых. Но, пожалуй, самым лучшим вариантом был полуподвал на той же улице Калинина. Его мы с товарищем сняли после того, как предыдущая хозяйка, проводница поезда, турнула нас из снимаемой в её квартире комнаты за то, что я дал подзатыльник её настырному сыночку и вкрученной нами лампы, аж на двести ват(!).
Хозяйкой нового жилья была пожилая дама, которая приязненно относилась к художникам. Она когда-то, была даже знакома с директором училища, художником Горюшкиным-Сорокопудовым. Помещение было просторным, с тремя кроватями и печкой.
В армии, я по памяти нарисовал покинутый навсегда интерьер, со всеми подробностями и нередко пускал слезу, разглядывая безвозвратно ушедшее счастье.


Бесстыдник

Мой приятель, с которым я учился на втором курсе и снимал подвал недалеко от училища, был креативный малый.
В шестьдесят девятом году, когда приличную одежду в магазинах купить было практически невозможно, честолюбивые «модники» изгалялись как могли. Приятель мой сшил себе штаны из холста и насмотревшись фильмов про индейцев, приладил к низу штанин кожаные накладки, прикрывающие обувь.
С тех пор стало невозможно пройти по частному сектору Пензы мимо извечных блюстителей нравственности — старух, скучающих на лавочках у своих калиток. Завидев такое непотребство, они бросались наперерез охальнику и сотрясая кулачками, негодующе выкрикивали: — Что ты напялил на себя, бесстыдник!


«Пиб пап»

В вестибюле училища, по широкой торжественной лестнице, нужно было подняться на площадку. С неё, левая дверь вела в мастерские учащихся и дирекцию, правая — в мастерские преподавателей, кабинет завуча и общеобразовательные классы. Просторная дверь посередине, открывала путь на второй этаж, где располагалась картинная галерея.
И вот на этой площадке, выйдя из мастерских, я столкнулся с завучем Дорой Лазаревной, она распекала моего сокурсника, который, стоя с огромным переносным магнитофоном на плече и покачиваясь от опьянения, пытался вникнуть в смысл её слов.
Преподаватели и дирекция училища снисходительно относились к шалостям учащихся и речь завуча была почти материнской: — Как тебе не стыдно? Пропускаешь занятия, пришёл пьяный... Иди немедленно домой и проспись!
Уловив смысл последней фразы, он включил магнитофон и под музыку Леннона: «пиип пап, пиби пап, пиби пиби пап!», развернувшись на нетвёрдых ногах, направился к выходу.


Баня

Случилось мне оказаться на пересечении эпох, когда что-то из прошлого продолжало существовать в моём настоящем.
Встреча с прошлым происходила в Пензенской бане, построенной ещё до революции. Учась в художественном училище, я регулярно ходил туда. На плитке, въевшиеся дореволюционные спирали какой-то плесени и банщики были как из рассказов «Дяди Гиляя».
Типичную для тех времён очередь, разруливали два банщика. Их манера говорить, подчёркивала их принадлежность к прошлому. — Адин! — с ударением на протяжное «А», выкрикивал первый, пропуская посетителя. — Двоя! — с ударением на «О», зычно добавлял другой, приглашая двоих.
Под впечатлением, выйдя из бани, я невольно озирался, не едут ли экипажи и телеги с мужиками под пристальным взглядом городового.


Сладкоежка

Надо видеть моего сокурсника Валерия Рыжова: крупного, с рыжими буйными кудрями на голове и по-детски жеманного. Он обожал конфеты «Помадка».
В очередной раз, получив стипендию, он решил пополнить запасы к чаю и отправился в магазин. Стесняясь, попросил у продавщицы: — Дайте мне, пожалуйста, двести грамм помадки. Разбитная продавщица, окинув его ироничным взглядом, тут же смутила сладкоежку вопросом: — А по жопке не хочешь?!


В холодрыгу!

В трескучий мороз, мы втроём шли по городу по своим надобностям.
Один из нас, краснощёкий парень из Мордовии, отдуваясь, шёл в тулупе нараспашку. Мы же двое, застёгнутые на все пуговицы и замотанные шарфами до глаз, дрожали в своих осенних пальтишках. — Ну и холодрыга! — чертыхнулся я, еле шевеля замёрзшими губами. — Что ты, душно! — возразил наш крепыш.
Воистину, на вкус и цвет товарищей нет!


