Дормидонт

В семье Ивашовых кроме кота Мурзы, такса Петровича и немецкой легавой Тролля жил попугай Дормидонт. Ел-пил, что подавали, сильно не шкодил, но изредка нарушал размеренное течение и рутинную затхлость, создавая шоу с различными эффектами. Разговаривал, когда хотел, а хотел он, как ни странно, всегда. Подругу жизни не выклянчивал, но с годами становился задиристым, ворчливым и драчливым. Возраста его никто не знал. Кто говорил, что скоро сто лет стукнет, кто – пятьдесят, ветеринарный врач неуверенно предположил восемьдесят. Жилплощадь у попугая была приличная: большая красивая  клетка с куполом, с несколькими перекладинами и удобным кольцом стояла в гостиной под развесистой пальмой с одной стороны и под высоким лимонным деревом – с другой. Документов у экзотической птицы не имелось, поскольку заявился он не из зоомагазина, как все порядочные попки, а с… крыши загородного дома. Было это так.


Однажды в ласковое майское утро, когда старая черёмуха решила тряхнуть стариной и, собрав все силы, буйно зацвела, он прилетел откуда-то, уселся на коньке и начал громко скандалить: «Ку-у-да пошел, чмо! Чеши, чеш-ш-ши-и, б…!», – отыграв хриплый ор на гласной последнего слова. В это время семейство и понаехавшие гости любовались ожившим деревом, пили на веранде утренний кофе и рассуждали на утренние темы. Двухэтажные идиомы, яркие фразеологизмы стали неожиданным экзотическим «десертом» к завтраку. Они слетали с языка попугая с такой лихостью и незамутненной чистотой, что были понятны даже ребенку. Они ошеломляли, вводили в легкий ступор и заставляли думать о… разном. Лексикон птицы не страдал однообразием. Родня, в те дни собравшаяся на даче Ивашовых по случаю, сначала испуганно, затем – удивленно, дальше – смущенно выслушала словесные фиоритуры незваного гостя, собрала детей в охапку и рассосалась по домам по-английски.


-  Ну, ты и Дормидо-о-онт, – покачал головой хозяин дома. 
-  Почему Дормидонт? – поинтересовался друг семьи.
-  Копия – наш хирург, такой же матерщинник.
-  Фамилия Дормидонтов?
-  Не, он – Сидоров. Он уже до меня в дормидонтах ходил.


Так незваный гость получил имя. Ну, что… видят Ивашовы, что птица красивая, дорогая, говорящая. Заблудилась, видать, думают. И стали они искать хозяев: давали объявления в газеты, на телевидение, опрашивали соседей. Вначале писали обычное объявление, что, мол, птичку нашли породы жако, говорящую. Поступило много звонков. Но, то ли звонившие другую птичку искали, то ли – что, только никто из соискателей не смог назвать главную отличительную примету попугая: на перьях спинки была аккуратно выведена густым индиго одна из букв русского алфавита с алой затейливой виньеткой. Про то, что попугай ругается, в объявлении не указали из всяко-разных соображений. Если в лексикон воспитанного говорящего попугая входили несколько «приличных» ругательных слов, как-то: болван, дебил, жлоб, идиот, то Дормидонт с особым изыском и вкусом выделил другие: зараза (вдесятеро раскатывая «р»), чмо (произнося его отрывисто по фене: чи-мё), сука (делая категорический акцент на первую букву) и другие выразительные слова.


Шло время. Наступила осень, Ивашовы перебрались в город. Хозяева попугая так и не объявились. На улицу выгонять такую птицу рука не поднималась. А в доме постоянно стоял гвалт не довольного тем-другим-третьим Дормидонта, и сыпалась разнообразная ненормативная лексика. Глава семейства ворчал: «Развели в доме скверну! В мужской компании столько не услышишь», и предложил отдать попугая первому же позвонившему по объявлению. И действительно, в семье жили две с половиной дамы (бабушка, мама и первокурсница Даша) и подрастал отрок Петька, у которого аж глаза загорались при нецензурной новинке пернатого постояльца. Когда в дневнике у сына появилась запись красными чернилами «Использует непечатную лексику» и «неуд» за поведение, папа открыл входную дверь, окно, клетку и, сделав трагический жест, достойный великого Еврипида, произнес сквозь зубы, глядя попугаю в один глаз (другой был из вредности закрыт): «Вон».


Попугай открыл другой глаз и сообразил: с ним не шутят. Он тоже не стал. Повернулся к дверце спиной, соскочил с качели, клюнул зернышко проса с блюдца, развернулся и уронил его в свежий экскремент, еще не убранный. Не случайно уронил, намеренно. Прислушался, с любопытством наклонив голову влево-вправо, проверил реакцию зрителей. Поворчал вполголоса нечто невразумительное, очень похожее на «Щаз-з-з…» и заорал: «Чеши, чеш-ш-ши-и-и! Чи-мё».
Папа обомлел. Мама взяла папу за руку и погладила. Петька хотел засмеяться, но раздумал. Даша ойкнула и зашуршала ресницами. Бабушка…
За квартиранта неожиданно вступилась бабушка Елена Валериановна.


-  У несчастной птички, – хорошо поставленным голосом педагогини начала она, – было трудное детство. Подобная лексика говорит о многом, одно слово может рассказать о духовном состоянии. Сократ говорил…
-  У этого паршивца – духовное состояние? – насмешливо произнёс папа и удалился к себе, не вняв постулату Сократа.  Он с теплом относился к тёще, но всему же есть предел!
-   Я его перевоспитаю, – испуганно заявила бабушка и загородила собою клетку.


