Тринадцатый отряд

               


Студентам-биологам всех поколений посвящается

Разум наш противоречит сердцу и не убеждает онаго

И.А. Бунин

1


Александр стянул с правой ноги высокий кожаный сапог, осмотрел припухшую потертость на лодыжке, затем стянул левый и с грохотом отшвырнул его в сторону.
- Человек-сапоги - пробормотал он, растянувшись на скрипучей железной койке с продавленными пружинами.
Так его прозвали однокурсники, студенты биологического факультета МГУ, за пристрастие к офицерским сапогам из хромовой кожи - подарку отца.
В начале 1990-х, кто-то из знакомых военных инженеров отдал ему их просто так - «возьми, может сыну пригодятся. У нас этого добра на складе полно...» И пригодились.
 

Александру шёл двадцатый год. Он не с первого раза поступил в университет,и потому был на год старше своих товарищей. И потому он со снисхождением поглядывал на ребят, проходивших с ним летнюю практику здесь, на Звенигородской биостанции, которые казались ему вчерашними школьниками, не знавшими жизни, не нюхавшими пороху.
Конечно, не всем нравились эти высокие, черные сапоги, блестевшие росой после похода по утреннему лугу, заправленные в них потертые, выгоревшие добела джинсы, и старая армейская рубаха с засученными рукавами. Это чувствовалось по их недовольным взглядам и колким насмешкам.


Завидуют, думал Александр. Ну и пусть. Ни за что он их не снимет.
На биофаке всё, что имело отношение к службе в армии, презрительно называлось студентами словом «война». В те годы оно звучало почти ругательством и имело отношение даже к безобидной военной кафедре факультета, где военспецы по вирусологии и бактериологии -  отнюдь не воинственные мужички в штатском,вели своё мирное существование без какой-либо муштры и стрельбы, и где  самым страшным оружием из всего нехитрого арсенала кафедры был старый ломовский микроскоп.
 

Сапоги Александра тоже были частью «войны», а потому вызывали соответствующую негативную реакцию у мужской части курса, особенно той, которая носила длинные волосы и футболки с пацифистской символикой.
С женской частью дело обстояло иначе, и доказательством тому служили робкие, но весьма заинтересованные взгляды молодых особ, преподававших студентам ботанику и зоологию, которые перешептывались за его спиной и гадали, в каких войсках он служил.


В действительности Александр нигде не служил, потому что успел проскочить в университет до призывного возраста. В душе, конечно, он считал себя «настоящим офицером», имея, впрочем, о службе лишь те наивные представления, какие ему могли дать литературные классики позапрошлого века.
Но недавним выпускницам факультета данное обстоятельство было                не известно, и они видели лишь то, что хотели видеть. Увы, униформа подслеповатого профессора Паганеля с сачком и огромной лупой никогда не относилась к числу элементов, привлекающих женское внимание. А вот загадочный студент в сапогах, словно явившийся из сказки Шарля Перро, возбуждал в них жгучее любопытство.


Одна из них, вероятно, делегированная подругами, так и спросила его: ну и что же привело вас к нам на биофак? Вы же совсем не похожи на биолога.
Такие вопросы огорчали Александра.  Словно ему давали понять, что он был здесь чужой.


Он тогда отшутился историей, унаследованной от Феди Дивного – угрюмого, острого на язык нижегородца, соседа по общежитию.  «Шел как-то раз, гулял по Москве» – рассказывал Дивный. – Гляжу - стоит красивое здание. Колонны, портики - сталинский ампир.  Дай, думаю, зайду. Захожу – а там экзамены               
идут. А дай-ка, думаю, сдам. Вот так я и поступил на биофак ненароком».
Но себе Александр ответить на этот вопрос не мог. В самом деле,                зачем? Только потому, что прочитал все книги Джеральда Даррелла?
Пересмотрел все сериалы Жака Ива Кусто и Дэвида Эттенборо?


Длинноволосые парни с изображением голубиной лапки в кружке на  засаленных майках, знали, зачем они пришли на факультет. Здесь была тусовка. Причем тусовка своя. На курсе этих парней почему-то называли «панками», хотя больше они были похожи на американских хиппи 1960-х.
Конечно, в детстве у каждого из них был свой хомячок, и их водили               
в зоопарк на экскурсию, а у кого-то родители всю жизнь проработали на               биофаке. Но главное - у них была своя идеология. Идеология мира, любви, и непротивления злу насилием. А насилием было все, что ограничивало личную свободу. И военная обязанность – прежде всего.
«Любовь творит мир» - говорили волосатые парни, мечтательно пуская табачный дым. «Займись любовью, а не войной».


На появление Александра они реагировали иронично-беззлобно.
«Комбат, батяня, батяня, комбат!» - задиристо пели они, увидев его на раздаче каши в столовой. Поговаривали, что они, не особо скрываясь от начальства станции, покуривают травку. Не оттого ли они иногда так безудержно веселы, жмуря блестящие глазки от сладковатого дыма, заливаясь  болезненным, навязчивым смехом?


