Лето любви - 2

На холсте были изображены лица людей в париках, причем некоторые из них так походили на президентов, что первая мысль, которая пришла Линде в голову, была именно об этом. Картина напоминала  знаменитое полотно Эшера -- зловещее завихрение, пересеченное в точке наивысшей концентрации странного нелепым, -- которое висело у него в доме над кроватью. Или эту же гипотезу можно было выразить другими словами, которые Линда не рискнула произнести вслух.
-- Значит, здесь ты рисуешь доллары, Боб? -- спросила она.
Дилан отложил кисти и обнял ее. Через минуту она уже чуть покачивалась в его объятиях, тихо напевая какую-то мелодию.
-- Нет, доллары рисует Уорхол. А это всего лишь астронавты, -- ответил он.
--  Аа, они в шлемах, -- догадалась Линда. -- Президенты космоса!
Дилан засмеялся и вернулся к работе. Только теперь она больше не казалась ему бессмысленным набором пятен и линий. Теперь он действительно ощущал в ней таинственный смысл. Он понял, какой именно. Надо было попытаться написать картину так, словно он хотел вырваться из этой бренной оболочки. И эта попытка не должна была кончиться крахом. Его задачей было как можно точнее передать замысел.
-- Ты поедешь на "Лето любви"? -- спросила она.
Он отрицательно покачал головой, хотя и не знал, что будет делать на самом деле.
-- Как я соскучилась по Нью-Йоорку! -- сказала она, потянувшись.
-- Мы ведь в Нью-Йоооорке живем. Пусть и в тесноте...  а все равно душа радуется, -- ответил он. -- Мне приятно, что ты тоже по мне соскучилась.
Дилан продолжал рисовать. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.
-- Боооб! -- жалобно протянула она. -- Есть один клуб, там никто не знает, кто ты...
-- Ладно! Только не в клуб, а давай просто прокатимся. А дальше -- как ветер подскажет. Но сначала надо взбодриться...
Ночной Нью-Йорк сиял огнями рекламы. Они были всюду, но их свет не вызывал у Линды жуткого чувства клаустрофобии, которое так пугало ее в детстве. Наоборот, девушка почему-то подумала, что Америка, так бережно взрастившая ее, всенепременно обнимет ее на прощание. Возможно, для этого следовало бы обернуться назад, подумала Линда и представила себе крохотную фигурку, делающую к ней последний прыжок. Уже в следующее мгновение она раскрыла рот от изумления, ибо не поняла, откуда на Манхэттене взялись лошади. Казалось, темные зубцы конской упряжи вырастают прямо из асфальта. Впрочем, в тот момент ей было не до этого. Неожиданно лошадь двинулась вперед и уверенно выбралась на проезжую часть. Боб резко затормозил. Линду сильно тряхнуло, и она почувствовала, как на заднем сиденье машины зашевелился сидящий там человек. Не без труда Линде удалось повернуть тяжелую голову и посмотреть на него. Это оказался молодой блондин с яркой косметикой на лице. Он полулежал на сиденье, вытянув ноги и положив руки на грудь. Его пиджак валялся на полу возле его ног,  он был в одной сорочке, которая не могла скрыть нескольких шрамов на его шее. В его манерах не чувствовалось ни капли страха, который должен был бы сопровождать внезапную остановку на многополосном шоссе. Было понятно, что ни один, даже самый сильный, толчок не смог бы заставить его покинуть машину. Но все равно было страшно. А когда незнакомый блондин, обнажив при этом в улыбке ровные белые зубы, открыл окно, Линда окончательно поняла -- произошло что-то не то. Она взглянула на Боба. Их взгляды встретились. За один удар сердца все ее мышцы напряглись и словно налились свинцом.
Пальцы Боба сжались на руле, глаза нехорошо сузились, а лицо стало мертвенно-бледным. Линду поразило, каким спокойным и даже немного ленивым был этот человек, управлявший огромным бронированным лимузином. На секунду ей показалось, он даже не заметил своей ошибки. Второй раз в жизни. И опять у нее внутри все заледенело. Незнакомец между тем легко соскочил с заднего сиденья, нагнулся над ней и осторожно взял за подбородок. Мягко, но властно притянув к себе, поцеловал ее в губы. Его прикосновение было настолько неожиданным, почти грубым, таким неожиданным и нежеланным, словно он одним рывком выдернул ее из всей уютной вселенной. Отшатнувшись от него, она попыталась взять себя в руки. Нет, этого не может быть. Такого не бывает. Но то, что происходило дальше, было похоже на внезапный ночной кошмар. Кажется, у него хватило наглости укусить ее, причем при Бобе. В щеку или в подбородок -- она не поняла. Ее словно парализовало. Неприятный незнакомец отпустил ее. Какое-то время она смотрела на него сквозь опущенные ресницы. Потом медленно открыла глаза.
-- Кто это? -- спросила она недоуменно.
Слезы душили ее -- вернее, не столько слезы, сколько какая-то прозрачная смесь чувств, которую невозможно было сдержать. Она поняла, кто это. Он просто делал вид, будто это не он. Это был тот самый персонаж с рекламы виски, который хотел ее изнасиловать. Прямо там, на капоте машины. Ну вот и ответ. Да, в точности как тот. Только произошло это в кино. А здесь все было по-настоящему. Вот ведь гад! Зачем же он был нужен такой живой? Что делать? Взять и заявить в полицию? Но это же явная клевета. Как можно так извращать события? И потом, полиция окажется на его стороне.  Даже если не все полицейские антисемиты, то некоторые точно. Начнется расследование, вся работа пойдет коту под хвост.