Еськин

На четвёртом курсе Пензенского художественного училища, в нашу группу после армии пришёл некий Еськин. Он, с первого же дня, влюбился в одну из моих сокурсниц и до самого выпуска вздыхал по ней, видимо, с дальним прицелом.
И вот однажды — на выпускном собрание курса, снизу прибегает дежурный, спрашивает, здесь ли находится пассия Еськина и сообщает, что внизу её ждёт приехавший муж. Группа была ошарашена. За четыре года учёбы она и словом не обмолвилась, что замужем! Еськин был просто сражён.
Один из сокурсников пробормотал мне на ухо: — Вот тебе и Еськин — Бебеськин...


Листовки

Арестанты

В один из ужасных, слякотных сентябрьских дней, мы с другом по Уфимскому художественному училищу, с тоской смотрели в окно и печалились о том, что в такую грязь, нельзя сходить на этюды. Но! Напротив его дома была огороженная территория, где располагались высокие радиомачты. На этой территории было поразительно сухо и наше решение тут же определилось.
Мы быстро обрядились: он — в отцовскую шинель, а мне дал фуфайку. Схватив этюдники, мы выбрались из дома и перейдя грязную дорогу, перелезли через довольно высокий забор и очутились в прелестной среде с кустами и деревьями. Не успели мы расставить этюдники на раздвижные ножки, как вдруг, послышался лай собаки и её неприятный хозяин, скомандовал: - Стой! Руки вверх! Он отвёл нас в свой охранный домик и без долгих вопросов, стал звонить в милицию. За нами приехал милицейский бобик и увёз нас через полгорода в отделение.
Надо сказать, что этот, как он назвался, сержант Токарев, подозрительно осмотрел содержимое наших ящиков, опасливо потрогал тюбики с краской, а затем, открыв один из них, понюхал и спросил: – Это, что? Нам, художникам, было удивительно, что есть люди, которые никогда не видели художественных красок, уж не говоря об этюдниках. В отделении милиции мы пробыли недолго. Достаточно было выйти более-менее образованному майору, который, бросив короткий взгляд на наши ящики с ножками, скомандовал: - Отпустить! 
Пожалуй, самым смешным было наше возвращение. Целый час мы брели по городу, одетые как партизаны, в шинель и фуфайку, под взгляды цивильных горожан.


Предыстория

Знакомая, ещё до моей службы в армии, с которой я вновь пересёкся в училище после её восстановления на втором курсе, была любительницей собирать у себя дома различные компании, в основном из училищной среды.
Как-то, в очередной раз заглянув к ней вечерком, я увидел её несовершеннолетних одногруппников, с которыми она бурно обсуждала советскую власть. Тогда они приняли решение выпустить листовки ко дню Конституции, с текстом вроде: «Где вы, свобода слова? Свобода печати? Свобода собраний?» И т.д. Текста другой листовки, я уже не припомню. Я высмеял их затею, но, под давлением и обвинениями в трусости, был вынужден согласиться участвовать в этом, очевидно провальном деле. Большой глупостью была затея печатать текст через трафарет. Сто процентов было понятно, что следы приведут в училище.
И вот, поздним зимним вечером, разбившись на пары, как настоящие революционеры, мы растеклись по городу и порасклеивали наши листовки.
На следующий день училище будоражило, как встревоженный улей, тем более что одна из листовок была кем-то переклеена на доску объявлений.
В глупой надежде, что всё рассосётся, я продолжал заниматься и в ус не дул. Но на третий день, я не выдержал и поехал к знакомой узнать, как обстоят дела.
Дома не оказалось ни её самой, ни её мужа, который на то время окончил то же училище и с которым я вполне дружил. Её отчим предложил мне подождать в их комнате и закрыв за мной дверь, тут же стал куда-то названивать. Минут через десять во дворе остановилась машина, в квартиру зашёл человек в штатском, перекинулся парой слов с хозяином, вошёл ко мне в комнату и сказал: — Ну, пойдём!
Хорошие были времена. Ни мордой в пол, ни дубинкой по голове, ни наручников.


Допрос

Войдя в просторную рекреацию здания КГБ, я увидел на вешалке зимнюю одежду моих заговорщиков.
Дальше были допросы, угрозы посадить на семь лет, рассказы ГБшников, что недостатков так много, что ими можно «как простынёй накрыть весь Советский Союз».
Был и забавный эпизод. При первом же допросе, когда они сообщили мне, что я на сегодня свободен, я изумился и спросил: — А вы что? Разве бить меня не будете?
В свою очередь, изумились они: — Да вы что? Мы же не милиция!
Поверьте, мне на слово, я никаких покаянных писем там не писал, хотя мне показывали их от моих младших «подельников».


