Мемуары Арамиса Часть 37

Глава 37

Дальнейшие интриги Марии широко известны. Она совместно с графом Холландом задумала и осуществила это взаимное романтическое увлечение, возникшее между Анной Австрийской и Бекингемом. Холланд, надо сказать, был с Шевреттой в весьма и, я бы сказал, даже чересчур дружеских отношениях, и будь я хоть чуточку ревнивей, я бы, пожалуй, убил его. Впрочем, пожалуй, так и следовало сделать. Мерзкий англичанин соблазнил Марию, точнее говоря, с удовольствием позволил ей соблазнить себя. Пусть бы только это! Но и вся эта интрига с Бекингемом была одно сплошное безумие.
Если говорить кратко, то, будучи предупреждённым о том, что Королева весьма хороша, а также будучи обманутым в том, что она в него влюблена, Бекингем возомнил себя новым Парисом, Амуром и Адонисом в одном лице. Надо сказать, был он собой хорош и статен, но всё его богатство было приобретено через влияние сначала на Короля Якова I, а затем, когда как раз примерно в это самое время, о котором я пишу, Яков I скончался, Бекингем ровно тем же способом влиял на его сына, короля Карла I. Должен сказать, что этого одного достаточно для того, чтобы я относился к обоим этим Английским монархам с весьма изрядной долей презрения. Если Генрих III, Генрих IV и Людовик XIII позволяли себе брать для утех красивых юношей и мужчин, то эти английские монархи позволяли брать себя для утех какому-то жалкому Вильерсу, и были при этом весьма довольны создавшимся положением. Не случайно Карла I в конце концов сбросили с престола и даже отрубили ему голову, о чём, впрочем, расскажу в своё время. Пока же Бекингем прибыл во Францию в полной уверенности, что ему предстоит покорить Королеву Франции точно также, как он покорил Короля Англии (сын его в ту пору ещё не был Королём).
При Короле Якове I было уже почти договорено о том, что принц Уэльский женится на Генриетте Французской, младшей сестре Короля Людовика XIII. Однако, смерть Короля Якова I слегка отложила этот брак, хотя сделала его почти неизбежным, поскольку принц Уэльский, сделавшись Королём Карлом I, желал бы выполнить намерение своего царственного отца, так как уже ознакомился с портретом Генриетты и нашёл её внешность очаровательной. Поговаривают о том, что Карл инкогнито прибывал во Францию, чтобы лично увидеть Генриетту и составить о ней своё мнение. Быть может, так и было, я не знаю, следует ли верить этим сплетням. Зная сумасбродность этого монарха, я не могу исключить, что подобная авантюра была осуществлена.

Прибыл Бекингем формально с целью посольской, но заготовил премилую шутку для придворных французского двора. Его портной по его специальному заданию обшил его костюм ниткой жемчуга, что устроено было так, что стоило Бекингему оборвать одну петлю, как весь жемчуг рассыпался с него веером по всему паркету приёмного зала. Шевретта рассказала, что Бекингем вычитал в одной арабской сказке, которые тогда завезли, кажется, из Индии. Сборник сказок назывался, кажется, что-то наподобие «Тысяча ночей», или, впрочем, нет, он назывался «Тысяча и одна ночь», поскольку в Индии был суеверный страх перед круглыми числами, которые, как они считали, находятся в распоряжении Дьявола. Поэтому, когда они хотели назвать какое-то большое число, они называли его, добавляя к нему ещё единицу, так что получалась «Тысяча одна ночь», или, например, «Пятьсот одна невольница», что-то в таком духе. Это столь же нелепо, как если бы какой-нибудь ювелир, стремясь привлечь как можно больше глупых покупателей, на цене бриллиантового колье указывал, например, не «Пятьсот ливров», а «Четыреста девяносто девять ливров»! Большей глупости и придумать нельзя. Не думаю, что когда-нибудь это сработает. Итак, Бекингем прочёл эти арабские сказки в переводе на английский язык и вообразил себя этаким восточным волшебником, шахом или падишахом, которому доступно всё и дозволено что угодно. Кроме того, там была одна сказка, в которой некая волшебная принцесса была столь волшебно очаровательна, что когда она улыбалась, с губ её сыпались жемчужины, а когда она плакала, из её глаз вместо слёз стекали чистейшей воды бриллианты по шесть карат каждый. Бриллианты рассыпать даже Бекингему было бы не по карману, а идея рассыпать жемчуга ему показалась весьма остроумной. Итак, он, представ перед Королевой, а надо сказать, что Король в это время был болен и не мог присутствовать на аудиенции, Бекингем сделал вид, что неловко задел нитку с жемчугом, она порвалась, и жемчужины величиной с хорошую горошину поскакали по цветному паркету приёмного зала прямо под ноги придворных.