* * *

-- Зря она выбрала Маккартни, а не Харрисона, -- сказал Дилан. -- Джордж талантливее.
-- Мне нравятся его стихи, -- согласился Гинзберг.
-- Он мог бы стать великим, если бы не был с ними, -- продолжал Дилан. -- Он застрял в роли битла.
-- Ему надо выступать в одиночку!
-- Что я могу тебе сказать? Джордж из той старой когорты, у которых каждая нота на счету...
-- И поэтому сегодня вечером ты с леди уезжаешь с Заброшенной улицы?
-- Ну да...
-- Когда ты уже повзрослеешь, Дилан? Брось всю эту романтику! Какая может быть красота, когда нет главного? Смотри, как живет Элвис! Поэтому мне его не жаль. Ему пора отдохнуть от шикарной жизни. Он заслужил это! Впрочем, я знаю, что ты на его стороне.
--  Это почему? -- спросил Дилан. Он знал, каким бывает взгляд Гинзберга, и чувствовал, о чем тот думает. -- Да ты просто зол на меня, вот и всё!
-- Пошел вон. И я больше не хочу тебя видеть. Никогда!
-- И ничего ты не получишь! Тем более от меня. Ты меня не проймешь, Гин. Я тебя вижу насквозь!
-- Но сначала выпьем пива... на прощанье.
-- Идет. Но недолго. А то тебе опять захочется танцевать в одном жилете. Может, в нем было теплее, а?
Они зашли в бар на углу Пятой авеню и 27 улицы. Внутри было шумно и тесно. Дилану попалась под ноги тарелка с окурками, которую он не заметил до этого. Остановившись, он поднял ее и с силой бросил в стену.  Фаянсовые осколки, окурки и табачный пепел дождем посыпались на мраморные полы, а Гинзберг сел на табурет и вздохнул. Это действие было для него привычно. Прошло некоторое время, прежде чем Дилан сообразил, зачем Гинзберг, всегда такой внимательный, привел его сюда, за стойку бара. Их беседа, вспоминал потом Дилан, была довольно странной. Можно сказать, сюрреалистической.
-- Энди Уорхол должен умереть.
-- Почему?
-- Он превращает искусство в бизнес.
-- Возможно, то, что он делает, он превращает и в культуру. Я не знаю. Пока. Дождись конца. Всмотрись.
-- Дождался, -- вздохнул Гинзберг. -- Дождусь ли я чего-нибудь еще? Вот это хороший вопрос.
-- И как он должен это сделать? -- спросил Дилан. -- Если существует искусство, способное сохранить себя на века, должен существовать и способ, позволяющий его уничтожить. Ты понимаешь, о чем я говорю? Искусство и смерть нераздельны.
-- Его нужно убить. Это будет прекрасным выходом. Образ как форма существования. А как только его лишают формы, он гибнет.
-- Ты собираешься убить Уорхола?  Но зачем? И вообще, кто он? Все время, пока я его знаю, я чувствую себя попавшим в идиотское шпионское кино. Да это вообще не кино, а рафинированное умничанье или, во всяком случае, дешевый интеллектуализм. Какой-то человек, который пытается не потерять лицо. Этакая современная Пупка Грин.
-- Есть у меня на примете одна телочка... Она ненавидит мужиков. Мечтает всех уничтожить. Она может это. Можешь мне поверить. Не зря я ее приобщал к искусству, долго мучил.
-- Чувак, а у тебя крыша не поехала? -- Дилан постучал себя пальцем по лбу. --  Ты когда-нибудь пытался убить себя? Он же, может, просто псих. Может, ему трудно глотать таблетки.
-- Пролетая над гнездом кукушки, нельзя свернуть в сторону, Боб.

* * *

Эпштейн хвастался своей коллекцией и новым приобретением -- портретом Элвиса Пресли работы Уорхола. Он с гордостью говорил:
-- Я смотрю на него и понимаю, что могу стать тем, кем никогда не станет менеджер Пресли!
Маккартни внимательно разглядывал холст. Старр и Харрисон восхищались, одобряя покупку.
-- Элвис -- это вулкан, с вершины которого льется музыка. И чем сильнее музыка, тем ниже грохочет в ней лава. По сути, нет никакого короля, а есть только Элвис, которого метко назвали гением грома, -- сказал Харрисон.
Леннон сзади подошел к Линде.
-- Ты принесла? -- спросил он.
Та молча кивнула.
-- Верни их мне.
-- Что случилось? -- спросила Линда.
-- Ничего. Забудь, что я говорил, -- сказал он.
-- Почему?
-- Забудь и всё. Не важно. Тебя зовет Пол, -- добавил Леннон, отвернувшись.
-- А что здесь написано? "Ангелы не оставляют улик", -- прочитал Маккартни, указывая пальцем в угол холста. -- Это Энди написал?
-- Да? -- удивился Эпштейн. -- А я не заметил... Класс!
Он широким жестом предложил гостям коктейли. Мужчины прошли к бару, а Линда и Синтия, жена Леннона, направились к закускам. В гостиной не было никакой роскоши -- несколько стильных предметов обстановки, стол, стулья, стойка бара и высокая стеклянная дверь, выходящая во двор.
-- Есть какая-то немыслимая тайная сила, управляющая всем миром, -- говорил хозяин через минуту. --  Особые люди. Над ними дамокловым мечом висит подозрение, будто они не такие, как мы, потому что работают в закрытых коллективах, разбросанных по всему миру, и чуть ли не мечтают о либерал-социалистическом рае под пятой социал-либерального бога…
-- Неужели? -- удивилась Синтия.
-- А почему бы и нет? Кто может вмешаться в любой момент и создать предпосылки к катастрофе в любое время? Есть сила и есть ее носители. Но кто они? Мы не знаем.