Утро мизантропа. Император Павел

Утро мизантропа, или Зачем императору Павлу быть безобразным

Он открыл глаза уже после полудня — и тотчас пожалел об этом, потому что свет, пробивавшийся сквозь неплотные шторы, показался ему вульгарно-жёлтым, назойливым, почти оскорбительным. С трудом поднявшись с постели, он побрился с той механической небрежностью, какая бывает у людей, давно переставших ждать от зеркала приятных сюрпризов, затем, подчиняясь давней привычке, пересилил себя и одолел очередную главу Священного Писания — без веры, без откровения, единственно ради того, чтобы сохранить видимость порядка в обветшавшем здании своей души.

Шаркающей походкой, в халате, уже успевшем принять цвет и фактуру старой картофельной кожуры, и в ночном колпаке, который придавал его лицу сходство с больным, но упрямым ребёнком, он проследовал на кухню. Там, на стуле, бесстыдно свернувшись калачиком, дремала кошка — существо, неизменно равнодушное к его философии, но неизменно же преданное месту, где пахло едой.

— Следует ли назвать это завтраком, — произнёс он вслух, с выражением глубокого сомнения, — или же горькая истина времени уже превратила его в обед?

Кошка не удостоила его ответом. И это было даже к лучшему.

Варёное яйцо с жидковатым янтарным желтком, румяная сосиска, дышащая паром, бутерброд, на котором тонкий слой масла едва удерживал нежную, чуть солёную плоть сёмги, овсяная каша, дымящаяся белизной, и чёрный, сладкий до приторности чай — таков был скудный, но достаточный набор, чтобы изнемогающий дух мизантропа обрёл хотя бы подобие телесной бодрости. Он ел медленно, с той сосредоточенностью, с какой принимают лекарство, и почти примирился с миром, когда вдруг — совершенно неожиданно для самого себя — перевёл взгляд на собаку, явившуюся из коридора на предательский запах горячей сосиски.

— Скажи же мне, — спросил он, и голос его прозвучал с той странной интонацией, какая бывает у людей, разговаривающих с молчаливыми тварями, как с единственно способными выслушать, — почему император Павел на всех портретах и в мраморе предстаёт перед нами существом столь неприглядным, почти карикатурным?

Собака вильнула хвостом — уклончиво и дипломатично.

И тогда ему подумалось, что, возможно, в самой этой нелепой уродливости, которую веками перерисовывали художники, таится не ошибка зрения и не злой умысел, а некая высшая справедливость: ибо слишком прекрасное лицо монарха обманывает подданных, тогда как лицо неловкое, почти смешное, оставляет им право не верить в величие, а значит — сохраняет их собственную душу свободной. Император Павел, думалось ему, принял своё безобразие как рыцарский обет: он хотел, чтобы его помнили не как красавца, заслоняющего славу, а как загадку, которую каждый разгадывает на свой вкус.

Допив остывший чай, мизантроп почувствовал себя почти утешенным. Кошка всё спала. Собака, поняв, что сосиска не достанется, удалилась с достоинством философа. А он остался сидеть за столом, глядя на пустую чашку, и думал о том, что утро, даже самое неудачное, становится терпимым, если в нём есть хоть один вопрос без ответа.