Все присутствующие, разумеется, стали поднимать эти жемчужины из уважения к герцогу. Королева была, пожалуй, единственной в этом зале, кто не мог бы по этикету нагнуться за жемчужинами даже в том случае, если бы от этого зависела её жизнь. Кроме того, она, разумеется, повидала на своём веку предостаточно драгоценностей, так что жемчугом, даже самым отборным, её сложно было удивить. Она была воспитана так, что даже если бы сама она уронила алмазную диадему, и даже если бы бриллианты на сумму в несколько миллионов ливров покатились бы под ноги придворных, она бы и глазом не моргнула. На то существуют слуги, чтобы подбирать упавшее, и на то есть хранительница драгоценностей Королевы, герцогиня де Шеврёз, чтобы заботиться о сохранности драгоценностей. Именно так и решила Королева – если герцог уронил жемчужины, то это касается только его хранителя драгоценностей, ибо наивная Анна полагала, что у каждого дворянина должен быть свой хранитель драгоценностей. Итак, все придворные склонились для сбора жемчугов, тогда как лишь Бекингем и Анна остались непоколебимыми, продолжали ровно и безмятежно стоять, устремив взгляд друг на друга. Анна была вежливо-внимательной к иностранному послу, Бекингем счёл это за верный признак любви, ибо его самомнение не позволяло ему предположить, что Королева точно также смотрела бы и на сморщенного и сгорбленного старца, если бы он прибыл от имени Английского Короля с дипломатической миссией, хотя именно так и было бы.
Когда все или почти все жемчужины были собраны, первым побуждением тех, кто их собирал, было все их до единой вернуть Бекингему. Однако, Бекингем сделал вид, что не обращает на эту толкучку и на её последствия никакого внимания. Собранные и предложенные ему жемчужины от отверг, широким жестом одарив ими всех тех, кто их поднял. Надо сказать, Портос, выполнявший там функции телохранителя, рискнул поднять пару жемчужин, которые впоследствии продал по двести пистолей штука. На сто пятьдесят пистолей он заказал шикарную рукоять для шпаги, а пятьдесят проел и пропил вместе со своими друзьями, то есть со мной и с Атосом.

Так или иначе, Генриетте предстояло отправиться к своему суженному, а Бекингем прибыл для того, чтобы осуществить от имени Карла I все формальности, после чего Генриетте следовало отправиться в своё новое королевство к своему новому супругу и Королю. Королева Анна провожала свою невестку до границ государства, Король, как всегда, был болен, поэтому он не участвовал в проводах своей сестры. Бекингем увидел в этом новый шанс для дальнейшего сближения с Королевой. Тем не менее, Королева держала себя строго и сухо, так что Бекингем принял под своё покровительство невесту своего Короля и вынужден был распрощаться с Королевой.

Формальный смысл беседы Бекингема и Королевы не имеет существенного значения, ибо Бекингем при этом думал только о том, что его любовь к Королеве взаимна. Королева же обдумывала своё отношение к нему, которое, разумеется, было подготовлено нашёптываниями Шевретты, но сама Анна была крайне нерасположена к супружеским изменам. Сказать точнее – она это напрочь исключала. К тому же, как ни крути, Бекингем стоял много ниже её по своему положению, чего он не понимал и не хотел бы понимать. Он был всего лишь фактический владыка Англии, но формально – лишь первым министром, а не Королём. Анна же была Королевой, пусть лишь номинальной, пусть даже не имевшей никакой реальной власти во Франции, но всё-таки, она была Королевой. Она была дочерью Короля, сестрой Короля, женой Короля, и ей предстояло стать матерью Короля, на что она твёрдо рассчитывала. Бекингем же был всего лишь Джорджем Вильерсом, выходцем из небогатой дворянской семьи в графстве Лестершир. Мелочь! Пусть он имел все эти титулы – первый министр, герцог, шталмейстер, главный судья выездной сессии, лорд-стюард Вестминистра, лорд-адмирал Англии. Эти должности супруг Анны, Людовик XIII, мог бы раздать любому жителю Франции и делал это в отношении своих любимчиков, возводя их из ничтожества до недосягаемых высот. Действительно, создавал же он герцогов и пэров из пажей, конюхов и сокольничих! Так что герцогство, подаренное Королём Яковом I за «сражения» в постели, не слишком возвышали претендента на особое отношение в глазах неглупой Королевы Анны Австрийской. Впрочем, этикет требовал отношения вежливого и подобающего, поскольку формально герцог представлял Англию.
