Маленький принц

     Я беру в руки затупившийся простой карандаш и сразу вспоминаю его точилку и карандаши. В прошлом году он всегда почему-то точил их во время урока, даже не затупившиеся. И его ластики: разные, красивые и необычные с которыми он не знает, что делать, столько их у него. В прошлом году я предложила ему отнести их в музыкальную школу, но учительница по сольфеджио не стала брать — слишком дорогие. Я еще советовала собрать коллекцию ластиков или нарядить ими новогоднюю елку. Последний совет Антону понравился.

     Я не думала, что они будут искать меня снова, но они нашли меня уже в октябре. Антон очень похож на маму: у него огромные карие глаза и тонкие черты лица. Это сходство особенно заметно сейчас, когда на столе у него стоит ее фотография. Просто мама сейчас в Италии с младшей Лелей. Старшая Яна уже третий год учится в Англии, и вся семья собирается только на каникулы.
 
    Антон, оставаясь в Москве, привыкает к самостоятельности под руководством Маши, или тети Маши, и шофера Виктора. С их помощью Антон мужественно пытается выстоять под шквалом всех дел, занятий и заданий, обрушивающимся на него. Помимо школы, он занимается картингом, каратэ, плаванием, английским, музыкой, ходит на занятия в Академию художеств... Ему буквально некогда вздохнуть, и он уже решил говорить об этом с папой, когда тот прилетит из Парижа.

     На столе у Антона стоят три маленьких железных танка — папины любимые детские игрушки. Папа, выпускник одного из самых серьезных московских вузов, теперь директор крупного завода, производящего сельскохозяйственные машины, отвечающие последним достижениям современной науки и техники.

     Антон с упоением демонстрирует мне во время урока модели выставочных образцов и рассказывает, как они устроены. Техника — его страсть. Среди множества его игрушек есть, например, несколько летающих моделей вертолетов, их он как-то тоже демонстрировал. Ему очень хочется поделиться с кем-то тем удовольствием, которое доставляет ему владение этими богатствами. Но мы занимаемся с ним музыкой. Антон учится в музыкальной школе на саксофоне.

     Мы занимаемся в его комнате за цифровым фортепиано, хотя сначала приходилось объяснять, зачем нужно фортепиано в занятиях сольфеджио, - ведь всё можно просто написать в тетради за столом. Приходилось постепенно приучать его слушать. От стола к фортепиано Антон обычно разъезжает на своем любимом вращающемся и катающемся стуле. Много замечаний за этот стул в прошлом году я сделала Антону и Леле, которая была тогда в Москве. Я произносила речи о пенсионерах, инвалидах и инвалидных колясках. Но дело неожиданно кончилось тем, что я сама у себя дома на кухне завела такой стул, и теперь раскатываю на нем между столом, плитой и раковиной.

     «Это очень состоятельные люди, и в доме у них целый этаж», - предупредили меня сразу. Да, но... Помимо вертящегося стула, какое-то странное чувство я часто испытывала в этой квартире. Что-то очень знакомое, похожее на виденное мной раньше где-то еще, хотя я вроде бы в таких домах и квартирах раньше никогда не бывала.      Deja vu...
 
     У Антона прекрасный голос. Это — заслуга его прежней учительницы музыки. Она уехала за границу, и взяли меня. Сначала на тумбочке у изголовья кровати Антона лежало красное плюшевое сердце, подаренное ею. Потом он уже не помнил, как её зовут.

     Он очень любит рассказывать о путешествиях. В свои одиннадцать лет он где только ни побывал вместе с папой, от Гренландии до Антарктиды. Вместе они занимаются дайвингом и охотой. Антон много и увлеченно готов рассказывать про дайвинг, со всеми мельчайшими подробностями разнообразных погружений, показывающими его большую осведомленность в этом предмете. Правда, обычно он старается делать это не до, не после, а во время занятия. Продолжительность урока он отслеживает с точностью до минуты, и делает мне замечания, если я вдруг опаздываю.

     Про охоту он готов рассказывать тоже, но вот только... Мне запомнилась история про охоту на лис. Как в паре лис, когда убили её, он пошел прямо на охотников, и его удалось убить не сразу. Антону было страшно — их предупредили, что лисы очень злые. Он убивал лосей, бизонов, буйволов, львов... Я пыталась объяснить, что им тоже страшно и больно. Он не понимает этого. Он считает: если хорошо выстрелить, ни страшно, ни больно не будет.
 