Александр не обижался на панков. Их выходки были вполне                безобидными. Гораздо неприятнее была местная  золотая молодежь. Вступив однажды в разговор с одним из университетских мажоров, он услышал такую отборную, витиеватую матерщину, какой ему прежде не доводилось слышать даже в подворотнях родного городка, где протекло его детство.


 Он был поражен тем, что это явление не встречало здесь никакого противодействия. Студентки, краснея, хихикали, а преподаватели претворялись глухими, если слышали что-то подобное. Избалованные представители  университетской «элиты» наслаждались своей безнаказанностью.  Миф о триумфе культуры и чистоты студенческого братства МГУ, в который с детской наивностью верил Александр, разрушился достаточно быстро.
 

Особенно остро он почувствовал это здесь, на биостанции, когда увидел в одном из студенческих домиков, где он подыскивал себе жилье, огромное  порнографическое  граффити, выполненное, видимо, профессиональным художником. На фанерных стенах в невероятно похабном виде красовались персонажи каких-то мультфильмов с гипертрофированными органами размножения.
Гадко и тошно стало тогда у него на душе, но не оттого, что он увидел,                а оттого, что он был совершенно одинок в своем возмущении. Оказалось, что никого это не покоробило. «Ну и что тут такого? Подумаешь, ребята пошутили».
Шутку неизвестного живописца дополняли груды пустых бутылок из под водки, валявшихся на невообразимо загаженном дощатом полу.


Конечно, все это не могло радовать начальника практики - добродушного малого лет сорока пяти, прячущего мягкий характер за пышными, уже тронутыми серебром, усами, коротавшего в своем кабинете время за компьютерными  играми. Впрочем, он давно пришел к выводу, что лучший способ решения всех проблем  - предоставить их самим себе, а там - будь что будет.  Оставшись навсегда в глубине души беспечным студентом, он и сам понимал, что не создан для скучной работы администратора, а потому тяготился своей должностью.
Он оживлялся лишь во время игры, в чем убедился Александр, застукав его за прохождением очередного уровня компьютерной бродилки, установленной на только что появившийся тогда «пентиум». Вот тогда усы начальника  становились дыбом, и он вопил, яростно стуча мышкой по столу:
- На! Получай! Вот тебе, вот тебе!


Возникавшая время от времени необходимость решения жизненно важных вопросов, связанных с существованием биостанции, приводила его в отчаяние.
- Поймите, народ - оправдывался он, втягивая шею в воротник              джинсовой курточки, перед разъяренными старшекурсницами, требующими горячей воды, - я уже пытался внушить Лентине Михалне, чтобы она вызвала в котельную слесарей. Но в дождливые дни у нее возникает глубокая депрессия, которую она лечит спиртом.  А сейчас, прошу заметить, как раз идут дожди – авторитетно заявлял он, воздев указательный палец к небу.
- И потому Лентина Михална пребывает сейчас по ту сторону добра и зла – добавлял он с трагическим вздохом. - Так что, когда будет горячая вода, увы, пока никто не знает.


Если жилищно-коммунальные проблемы еще подлежали какому-то обсуждению, то вопросы этики никогда не ставились на повестку дня - он считал это просто неприличным.
- Народ у нас честный, все люди взрослые, а если кто начудит, то пусть ему станет стыдно - успокаивал он себя простой формулой, разглаживая усы и уютно устраиваясь в компьютерном кресле.


Народ, конечно, чудил, и не только свой, но и пришлый. Александр помнил, как станцию атаковали подвыпившие уголовники из окрестных сел в поисках женщин и приключений.
Ребятам старшего возраста с трудом удавалось с ними договориться, а если переговоры не шли, подключались «панки» с изрядным количеством               алкоголя. В итоге агрессоры мирно, без мордобоя, уползали со станции,
забыв, зачем пришли. В такие минуты «панки» чувствовали себя героями –
как-никак, именно им удавалось вывести нежеланных гостей из боеспособного состояния, приобщив их, пусть и ненадолго, к философии полной нирваны и всеобъемлющей любви.
Но эта философия Александру была не по нутру.
«Уж лучше мордобой, чем такой мир» - думал он, чувствуя себя совершенно одиноким в этом странном мирке, где абстрактная наука, которую преподавали лучшие умы университета, неожиданно переплеталась с прозой жизни, которая еще только открывалось ему во всей красе.
«Для них я чужой. Для всех здесь чужой. Иначе не спрашивали бы, как оказался на биофаке».


И как бы он не напускал на себя гордый и независимый вид, это, вроде бы, безобидное прозвище – «человек-сапоги» - все равно ранило его.
Ведь назвали его так не иногородние, как он, а москвичи. Это была больная тема.
 Он не раз уже видел презрительное отношение к нему как                к  «глубокому провинциалу». Особенно больно его укололи слова одной пожилой сухопарый женщины, преподавателя ненавистной физхимии, которую дважды пришлось пересдавать на первом курсе, и которая едва не послужила причиной его отчисления.  Словно струи серной кислоты протекли в его душу ее слова: «Вам лучше вернуться туда, откуда вы приехали. Зачем вы поступили в московский университет?»