Поскольку уже была запланирована прогулка по саду в Амьене, Бекингем воспользовался тем, что в лабиринтах из стриженных деревьев и кустов, можно легко скрыться от всех посторонних глаз. Его затее помогали Шевретта и Холланд, которые вынудили остальных сопровождающих лиц слегка отстать от Королевы и герцога, якобы для того, чтобы позволить им обсудить конфиденциальные государственные дела. Едва лишь они зашли за поворот, где им встретилась небольшая беседка, скрытая от посторонних глаз, герцог возомнил, что всё это замечательное стечение обстоятельств специально подстроено для самого тесного общения его с Королевой, которое, как он надеялся, может стать сладчайшим воспоминанием о поездке во Францию, и которое не столько удовлетворило бы его физиологические потребности, в возможности чего он не имел проблем, будучи женатым и имея кругом себя достаточно дам с невысокой социальной ответственностью, уступающей готовности послужить Англии, сколько потешило бы его самолюбие. Подумать только! Ведь он возомнил, что может подмять под себя не только всех монархов своей островной родины, но и европейских Королев! Но подобная вольность никак не входила в планы Королевы. Прежде, чем она поняла, что осталась без поддержки своих подданных, она подверглась весьма недвусмысленному натиску со стороны английского посла, что её не только удивило, но и испугало, попросту шокировало. Столь грубого нарушения этикета она никак не ожидала! Своими штанами, расшитыми бриллиантами, он даже умудрился исцарапать царственные ноги! Разумеется, Королева вскрикнула – и от боли, и от испуга, и от обиды, от всего вместе. Отставшие слуги немедленно побежали на помощь своей Королеве, но Анна вовремя сообразила, что сообщать обо всех подробностях произошедшего не следует, поскольку это унизительно для всех сторон. Она лишь сказала, что споткнулась и чуть было не упала, поэтому вскрикнула от неожиданности. Вместе с тем она выговорила своим придворным, что они не выполняют своих обязанностей, коль скоро позволяют своей Королеве остаться наедине с послом, который отнюдь не является её супругом, поэтому не может быть допущен к беседе тет-а-тет, как бы ему этого ни хотелось. В результате кое-кому пришлось оставить свою должность, и это ещё для них было благо, поскольку если бы Королева изложила свою версию всего происшедшего, Король был бы в ярости, и кардинал, безусловно, позволил бы ему быть суровым ко всем виновным в данном инциденте, кроме, разумеется, Королевы, которая, даже оставшись наедине с чрезмерно ретивым послом, отстояла свою честь. Король подытожил это событие словами: «Королева закричала, что доказывает её невинность». Ларошфуко утверждал даже, что Бекингему удалось продвинуться в своих атаках настолько далеко, что Королева даже беспокоилась о том, не забеременеет ли она в результате подобного рандеву. Всё это выдумки обиженного царедворца. Она не допустила Бекингема до себя, хотя, быть может, много позже, после его смерти, и пожалела об этом.
Неумение отличить вежливость от влюблённости в конце концов и погубило герцога. Его самоуверенность подвела его в Амьене, но он не отступился. Впрочем, ему удалось вызвать в сердце Анны некий запоздалый отклик, который был достаточен для того, чтобы вздыхать о нём после его смерти, но явно недостаточным для того, чтобы вознаградить его теми милостями, которых он столь нагло и недвусмысленно добивался, что был немедленно выслан из Англии. Мало того, он воспользовался ничтожным предлогом получения ничего не значащего письма для Короля Франции от своего монарха, чтобы, оставив Королеву Генриетту, которую должен был сопровождать в Англию, вернуться в Амьен с этим письмом, и едва лишь передал его Людовику XIII, помчался к ногам Королевы Анна, которая ещё не встала с постели. Ворвавшись к ней, он, встав на колени перед её кроватью, принялся целовать края её простыни и приносить извинения за прошедший инцидент.  Хотя принимать посетителей, лёжа в постели, для царственных особ вполне допустимо, поведение Бекингема было из ряда вон выходящим. Почтенная госпожа де Лануа, присутствующая при этой сцене, пыталась образумить герцога, объясняя ему, что во Франции не принято преклонять колена перед Королевой и самовольно целовать края её простыни. Бекингем возразил, что он – не француз, на что госпожа де Лануа, поджав губы, ответила: «И это очень заметно, мсье, но, я надеюсь, что, находясь во Франции, мсье позволит мне распорядиться, чтобы ему принесли кресло». Бекингем отверг это предложение и продолжал вести себя вызывающе. Пришлось Королеве сообщить герцогу, что она крайне удивлена его поведением и разрешает ему удалиться, что было вежливой формой изгнания его из её спальни.
