Когда снег пахнет арбузом. Глава 8

После четвертого класса в моей жизни случилось такое, что я стала «пропадать», так охарактеризовали мое состояние дома. Когда мама приходила домой и спрашивала про меня, папа отвечал, что я дома. А на вопрос: «Что делает», отвечал со вздохом: «Пропадает». А случилось то, что уехала в другой город моя Любочка, и осталась я одна, и она осталась одна. Все четыре школьных года мы  были вместе, сидели за одной партой, дружили так, что чувствовали себя сестренками, и, прощаясь, ревмя ревели, еще не осознавая, что разлука наша навсегда. Это была вторая моя, еще детская, потеря в жизни, первой был Валет. О, сколько их было потом! С тех пор вокзал и перрон стали для меня синонимами грусти. Даже сейчас, бывая на вокзалах, наблюдая вокзальную суматоху, слушая перестук пролетающих скорых, их зовущие, протяжные гудки, от которых замирает сердце, меня все равно словно обволакивает кокон минора. Хочется выдохнуть, опустить плечи, успокоить рвущееся сердце и поставить брови, выгнувшиеся домиком, на место.
Процесс моего «пропадания» затянулся на целую четверть пятого класса, и вместо привычных пятерок я нахватала в табель четверок. Конечно, мы переписывались. Ах, Боже мой! Конечно, мы расписывали друг другу, что окончится учебный год, и наши родители возьмут нам путевки в наш любимый пионерский лагерь за Томью у Змеиных гор. Мы придумывали, как будем удирать во время сончаса через заднее окно палаты в высоченные папоротники, и никого-никого с собой не позовем, только надо из города взять побольше веревок, чтобы в высоких черемухах у оврага, где мы в прошлом году собирали ягоду, сделать две качели – мне и ей! Вдвоем это же запросто! Только надо – в один пионерский лагерь и на три, обязательно на три сезона, чтобы все лето быть вместе. И тогда не страшно будет еще один учебный год провести в разных городах, чтобы летом…
На первый сезон в наш лагерь Любочка не приехала. И на второй. Осенью она написала, что они живут теперь на море в городе Геленджик, и очень интересно описывала волны, дельфинов, жару, свой облупившийся нос. Сейчас я умею бороться с настроением и обстоятельствами, знаю, как их пережить, расцветить и взять над ними верх. А в то время еще не умела и не понимала: что такое случилось, если новый день начинается уныло. Сейчас бы то мое состояние назвали депрессией. Пятый учебный год на всю жизнь оставил в памяти моей невзрачные тоновые градации серого гризайля, откуда запомнились наша горячая переписка, страстное ожидание лета и смешная фамилия мальчика, которого посадили за мою парту вместо Любочки. Странно… я же продолжала заниматься музыкой, посещала балетную студию, были даже какие-то выступления, но помнятся они размыто, словно в дымке сфумато. Как неимоверно тяжело терять друзей, я поняла еще в детстве.

*
Я умела дружить. Мою новую подружку звали Лизой. Мы учились в одной музыкальной школе. Лиза была очень красива. Это признавали все знакомые девочки, даже Зойка, которая всем завидовала и про всех рассказывала только плохое. Я всегда с удовольствием смотрела на Лизу и любовалась ею, как, например, небом, листвой, рекой, картинами. Она была не просто красивая девочка, она тоже много читала, и нам интересно было о чем-то разговаривать. А однажды мы самостоятельно разучили один маленький скрипичный этюд (Лиза училась по классу скрипки) с моим аккомпанементом и исполнили его на годовом академическом концерте. Если по специальности мы занимались у разных педагогов, то уроки сольфеджио были общими, и мы садились за одну парту. Жила Лиза в соседнем доме на третьем этаже, где на балконе, огороженном выгнутой узорной решеткой, с весны до поздней осени пламенели пышные герани, и я, пробегая мимо, несколько минут стояла и любовалась ими. Мы вначале обменивались нотами или провожали друг друга, потом сдружились. А однажды я вдруг открыла, что Лиза похожа… она похожа на ту изумительно красивую женщину с ребенком на руках, которую я видела на картинке в бабушкином сундуке! На милом и нежном лице ее проступала спокойная полуулыбка, а глаза были грустные и выразительные, будто бы она говорила ими что-то. Картинка та называлась «Богиня» и хранилась в бабушкином сундуке. Иногда мне удавалось высмотреть, что же прячется там внутри. В школе нас учили, что никакого Бога и Богинь не бывает, что молиться не к лицу юным пионерам. И мама так же говорила. А бабушка молилась и меня учила молитвам. Почему – так?