Судилище

И вот, на том судилище, когда по одному, всех участников поднимали с места и перед собравшимися студентами и педагогами, заставляли каяться - я заявил, что свою ошибку осознал и впредь таким образом поступать не буду. Вот тут взвелась преподавательница истории искусств. Когда я пошёл на место, она возмутилась: — Верните его! Он же ничего не сказал! А некий комсомольский активист, понёс следующее: он воевал на Даманском, проливал кровь, а такие, как я — отщепенцы, недостойны звания гражданина Советского Союза.
По приговору «Ареопага», все участники были отчислены из училища. Все, кроме меня. Я же, был на хорошем счету: получал повышенную стипендию, как лучший из студентов, был старостой группы и работал в училищном художественном музее уборщиком. Повезло!
К училищу прикрепили капитана КГБ, а обо мне поползли слухи, что именно я всех заложил. Не зря же оставили доучиваться.
С другой стороны, это принесло мне и вред - не дали направление в институт, хотя я был очевидным кандидатом. Да и сам я не верил, что за мной не потянется «хвост» и меня примут в какой-либо художественный ВУЗ.


Эпилог

И напоследок: уже после выпуска, я встретил того самого «даманца» в рюмочной, он уже побывал в какой-то западной стране и сообщил мне, что был не прав и испытывает ко мне уважение.


Преддиплом

Последнее полугодие учёбы в Пензенском художественном училище, освобождалось под написание диплома - эскиза к картине. Тогда, как в других училищах, дипломники писали методическую работу по урокам рисования в средней школе и диплом выдавался «преподавателю черчения и рисования». Не зря, наше отделение, называлось живописным.
Предмет «композиция» был на всех курсах и по ходу учёбы у студентов накопилось немало симпатичных сюжетов — некоторые из них были взяты за основу дипломной работы. Я же, не нашёл ничего интересного среди своих прежних композиций и загорелся написать сцену в пивной. Для этого, я ходил в известную тесную пивнушку, что на «Козьем болоте», наблюдал и зарисовывал в памяти различные сценки. Вскоре композиция в карандашном эскизе была готова и я, выставил её на просмотр художественной комиссии училища.
Ко мне, ожидавшему в тревоге за дверями мастерской, выбежал педагог Бельдюсов и отведя меня в сторонку, ласково заговорил: — Марат, ну зачем тебе эта тема? Какие-то пьяницы, какая-то пивная! У тебя были хорошие композиции. Помнишь, коровы идут с пастбища на закате? Давай, напиши это. Я возразил, что в XIX веке у Передвижников в России было уважаемое направление — критический реализм. Кроме Перова, я вспомнил ещё несколько фамилий, но было видно, что не убедил. И тогда последовала его фраза:
— Но это было при царизме, а сейчас социализм и нужно писать о светлом.
Пришлось смириться и я решил обойтись портретом воспитательницы детского сада, с которой был знаком.


Диплом

Так случилось, что по окончании Пензенского художественного училища, по распоряжению Обкома партии города Пензы, наши дипломы заперли в сейфе и распорядились отправить выпускников в различные места и области для трёхлетней отработки. Я сдуру выбрал самый отдалённый, богом забытый район, рассчитывая на то, что там никогда не видели живого художника и у меня будет масса заказов, и окрестные колхозы меня озолотят. Всё оказалось как раз наоборот.
Из-за своей отдалённости, до этой глуши не дотягивались, пропагандистские органы партии и никто не упрекал их за отсутствие наглядной агитации. Три месяца я практически бездельничал и спивался с местными оболтусами. Наконец, я нашёл понимание у председателя колхоза и он, дал мне открепительную бумагу, которая, впрочем, не имела никакой силы. Мне просто нужно было выбрать другой район для трёхлетнего «рабства», чего, конечно же, мне не хотелось.
В грустях, я бродил по городу и вдруг наткнулся на капитана КГБ, уполномоченного курировать училище после событий с листовками, к которым я был причастен. В его интересах было избавиться от меня и он, поинтересовался, почему я болтаюсь в Пензе, а не возвращаюсь в Уфу, на свою родину. Я объяснил ситуацию: мол, меня удерживает распоряжение горкома. После этого он повёл меня в отдел культуры и через какие-то пять минут принёс справку об освобождении от кабалы.
И вот, директор училища, по фамилии Бельдюсов, в тишине своего кабинета торжественно вручил мне диплом, извлечённый из сейфа, пожал руку и пожелал успехов в жизни и творчестве. В каком-то смысле его напутствия сбылись. В Пензе я прожил ещё целых три года, после чего уехал в Москву. Главным было — не попасться на глаза этому капитану.


