Джером К. Джером. На заре фотографии

IN THE EARLY DAYS OF THE PHOTOGRAPHY

by Jerome K. Jerome

Тексты рассказов Джерома взяты мною из изданного в советские времена сборника (Джером К. Джером. Юмористические рассказы: Ра англиском языке. М., "Высшая школа, 1963") и несколько отличаются от английских текстов, выложенных в
Интернете.

Это было в ранние дни фотографической лихорадки. Мой приятель Бегли, человек очень увлекающийся, не мог по своему характеру не вляпаться в сие новомодное увлечение.

Whatever he saw, wherever he went, he took. He took his friends, and made them his enemies. He took babies, and brought despair to fond mothers’ hearts. He took young wives, and cast a shadow on the home. Once there was a young man who loved not wisely, so his friends thought, but the more they talked against her the more he clung to her. Then a happy idea occurred to the father. He got Begglely to photograph her in seven different positions.

Куда бы он ни ходил, во что бы он ни впяливал свой взгляд, он снимал. Он снимал своих друзей, и они становились его врагами. Он снимал пацанят, и разбивал любящие сердца их мамаш. Он снимал молодых жен и вносил раздрай в счастливую или не очень семейную жизнь.

Вспоминается, как однажды некий молодой человек совершенно потерял голову из-за одной молодой особы. И чем больше его друзья отговаривали его, тем больше он льнул к ней. И тогда его отца осенило. Он попросил Беггли сделать 7 снимков с нее.

When her lover saw the first, he said—

“What an awful looking thing! Who did it?”

Увидев первый из них, влюбленный воскликнул:

-- Что это за чучело?

When Begglely showed him the second, he said—

“But, my dear fellow, it’s not a bit like her. You’ve made her look an ugly old woman.”

Когда Бегли показал ему второй, он сказал:

-- Приятель, кто это? Я вижу здесь какую-то Горгону.

At the third he said—

“Whatever have you done to her feet? They can’t be that size, you know. It isn’t in nature!”

После третьего пожал плечами;

-- Что ты сделал с ее ногами? Таких огроменных ног я не видал ни во сне ни наяву.

At the fourth he exclaimed—

“But, heavens, man! Look at the shape you’ve made her. Where on earth did you get the idea from?”

От четвертого вскипел как скороварка:

-- Боже мой! Ну и фигура! И как ты только удумал такое?

At the first glimpse of the fifth he staggered.

“Great Scott!” he cried with a shudder, “what a ghastly expression you’ve got into it! It isn’t human!”

А после пятого забился в конвульсиях:

-- Е мое! Это не человеческое существо. Это тот самый пузырь земли, который явился Макбету.

Begglely was growing offended, but the father, who was standing by, came to his defence.

Парень все более и более кипятился. Но его отец, который оказался тут же, утихомирил его.

“It’s nothing to do with Begglely,” exclaimed the old gentleman suavely. “It can’t be his fault. What is a photographer? Simply an instrument in the hands of science. He arranges his apparatus, and whatever is in front of it comes into it.”

“No,” continued the old gentleman, laying a constrained hand upon Begglely, who was about to resume the exhibition, “don’t—don’t show him the other two.”

-- Ты зря наезжаешь на Бегли. Это не его вина. Ну что такое камера? Просто инструмент в руках человека. Человек наводит аппарат, и что будет перед аппаратом, то же будет и там.

Бегли уже хотел закончить показ, но любящий папаша схвати фотографа за руку:

-- Нет, нет, не показывай двух оставшихся. А то моего сына совсем хватит кондрашка.

I was sorry for the poor girl, for I believe she really cared for the youngster; and as for her looks, they were quite up to the average.

Мне было жаль бедную девушку. Она, скорее всего, и в самом деле неровно дышала на парня. И чисто внешне была вполне на уровне.