Шагаешь, шагаешь через реку лет, собираешь в жизненную копилку знания, мудрость, а нет-нет, да память «нырнет» в детство. Вдруг вспыхнет, как дребезжали летние рамы на упругом озерном ветру в нашем новом доме, где от не крашенных еще половиц пахло лесом; было жутковато и страшно интересно: а что, если ветер ворвется в дом, залетит во все комнаты? А крышу ветер поднимет? А дом? Или вдруг обожжет ладонь горящей щепочкой от пучка лучин, когда выключали электричество, и не запасли впрок свечей. А бабушка показывала, как засветить лучину, и одна упала на мою руку. Вспыхнут две картинки, «успокоят», и зашагаешь дальше по этой реке лет. Знаешь, что прошлое с тобой, и частица грядущего – тоже. Недавно вот вспомнила, как мне впервые было стыдно за других. Иногда так бывает, что кто-то совершит дурное, а стыдно мне. Тот случай был первым, когда я это в себе почувствовала.
Случилось все на каникулах, и как отпечаталось: зима, солнце, вокруг бело-пушисто-снежно, отличное настроение. Обычно во время зимних каникул я каждый день каталась на лыжах в парке и, сделав два-три круга, возвращалась домой. Около дома меня обогнали мальчишки из нашего двора и, громко смеясь, побежали в сторону соседнего дома, оттуда я вскоре услышала: «Богиня! Богиня! Богиня!» К соседнему дому шли Лиза с сестренкой и с мамой, а мальчишки дразнили… Лизу, не боясь даже ее мамы! Я бросила лыжи у подъезда и побежала к ним. Пока я бежала, девочки уже зашли в дом, у подъезда осталась  их мама, она качала головой вслед мальчишкам. Значит, не я одна заметила сходство в облике Лизы с женщиной на иконе. Но разве можно дразнить! «Теперь она подумает, что я тоже дразнилась, когда бежала к ним!» – ахнула я, и меня окатил стыд. И как теперь? Потом я узнала, что это Зойка  подбила мальчишек, чтобы они дразнили Лизу. Наверное, это очень-очень неприятно, когда на тебя показывают пальцем и, смеясь, называют даже таким высоким именем. Ту кашу-путаницу в моей голове я не могла разрешить долгое время: обзывать… богиней? Как можно? Многие годы спустя, случайно встретилась фраза: «Они не ведают, что творят».

*
Мамы, как всегда, дома не было. Бабушка жила теперь у тети Ариши, другой своей дочери, и к нам приедет только на будущий год. Но папа был дома, он пек пышки из картошки.
-  Ой, пышки! – обрадовалась я и взялась помогать папе, достала из буфета тарелки и разложила приборы.
-  Маме – тоже?
-  У мамы собрание сегодня, – папа нахмурился, сложил готовые пышки в тарелку и поставил на стол, – мы с тобой вдвоем пообедаем. Сколько сегодня кругов сделала? – Папа с улыбкой, смешно приподнимавшей его пышные усы, хитро смотрел на меня.
-  Три… п-почти, – призналась я.
-  На три силенок не хватило?
В это время позвонили, и папа ушел открывать дверь.
-  У-у-у, да у нас сегодня пир, – оживленно говорил он, пропуская вперед нашу соседку тетю Пану. Она несла под шалью большое блюдо с шаньгами.
-  Я днем видела Елену Васильевну, у нее собрание. Я и напекла вам угощение. Кушайте на здоровье, шанежки еще горячие! – приговаривала она с доброй улыбкой, напевно растягивая слова.
От ее укутанной пуховой шалью фигуры, от полных рук с ямочками на локотках как будто тоже пахло аппетитными шаньгами. Вся она была такой уютной и теплой, что мне хотелось залезть к ней под шаль и спрятаться там, прижавшись, как к печке. Тетя Пана жила одна. Муж ее погиб на войне, детей не было. От военного лихолетья у нее отнималась нога, и она прихрамывала. На жизнь зарабатывала тем, что делала из открыток фигурные шкатулки, вышивала салфетки-ришелье да получала небольшую пенсию за мужа.
-  Садитесь, Павлина Григорьевна, поужинайте с нами, – пригласил папа.
-  Спасибочки, я-то сыта. Посижу с вами маленько. Ну, разве чайку только, – тетя Пана всегда сильно смущалась, когда ее приглашали к столу, – а ты когда ко мне придешь, Ларочка? Твоя шкатулка уже давно готова и ждет тебя, – она провела теплой, мягкой ладонью по моим волосам и ласково прижала к себе.
   -  В воскресенье можно?
  -  Да хоть каждый день, сэрдэнько мое.
В воскресенье, отыграв положенные гаммы, я отправилась в гости к тете Пане, она жила в нашем подъезде на первом этаже. На улице было холодно и ветрено, на лыжах кататься надоело, дома без бабушки – неуютно, папа второй день был на охоте за рекой, а мама ушла по партийным делам.
-  Я думала, ты только к обеду прибежишь, – ласково приговаривала тетя Пана, – а ты вот как меня обрадовала, весь день будем вместе, да? Мы с тобой сегодня жаворонков напечем, детонька моя.
Она ходила, прихрамывая, по дому и чуть слышно напевала. В белой блузке, расшитой синими васильками, и синей юбке в мелкую складочку она выглядела нарядно.
-  Пойдем-ка, я тебе твою шкатулочку покажу, – мы прошли в большую комнату. На круглом столе стояли три небольшие фигурные шкатулки, очень красивые, и отдельно – одна большая, с кисточкой на выпуклой крышке, – нравится? – и тетя Пана подвинула мне шкатулку с кисточкой.
Я потянула за кисточку, и крышка открылась: на дне шкатулки лежал блокнот и автоматическая ручка в зеленом колпачке.
-  В твой день рождения я болела, поэтому дарю сейчас. Бери и помни меня, – она притянула мою голову к груди и поцеловала.
Тетя Пана пекла жаворонки, это такие булочки в виде птичек с двумя изюминками на месте глаз, и носила двум нищим, которые обитали на городском базаре, и стареньким бабушкам, которых просила  помянуть мужа. Угощала булочками и большую семью немцев, выселенных с Поволжья в Сибирь в начале войны, их девочка подметала лестницу в нашем подъезде.
Дома перед сном я подержала шкатулку в руках, погладила ее выпуклые бока, открыла крышку и решила подписать блокнот. Из него вдруг выпала… маленькая иконка! Я глядела на нее и медленно радовалась чему-то. Потом рассмеялась, будто очень родной человек приехал издалека, как бабушка, например. «Это называется икона», – вспомнила я. Грустными, говорящими глазами на меня смотрела Богиня, как ее называла бабушка.