Запреты

Повальное увлечение «роком», естественным образом коснулось молодёжи от мала до велика. Помню, что и в пионерском лагере в шестьдесят седьмом году, где я работал художником, по вечерам на танцплощадке детишки выплясывали под Элвиса Пресли.
В Пензенском художественном училище, у обеспеченных студентов имелись магнитофоны, которые они иногда проносили в мастерскую и в отсутствие преподавателей включали популярные записи. И писать было веселее, и натурщики не засыпали. При появлении педагога магнитофон срочно выключался. Мне до сих пор непонятно, почему нельзя было слушать музыку, когда живописная мелодия звучит в каждом из рисующих, осенённых талантом?


Пленэр

В отличие от других художественных училищ в Советском Союзе, Пензенское художественное училище имени Савицкого, по-настоящему было училищем, где пестовали не просто учителей рисования, а настоящих живописцев. Поэтому, по окончании каждого курса, группы ездили на так называемый «пленэр» — целый месяц они дополнительно рисовали на природе, в каком-нибудь из районов Пензенской области. Не скажу, чтобы педагоги особенно учили нас чему-нибудь, так же, как и на занятиях в мастерских. Но сама по себе возможность плотно, не отвлекаясь на быт, поработать на природе, учась друг у друга, была настоящим бонусом для повышения мастерства.
В один из последних пленэров, после третьего курса, мне, как-то поднадоело и я решил уехать раньше. Для этого, я послал маме телеграмму: «придумай причину тчк и вызывай». Кто бы мог подумать, что телеграфистка переделает на свой лад слово «вызывай» и исправит на «выезжай».
Бедная моя мама, которая до того никуда дальше своей деревни не ездила, вдруг встревожилась и помчалась на поезде ко мне, рассказывая попутчикам о какой-то беде, которая стряслась с её сыном. И представьте моё изумление, когда вместо телеграммы с вызовом, я получаю маму. Желаемое, однако осуществилось и я уехал раньше, попутно показав маме училище и свой гадюшник в полуподвале, от которого она пришла в ужас и успокоилась только тогда, когда помыла полы и прибралась.


Шейк

В шестьдесят девятом году прошлого века, я застал училище, наверное, в том же виде, в каком оно было и при царе. Изъеденные мраморные ступеньки, скрипучие деревянные полы и — что удивительно — конюшня, расположенная во дворе, с настоящей лошадью, телегой и конюшенным. К чему это тогда было — до сих пор непонятно.
Да ещё в одной из самых больших мастерских на втором этаже, была настоящая печь. Помню, как под Новый год в училище устроили танцы и студенты, в полумраке, неистово топали ногами, танцуя модный тогда «шейк» с приглашёнными из других учебных заведений девицами. Директриса, Римма Васильевна, прислонившись к этой печи, встревоженно охала: — Ой! Ой! Ой! Сейчас печь развалится! Она уже ходуном ходит!
Вернувшись из армии в семьдесят втором году, я уже не застал ни печки, ни Риммы Васильевны. А через много лет, заскочив в Пензу буквально на полдня, я увидел училище преображенным, после капитального ремонта, к столетнему юбилею. Светлым, красивым… но чужим.


Картинная галерея

Не знаю, кто ещё может этим похвастаться, а в нашем Пензенском училище был расположен настоящий художественный музей — с большим количеством картин известных художников, наверное, не менее чем в семи залах. Музей находился на втором этаже: если с холла, не сворачивать ни в правые, ни в левые двери, а подняться прямо по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой.
Здесь надо сказать, что само училище, было построено губернатором Пензенского края Николаем Дмитриевичем Селивёрстовым, да и картины все были собраны им же. Совершенно непонятно, при чём тут А. Г. Савицкий, который, будучи замечательным художником, всего лишь состоял в должности первого директора этого заведения.
Со временем, галерею переместили в здание бывшего Горсовета и добавили ещё столько картин из коллекции губернатора, что у меня, когда я там побывал, буквально захватило дух. Однако, некоторых работ из училищной галереи, я там не увидел. Поговаривают, что при переезде что-то поворовали, а что-то, может и продали.
Политика понятна: этот Селивёрстов был буржуй и соответственно, не «социально близкий». Так же, как и создатель Пушкинского музея — Цветаев. Поэтому там — имени Пушкина, а здесь — Савицкого.
А ещё нужно добавить, что губернатора застрелили, высокочтимые советским народом революционеры.


Барселона, 2023