Думается, Королева решила, что все жители островного государства настолько дикие, что подобные ухаживания у них в порядке вещей, что заставило её чуть более снисходительно посмотреть на дичайшую выходку английского посла и первого министра. Даже Ла Порт предположил, что Бекингем попросту попытался при первой своей выходке овладеть Королевой, а своей второй выходкой пытался выговорить себе эту возможность на будущее. Шевретта тоже так считала, но не осуждала герцога. Сама она уже успела испытать силу галантности Бекингема и считала этот опыт очаровательным. Впрочем, она никогда не осуждала себя за предосудительные шалости подобного рода и не собиралась осуждать за это других.
По-видимому, Бекингем предполагал, что он сможет завоевать одновременно не только Королеву, но и при необходимости Короля, поскольку вёл себя так, как будто бы ему ничего не грозит ни при каких обстоятельствах. Но обвинение в оскорблении Королевы могло бы вызвать международный скандал. В планы Ришельё не входила война с Англией, поэтому он не хотел международного скандала. Он просто указал Королю на все неудобства создавшейся ситуации и посоветовал без шума объяснить герцогу, что его миссию с успехом мог бы выполнить другой представитель островного государства, либо, если он на это не согласен, то Франция позволит себе некоторое время обойтись и вовсе без посольства Англии, нежели иметь под рукой такого беспокойного посла.
Бекингем не понял ровным счётом ничего, но сделал вид, что понял всё, и даже то, чего ему не говорили. Нежелательность своего пребывания во Франции он истолковал как доказательство своей полной победы над сердцем Королевы и уехал не столько обиженный, сколько гордый своей неотразимостью.
Ни граф Холланд, ни герцогиня де Шеврёз, не сделали никаких полезных выводов из ситуации. Решительно все французы, кроме этой парочки, осведомлённые хотя бы частично в том, что произошло, понимали неуместность дальнейшего пребывания Бекингема во Франции даже самого кратковременного, но эти двое так не считали, и Мария сделала всё для того, чтобы и Королева Анна была более снисходительной к этим его выходкам, объясняя их не истинными причинами, состоящими в его непомерных амбициях, самодовольстве и ощущении вседозволенности, а якобы его неудержимой любовью к самой Анне Австрийской, как к женщине, а не как к Королеве. С подобным Королева встретилась впервые, это было ей в диковинку, заставило её по-новому взглянуть на всю ситуацию и заинтересоваться персоной Бекингема. Она решилась оценить его уже не как посла, а как мужчину, а интерес к мужчине был для Анны совершенно неизведанным чувством, которое она ошибочно приняла за любовь.
Всё же Королева настаивала на немедленном отбытии Бекингема для продолжения своей миссии сопровождать Генриетту в Лондон. С болью и разочарованием, реальным или показным, Бекингем возвратился к принцессе Генриетте, будущей своей Королеве, а также к поджидающей его собственной супруге, которую Бекингем взял с собой в эту поездку, но с честью и желаниями которой он вовсе не считался.
Шевретта с двумя другими дамами двора отправилась вместе с Генриеттой в Англию. Туда же отправился граф Холланд, прибивший во Францию лишь как лицо, сопровождающее герцога. В Лондоне Шевретта заменила Бекингему Королеву Анну в благодарность за то, что он принимал её поистине с королевским размахом, так, как хотел бы принять Королеву Анну, если бы она была с ним на месте Шевретты. Сближение Шевретты с Бекингемом было столь явным и настолько тесным, что это даже вызвало ревность у графа Холланда, который, впрочем, был также женат, но рассчитывал, не понятно, с какой стати, на исключительное внимание со стороны Шевретты. Знал бы он, что он в ряду тех, кого она удостоила особым вниманием, был не только далеко не первым и не вторым, но и не пятым! И это – не считая двух законных супругов. Впрочем, к супругам никто никого никогда не ревновал, ни Холланд Шевретту, ни Шевретта Холланда или Бекингема. И всё же Холланд окончательно рассорился с Бекингемом и удалился от двора.
Вскоре Шевретта вернулась во Францию, с чем я не поздравил бы ни саму Шевретту, ни Францию в целом. В связи с этим случились два события, которые произошли перед самым прибытием в Париж молодого гасконца Шарля д’Артаньяна, мечтающего стать мушкетёром, и имеющего для этого всё необходимое: гасконский темперамент, сильную и ловкую руку, великолепно владеющую шпагой, непомерные амбиции, впрочем, вполне обоснованные, и почти полное отсутствие денег.