But some evil sprite seemed to have got into Begglely’s camera. It seized upon defects with the unerring instinct of a born critic, and dilated upon them to the obscuration of all virtues. A man with a pimple became a pimple with a man as background. People with strongly marked features became merely adjuncts to their own noses.

Вообще, позоже, что в камеру Бегли вселился како-то бес. Камера как нарочно словно специально вцеплялась в недостатки с безошибоным чутьем прирожденного литературного критика, и как тот, так их преувеличивала, что под ними исчезали все достоинства. Люди с характерными чертами оказывались просто придатком к своим ношам, ртам, ушам. Например, человек с маленькой бородавкой становился громадной бородавкой с приляпанным к ней маленьким человечком.

One man in the neighbourhood had, undetected, worn a wig for fourteen years. Begglely’s camera discovered the fraud in an instant, and so completely exposed it that the man’s friends wondered afterwards how the fact ever could have escaped them.

Один соседский мужик носил парик целых 14 лет, и никто этого не замечал. Аппарат Бегли в момент открыл дефект и так выпуклил его, что друзья даже удивлялись, как это они в течение стольких лет не замечали его.

The thing seemed to take a pleasure in showing humanity at its very worst. Babies usually came out with an expression of low cunning. Most young girls had to take their choice of appearing either as simpering idiots or embryo vixens. To mild old ladies it generally gave a look of aggressive cynicism. Our vicar, as excellent an old gentleman as ever breathed, Begglely presented to us as a beetle-browed savage of a peculiarly low type of intellect; while upon the leading solicitor of the town he bestowed an expression of such thinly-veiled hypocrisy that few who saw the photograph cared ever again to trust him with their affairs.

Камера, казалось, находила удовольствие в показе худшего, что есть в человеке. Невинные детишки выглядели малыми злобными тролльчатами. Милые девушки глядели с фотографий либо дурочками, либо там развратными... А наш викарий, замечательный, вечно улыбающийся добряк гляделся на снимках Бегли свирепым дикарем со взглядом из-под низкоопущенных бровей с отсутствием малейшего намека хоть на какой интеллект. Городского стряпчего же камера наделила видом такого неприкрытого лицемерия, что те немногие, которые видели его фотографии, поспешили порвать с ним всяческие деловые отношения.

As regards myself I should, perhaps, make no comment, I am possibly a prejudiced party. All I will say, therefore, is that if I in any way resemble Begglely’s photograph of me, then the critics are fully justified in everything they have at any time, anywhere, said of me—and more. Nor, I maintain—though I make no pretence of possessing the figure of Apollo—is one of my legs twice the length of the other, and neither does it curve upwards. This I can prove.

О себе, по всей видимости, мне стоило бы умолчать как о заинтересованной стороне. Все что я могу сказать, так это то, что если я действительно похож на свой фотопортрет работы Бегли, то любое, самое неблагопрятное суждение о моей внешности, какое только может прийти в голову недоброжелателю, будет полностью опрадано. Нет, я, конечно, не утверждаю, что я Аполлон, но чтобы одна моя нога была вдвое длиннее другой и обе образоваывли бы окружность -- это чересчур.

Begglely allowed that an accident had occurred to the negative during the process of development, but this explanation does not appear on the picture, and I cannot help feeling that an injustice has been done me.

Бегли утверждал, что он здесь ни при чем, а во всем виноват негатив, странным образом понесший отсебятину при проявлении. Но это об'яснение к снимку не пришьешь, так что я с полным правом могу считать себя пострадавшей стороной.

His perspective seemed to be governed by no law either human or divine. I have seen a photograph of his uncle and a windmill, judging from which I defy any unprejudiced person to say which is the bigger, the uncle or the mill.

На его снимках перспектива, казалось, не подчинялась никаким законам: ни естественным ни сверх'естественным. Я видел фотографию мельницы его дяди и его самого рядом с ней. Если судить по этой фотографии, ни один непредвзятый зритель не возьмется утверждать, кто из них больше: дядя или его мельница.