В связи с наступившим попугайским учебным годом среди домашних животных пришлось сделать некоторую рокировку. Попугай переехал на ПМЖ в бабушкину комнату. Туда же пришлось переселить лимонное дерево, бо птичке необходима живая зелень. Кот Мурза пошипел-пошипел и перебрался к Даше. Тролль сделал стойку, но охотой не пахло, и он остался на месте. Петровичу было все равно, он свою корзину в прихожей и соседство с Троллем не променял бы ни за что. Поэтому переселение попугая обошлось малой кровью.


Участь Дормидонта была решена. Бабушка вошла в раж и решила взять реванш за все десятилетия обучения нерадивых бескрылых студентов. Литература о дебилах, имбецилах и олигофренах, долгое время пылившаяся в книжном шкафу (бабушка до ухода на пенсию преподавала в университете и имела ученое звание), появлялась в самых нечитабельных местах. На нужной странице умные фолио были заложены то хвойной веточкой, и лежали в корзине с грибами, приготовленными на жареху, то зубочисткой на доске с пельменями, то клочком туалетной бумаги. Ученая бабушка решила, что уровень развития экзотической птицы, возможно, соответствует интеллекту ребенка с  отставанием в развитии.
Продолжая развивать классические наклонности, бабушка обратилась к своему кумиру Г.П.Щендровицкому. Его книга  «Педагогика и логика» вышла из шкафа на свет и стала настольной. Мегатонны дидактики, методологии, логопедии обрушились на пернатого волной цунами и разложили его жизнь на молекулы! По касательной была слегка затронута тема акмеизма – исключительно в качестве факультатива. Просто бабушка очень любила Н.Гумилёва. Если бы педагогические экзерсисы учёной бабушки слышал великий ритор Марк Фабий Квинтилиан, он бы скромно отошел в сторонку и нервно грыз ногти или вырисовывал на песке круги большим пальцем левой ноги.


Литература ли помогла, бабушкина ли настойчивость и привязанность к птице, но через год попугай стал значительно меньше скандалить, не орал больше «Жра-а-ать, с-с-сука!», а больше нашептывал, сидя за бабушкиной спиной на спинке дивана и расчесывая клювом ее сухие, седые волосы, похожие на шевелюру Эйнштейна. Справедливости ради, надо признать, что у бабушки в интеллигентной речи ученой стареющей дамы появились некоторые жаргонные словечки. С кем поведешься…
Дормидонта уже кликали Дориком и Дорушкой, кормили витаминами и задумывались о его одиноком житье-бытье, выглядывая в книгах и в объявлениях самочку жако, как вдруг Дормидонт перестал выкидывать коленца и умолк. Совсем. Нет, он пощелкивал клювом, кряхтел, но и только.


-  Переучился, – насмешливо обронил папа.
-  Обиделся, – предположила мама и подсыпала молчуну витаминов.
-  Голодный, – вздохнула бабушка и незаметно подсунула попке половинку запрещенного в попугайской диете пирожка.
-  А давайте ему «Фанты» нальём глоточек, – предложила Даша на третий день.
-  Окосеет, – заметил Петя, – а давай попробуем? – и оглянулся.
-  А если и вправду опьянеет? – испугалась Даша.
-  Посмотрим, что он ещё выкинет, – засмеялся Петя, – в классе расскажу, поржём! Пьяный попка корки мочит!
-  Дурак, – оскорбилась за птицу Даша и не поделилась с братом шоколадкой. 


Прошла неделя под знаком «Страсти по попугаю». Дормидонт упорно молчал! Бабушка плакала и корила себя. Во вторник второй недели от начала «великого молчания» папа пригласил известного орнитолога для консультации по поводу. Говорили, что тот светило и дока. Орнитолог многозначительно подвигал бровями, попросил попугая что-нибудь сказать, долго просил, «пожалуйста» даже ввернул. Попугай презрительно молчал. Дока пощелкал пальцами, выдал из ученых недр своих «Мда, возраст, знаете ли, возраст» и предложил сделать перерыв, во время которого он угостился бабушкиным яблочным паем и жестом фокусника принял гонорар. Потом вновь подошел к клетке, пощелкал пальцами, поцокал языком и продекламировал басню Эзопа «Попугай и ласка». На этот раз Дормидонт удостоил доку вниманием, прослушал текст и выдал самый короткий и выразительный мат, суть которого состояла в указании направления, по которому предлагалось двигаться собеседнику. Бабушка заголосила, папа усмехнулся, мама всплеснула руками, Даши дома не было, а Петька закрыл рот руками и выпучил глаза.

После «забастовки» попугай стал еще и хрюкать. Делал он это с удовольствием, с чувством, громко, нахально. Нахрюкавшись, он начинал горласто всхлипывать, недовольно щелкал клювом и, наконец, выдавал жалостливую просьбу: «Р-р-ручки!» Но это одна бабушка так считала, что – жалостливую и что – просьбу. Она брала вымогателя на ручки, и они долго с упоением шептались, а жако гладил клювом её седые прядки. В ясный день, когда у солнца разыгрывалось игривое настроение, и солнечные зайцы напропалую шалили в клетке Дормидонта, брюзжание попугая раздавалось до самого обеда. В пасмурную же погоду он сидел в кольце, нахохлившись, не раскачивался, изредка приоткрывал один глаз и посматривал на всех свысока. Характер!