     Но это всё — где-то там, далеко, во время путешествий. Дома у Антона есть сиамская кошка Туся, которая из всех членов семьи выбрала в хозяева его и спит ночью у него на кровати, а во время урока может прыгнуть на стол и бесцеремонно развалиться под лампой на учебнике. У меня дома тоже есть кошки, и Туся меня признала.

     На прошлый День Рождения папа подарил Антону набор «Юный химик». Мне стало интересно, что же будет дальше. Сначала, пока мы занимались с Лелей, папа с Антоном вместе с набором прошли в ванную комнату и закрылись там. Тусю не пустили, потому что химия. Потом в течении нескольких дней или недель делались все опыты подряд. Как рассказывал Антон, всё закончилось каким-то небольшим взрывом, очень похожим на настоящий. На этом опыты прекратились.

     Точно такой же набор я подарила своему сыну в таком же возрасте. Нет, тогда он не смешал и не поджег разом все вещества, как это сделал его одноклассник. Дома долго валялись их остатки и уцелевшие стеклянные емкости, одна из которых сохранялась до недавнего времени. Все опыты мы тоже не сделали.

     Мама Антона – коллекционер.  На стенах их квартиры полотна 18, 19 века. Привычная обстановка! У нас дома тоже на стенах висят картины, многие из которых были написаны на моих глазах, - отец всю жизнь увлекался живописью. Дома всегда были этюдники, краски, карандаши, пастель, и запах скипидара знаком мне с детства.

     В прошлом году иногда по субботам они всей семьей ходили на концерты классической музыки — у них был абонемент. В такой день, или накануне, мне обычно звонила Маша: «Ой, послушайте...», с просьбой прийти пораньше, потому что наши занятия совпадали со сборами на концерт.

     Один раз у нас был урок в День Рождения папы.  Занятия происходили независимо от этого события. Папа, придя с работы, первым делом прошел в комнату сына и на свой День Рождения подарил ему очередную великолепную модель машины. Потом он пошел в столовую, к семье, а мы с Антоном дозанимались положенное время.

      Семья у них дружная. Во время занятия Антону часто звонят по телефону сестра, мама, дедушки и бабушки — из разных стран и городов. Папа — признанный и уважаемый глава семьи. Но глава семьи и главный в доме — это здесь две разные вещи и две разные позиции.

     Главный человек в доме, безусловно, Маша, или Мария Юрьевна, как я ее чаще называю. Она ведет весь дом и ведает всем расписанием занятий детей, а в этом году — одного Антона. Он уже в пятом классе, у него уже начинается переходный возраст, и как-то она посетовала, что ей с ним непросто.
 
     Но, хотя наши занятия музыкой в рейтинге всех занятий Антона занимают одно из последних мест, Машиными усилиями их всё же удается втиснуть куда-то между временем выезда на картинг с учетом пробок и празднованием дня рождения друга. В итоге в музыкальной школе Антон — твёрдый «хорошист» и почти отличник. Этим довольны все: и мама, и он сам, и Маша, и я.

     Из огромного окна комнаты Антона — не окна, а целой стеклянной стены — вид на весь центр города: дома и крыши. Из окна моей кухни на окраине Москвы — тоже дома и крыши, а за ними — лес до самого горизонта... Как будто висишь над этим лесом, так же, как у него дома — висишь над городом. Подъезд этого дома украшают каменные фигуры-изваяния — почти Атланты из песни Городницкого. Я ее как-то спела Антону, но она не произвела на него особого впечатления.

     Ленинград... Предвоенный Ленинград и дом, где жила моя мама. Я видела тот дом, даже в последний приезд сфотографировала его для нее, но я не видела и не знала той ее жизни до пяти лет, исполнившихся ей в 1941 году. В той жизни была и огромная квартира, и домработница, и няня, и машина «ЗИС» с шофером и поднимающимся стеклом. А потом была война, которая унесла её маму. И после войны всё уже было по-другому.