On one occasion he created quite a scandal in the parish by exhibiting a well-known and eminently respectable maiden lady nursing a young man on her knee. The gentleman’s face was indistinct, and he was dressed in a costume which, upon a man of his size—one would have estimated him as rising 6 ft. 4 in.—appeared absurdly juvenile. He had one arm round her neck, and she was holding his other hand and smirking.

А однажды Бегли спроцировал форменный скандал в обществе. Он на одном из опубликованных им снимков представил многим знакомую девушку на выданье весьма скромного поведения, кормящею грудью сидявшего у нее на коленях молодого человека. Лицо того на снимке было неясно, но судя по костюму был он двухметрового роста, хотя казался по виду сущим младенцем. Он обвил одной рукой ее шею, другую же держала девушка и при том плотоядно ухмылялась.

I, knowing something of Begglely’s machine, willingly accepted the lady’s explanation, which was to the effect that the male in question was her nephew, aged eleven; but the uncharitable ridiculed this statement, and appearances were certainly against her.

Зная, как работает Бегли, я охотно принимаю об'яснение девушки, что в действительности это был ее одиннадцатимесячный племянник. Но некоторая нелепость данного об'яснения и фотодокумент были против нее.

It was in the early days of the photographic craze, and an inexperienced world was rather pleased with the idea of being taken on the cheap. The consequence was that nearly everyone for three miles round sat or stood or leant or laid to Begglely at one time or another, with the result that a less conceited parish than ours it would have been difficult to discover. No one who had once looked upon a photograph of himself taken by Begglely ever again felt any pride in his personal appearance. The picture was invariably a revelation to him.

Как я сказал, фотографическая лихорадка тогда только начиналась, и еще ничего неподозревавший народ легко ловился на новомодную штучку. Поэтому ничего удивительного, что почти все жители на три мили вокруг с удовольствием позировали для Бегли в разных положениях: стоя, сидя, лежа или прислонившись к чему. Но после как художества Бегли выплыли на свет божий, найти округ менее тщеславный чем наш, было уже невозможно. Ибо никто, кто хоть разок был снят Бегли, не испытывыл гордости, глядя на эти снимки, за себя. Внешний вид каждого был для него непрятным откровением.

Later, some evil-disposed person invented Kodaks, and Begglely went everywhere slung on to a thing that looked like an overgrown missionary box, and that bore a legend to the effect that if Begglely would pull the button, a shameless Company would do the rest.

Позднее, когда какой-то злой дух изобрел Кодак, Бегли вцепидся в новомодную игрушку, которая выглядела как громадная миссинерская книга, и на пару с бесстыдной компанием нажатием кнопки творил новые гадости.

Life became a misery to Begglely’s friends. Nobody dared to do anything for fear of being taken in the act.  Nothing was sacred to him. He Kodaked his aunt’s funeral from behind, and showed the chief mourner but one whispering a funny story into the ear of the third cousin as they stood behind their hats beside the grave.

Жизнь стала кошмаром в равной степени и для друзей, и для недругов Бегли. Никто не хотел сниматься у него из опасения попасть в переплет. Ни для Бегли, ни для Кодака не было ничего святого. Так, Бегли подкрался со своим Кодаком сзади собравшейся на похоронах его тетки толпы. Самый близкий родственник, если судить по получившемуся снимку, рассказывал, прикрывшись шляпой смешную историю другому родственнику. И как раз в тот момент, когда они стояли у края могилы.

He took an instantaneous photograph of his own father swearing at the gardener, and snapped his youngest sister and her lover at the exact moment of farewell at the garden gate.

Не пощадил он и родного отца, обнародовав пикантный момент спора того с садовником. Спора, больше походившего на потасовку. И уж совсем неприлично его младшая сестра вешалась на шею своему парню.

That ended his career as a photograpfer. His sister simply took his camera from him.

Это положило конец карьре Бегли как фотографа. Сестра отняла у него аппарат и так трахнула им о камень, что тот разлетелся на мелкие кусочки.