Валентин Соколов поэт с абсолютным слухом

Голос, которому не дали замолчать

Иногда имя человека произносят негромко — словно боятся спугнуть то, что оно хранит. Валентин Петрович Соколов, поэт с лагерным псевдонимом Валентин З/К, — из таких имён. О нём говорят: гений с абсолютным слухом. И в этом нет преувеличения: слух его был настроен не на казённую советскую гармонию, а на живую боль, на неподдельную правду, на тот тихий рассвет, который он обещал даже в самых беспросветных снегах.

Он родился 27 августа 1927 года в Лихославле. Русскому языку и литературе его учила внучатая племянница Пушкина — так в биографию будущего «короля лагерных поэтов» входит тень великой русской словесности. Писать он начал ещё в школе. Но жизнь распорядилась так, что стихи стали не украшением, а приговором.

В 1948 году, во время службы в армии, его арестовали за политические стихи и отказ участвовать в выборах. Военный трибунал приговорил его к десяти годам Воркутлага. После освобождения в 1956-м он недолго жил в Калинине, работал бетонщиком. А в 1958-м — новый приговор за «антисоветскую агитацию»: ещё десять лет, теперь Дубровлага. Всего он пережил четыре ареста. В 1977 году отказался от советского гражданства, заявив о желании покинуть страну, — и власть ответила ему психбольницей. Он умер 7 ноября 1982 года от инфаркта в психбольнице Новошахтинска. Из пятидесяти пяти лет жизни тридцать пять он провёл в заключении.

При жизни Валентина Соколова ни одна его строка не была напечатана официально. Но стихи не нуждаются в типографском разрешении, если они написаны кровью. Их переписывали от руки, заучивали наизусть, передавали из лагеря в лагерь, и они звучали там, где, казалось бы, не оставалось места для поэзии. Александр Солженицын высоко ценил его. Андрей Синявский, встретивший Соколова в орловской тюрьме, сказал: «Я не знаю другого такого последовательного антисоветчика, как Соколов». В этих словах — не приговор, а признание цельности: он до конца оставался верен себе и своему неприятию лжи.

Он не романтизировал лагерь. В его стихах нет блатной красивости, нет фальшивой экзотики страдания. Есть холодная, безличная машина, которая гонит человека в снега, — и человек, который всё-таки остаётся человеком. Вот эти строки, написанные в 1955 году в Воркуте:

Не буду врать: ноздрей у нас не рвали,
Не жгли на лбу каленой сталью “вор”.
Нам дали срок, и в северные дали
Угнал нас всех товарищ прокурор.

И нас везли, как скот, в теплушках красных,
Везли в снега, в грядущее, вперед…
И в нас — врагов до ужаса опасных —
Нацелен был товарищ пулемет…

В них слышится не жалоба и не поза, а трезвость и сила. Он не просит жалости. Он свидетельствует. И в этом свидетельстве — его абсолютный слух: он слышит, как за казённым языком протокола, за стуком колёс и лязгом засовов всё ещё живёт человеческий голос. Голос, который не смогли ни сломать, ни заглушить.

Валентин Соколов не был напечатан при жизни — но он был услышан. И сегодня, когда мы читаем его строки, кажется, что где-то далеко, в северной дали, всё ещё идёт тот состав, всё ещё горит красная теплушка, — а над снегами поднимается стих, чистый и упрямый, как обещание рассвета.