*
Каникулы закончились, Лиза на улице не появлялась. Начался учебный год. Мы учились в разных школах, и теперь встретимся только в музыкальной. Едва дождавшись среды, я пришла на урок сольфеджио и стала ждать Лизу. Она появилась перед самым звонком и, оглядевшись, подошла ко мне.
-  Можно мне с тобой?
-  Я тебя не дразнила, – покраснев, выпалила я.
-  Я знаю, – спокойно ответила Лиза, усаживаясь рядом, – ты хорошая.
-  А ты – красивая.
-  Я? – удивилась Лиза.
-  Да, – и продолжала шепотом, – пойдем на перемене на диван, я тебе что-то покажу. 

После урока мы устроились у большого окна в конце коридора. Здесь стоял диван под серым, в складочку, чехлом, рос огромный фикус в кадке, а к стене был приставлен стол, на котором ученики переписывали ноты к домашнему заданию. А за окном кивал ветвями и царапал по стеклу тополь. Это было самое уютное, доброе и тайное место в музыкальной школе. Сюда шли выплакать полученную двойку по специальности, поделиться редкими нотами или просто посекретничать. Я огляделась и достала из середины толстой нотной тетради маленькую иконку, подаренную тетей Паной.
-  Смотри!
-  Кто это?
-  Это – Богиня. Только ты не думай, что я тебя дразню. Просто ты – такая же красивая.
Лиза, не отвечая, молча рассматривала иконку.
-  Это – как портрет? – спросила она.
-  Нет, это называется икона, только об этом громко нельзя говорить… почему-то, – я пожала плечами, – похожа? Да?
-  Кажется, да, – неуверенно ответила Лиза и улыбнулась, – как интересно.

*
Пузатенькая самодельная шкатулка с разноцветными стенками хранилась у меня еще долго и наполнялась постепенно дорогими мне вещами. На самом дне ее лежал состарившийся блокнот без обложки, беленький заячий хвостик и фантики от конфет, которые приносила мне в больницу моя первая учительница. Завернутая в тонкую голубую ткань, внутри блокнота хранилась иконка, подаренная тетей Паной. Там же лежали на боку, перевязанные ленточкой, папины письма. С годами писем стало так много, что пришлось блокнот, хвостик и фантики переложить в стол. 

Это были письма папы и тети Паны, когда папа ушел к ней жить мужем, и они уехали в другой город. Каждое-каждое их письмо было пронизано чем-то таким особенным, которое я чувствовала. Оно меня будто согревало, обнимало и нежило. Они писали, что очень любят меня, очень-очень скучают и очень-очень-очень ждут в гости «их дочку». Я бы – с радостью, да мама не пускала и не разрешала о них говорить. Поэтому я часто открывала шкатулку и читала письма. Некоторые даже помнила наизусть и, засыпая, «перечитывала» мысленно, плача или улыбаясь. Не могу вспомнить, сколько лет я привыкала жить без папы, наверное, до замужества. А, может, дольше. Но ни единого раза ни одна обида на него не посетила мое сердце! Даже будучи взрослой, все понимая, я никогда не ставила папе в вину его уход. Наверное, именно тогда закончилось мое детство, потому что без папы ушло то легкое, беззаботное и радостное, что делало его детством. А старенькая, истертая на уголках шкатулка с немодными фигурными бочками и выпуклой крышечкой, сшитая из открыток теплыми руками тети Паны, еще долго оставалась спутницей моей жизни.
Говорят, время мимолетно. Не знаю. Зависит от обстоятельств, от настроения. Знаю, что мое прошлое всегда со мной, грядущее – тоже, в моем божеском пространстве среди осеней и зим. Оно заполняется всем, что я люблю в этом мире, концентрируется, уживается друг с другом, чтобы уместиться в моей душе, в моей памяти, изредка балуя земную счастливицу трепетом благодарности и любви.
Чиста вода у истока.