      Deja vu... Сходство ощущалось еще больше, когда я в прошлом году занималась и с Антоном, и с Лелей — капризной девочкой со сложным характером, какой в той жизни была моя мама, судя по ее же собственным рассказам. Может быть, она хотела для меня такого же продолжения той своей жизни? И поэтому сама стала для меня и главным человеком в доме, и музыкантом-любителем, и искусствоведом, и театралом, и репетитором по всем предметам? Мамы уже нет, а я вижу эту жизнь, которая до боли мне что-то напоминает, несмотря на всю несхожесть с моей, и тогда мне кажется, что я ни душой, ни умом, ни сердцем, а какой-то частью себя почему-то понимаю этих людей.

     Понимают ли они меня?
     Вот я опять точу карандаш. А точилка у меня хорошая — простая, без наворотов, но качественная, немецкая. И карандаши KOH-I-NOOR. С детства осталась привычка к хорошим карандашам.
     Да, я знаю, к какому месту этого рассказа могу сама себя отослать насчет понимания и непонимания, не дожидаясь, пока меня отошлет туда кто-то другой. Но сначала — два коротких эпизода, промелькнувших в разное время в процессе нашего с Антоном общения.
 
     Один из них был совсем недавно. Когда Антон понял, что второй раз подряд не пойдет на картинг, совпадающий с концертом оркестра в музыкальной школе, он почти про себя, вполголоса сказал: «Я буду еще больше бояться».
Страх. Страх и стремление его преодолеть.
     Другой эпизод был в прошлом году, как раз тоже под Новый год. Как-то раз Антон шел из музыкальной школы домой пешком, один. Обычно его возит шофер, а тут - то ли что-то случилось с машиной, то ли шофер поехал по другим делам. Дом от музыкальной школы совсем недалеко, Антон добрался быстро и благополучно, но по дороге его очень сильно напугал случайно услышанный им разговор по мобильному телефону. 
     Прохожий сказал: «Где он? Вот он! Я его нашел.» Потом стало понятно, что речь шла о ближайшем ёлочном базаре, Антону же в тот момент представилось, что это за ним шел преследователь, который, наконец, выследил его. Опять страх. Ну да, понятно, если тебя все время возят на машине, а тут ты вдруг пошел пешком, это и ново, и непривычно, и многое настораживает.

     Все эти охотничьи рассказы были мне крайне неприятны. Если честно, именно они были причиной того, что я медлила со звонком в начале года. Но действительно ли, в его, Антона, представлении о происходящем, он убивает всех этих животных, беззащитных перед ружьями хорошо оснащенных охотников? Или он убивает не животных, а свой собственный страх в его разнообразных реальных обличьях? А что будет, если он не будет его убивать?
Ведь всех этих животных, может быть, убъет кто-то другой, но этот другой не убъет страх Антона.
 
     Да... Что-то мой рассказ все более рискует остаться без окончания. Гораздо более, чем это казалось раньше. Мне теперь уже кажется, что это не меня могут не понять, а я чего-то не понимаю, по крайней мере, не в состоянии свести концы с концами и расставить все точки над “i”. А можно ли это сделать? И нужно ли? И, если нужно, то где? Нужно ли ставить точку над тем, как Леля, приехав с мамой на каникулы из Италии, смотрела на меня как на пустое место? Или над этим точку ставить не нужно? И надо ли задаваться вопросом, как скоро, если я перестану приходить, Антон забудет, как меня звали? Или он и сейчас уже не очень это помнит? Если бы можно было написать много разных “i” и над каждым из них поставить свою точку, я бы это сделала. Но не одно “i” и одну точку над ним.

     Это как грани одного кристалла, в каждой из которых один и тот же предмет отражается с разных точек зрения. Что отражается? Жизнь. В каждой грани — своё отражение.  Получается много разных жизней, не смешивающихся между собой, разделённых острыми рёбрами.
 
     Корона? Все-таки принц... Или — пленник кристалла? Так или иначе, то, что замечено в одном отражении, никак не может быть перенесено в другое и использовано там. Вот и я теперь, словно в плену своего рассуждения, никак не могу найти выход из него.
 
     Пленник кристалла не может совместить свои отражения в нескольких гранях. Он может лишь пройти по узкой кромке, соединяющей эти грани. Тогда он не отразится ни в одной из них, но, может быть, так он сохранит свою цельность.
     Может быть, и мне можно так завершить этот рассказ?
                2013