Она брезгливо смотрела на него поверх очков, словно британская аристократка на дикого туземца, закованного в кандалы, и он не мог тогда понять причин такой жестокости.
Но ещё тяжелее было видеть подобное унизительное отношение к какой-нибудь девчушке из далёкой глубинки, и он, стиснув зубы, мог лишь молча наблюдать, как она утирает слезы. Увы, эта социальная сегрегация в университете существовала давно, хотя далеко не все преподаватели ее поддерживали. 


И, тем не менее, Александру в полной мере удалось познать на своем горьком опыте разницу между «бледнолицыми» и «краснокожими». Коснулось это его и здесь, на летней практике.
И тем усерднее он начищал черным воском по утрам свои сапоги, подарок отца. И тем сильнее он укрепился в желании как можно скорее покинуть практику. Ему хотелось доказать всем, что он на это способен.


2


Гулко и раскатисто ударил гром. В открытое окно с шумом дождя ворвался запах озона. Тяжёлые капли забарабанили по крыше, пробиваясь сквозь щели в дырявом дощатом потолке.
Александр встал со скрипучей койки, открыл входную дверь сырого, из волглой щитовой фанеры, домика. Такие спартанские домики предназначались для студентов, но не для студенток – они жили в более комфортных условиях в отапливаемом общежитии. В этих же сырых скворечниках не было ничего, что могло бы согреть воздух и мокрые стены, и единственным прибором, излучающем тепло, у Александра был кипятильник.
Не удивительно, что в прошлом году, когда было особенно дождливое лето, все первокурсники сразу заболели.


Холодный июньский дождь закончился так же стремительно, как и               начался. Над высокими звенигородскими соснами дыбились величавые белоснежные облака. От мокрой тимофеевки и папоротника-орляка струился пар.
Бабочки голубянки в брачном танце носились над влажными соцветиями люпина, сверкающего крупными каплями росы, вспыхивающими на солнце стразами чешского стекла. В глубине синего неба с радостным визгом носились стремительные стрижи, гоняясь за насекомыми в сыром воздухе, пропитанном густым духом сосновой хвои. Гроза ушла на запад, раскатываясь над розовыми облаками негромким ворчанием, похожим на взрыкивание сонного льва.


Александр с наслаждением потянулся, подставляя лицо солнечным                лучам. Сегодня он один на станции. Почти один, если не считать старенького профессора Темочкина и еще нескольких пожилых преподавателей.  Даже иногородние студенты разъехались - кто в общежитие, где можно было хотя бы помыться, кто к в гости к московским друзьям-подругам.


Ведь сегодня праздничный день - двенадцатое июня, день независимости,
а потом еще два выходных дня.  Вот москвичи и уехали домой, к папам и                мамам. Будут рассказывать с восторгом о своих приключениях на                практике. Неплохо было бы и ему поехать к своим родителям,
да легко сказать - триста километров с пересадкой. Два дня уйдёт только на дорогу. Да и денег на такую грандиозную экспедицию не хватит.
Он нащупал под ремнём пояс с деньгами, завернутыми в кусок фланелевой ткани, бережно пересчитал мятые купюры.
Нет. Нечего даже и думать.


Александр вышел из душного фанерного домика навстречу солнцу, приветливо выглянувшему из-за мокрых еловых лап.
Бодрым шагом он устремился к шоссе, а оттуда - к базе отдыха, где в
выходной день можно было пообедать - студенческая столовая не работала.
Сегодня, в честь дня независимости можно и разориться.


С жадностью проглотив тарелку щей и говяжьи биточки с картофельным пюре,
он довершил свой праздничный обед стаканом компота с яблочным пирогом.
Розовощекая полная девчушка на раздаче приветливо ему улыбнулась в ответ
на его «спасибо», и что то шепнула соседке, залившийся игривым               
смехом. Без сомнения, и они обсуждали его сапоги... Убрав липкий поднос,
он вышел из столовой и сердито зашагал к станции, топая прямо по лужам,
жёлтым от сосновой пыльцы.


Там было удивительно спокойно и хорошо. Неожиданно грусть закралась в его сердце. Он вдруг почувствовал, что ему уже не хватает этого привычного гомона и студенческой суеты, этих юных, румяных, порой дурачливых лиц - мужских, едва тронутых бритвой, и девичьих, ещё не испорченных косметикой, всего этого шумного, по-детски глупого и беззлобного в сущности сообщества, где царят счастье, молодость и любовь к жизни во всех её проявлениях - будь то хищная птица, пролетающая над лесом, или крошечная диатомовая водоросль, едва различимая под микроскопом.


Ведь не все к нему относятся, как несколько избалованных                засранцев. И не все москвичи ведут себя так, как они.
Взять хотя бы Славку.  С Вячеславом они познакомились на первом курсе                в гимнастическом зале, где на женской половине стоял одинокий черный                рояль.  Заметив, что инструмент стоит без дела, Александр незаметно пробрался к нему и лихо ударил по клавишам, к восторгу девчонок, исполнив в быстром темпе несколько любимых мелодий. Даже свирепый обычно физрук одобрительно заулыбался, прервав занятия с мальчишками.
«Откуда музыка?» - спросил его тогда крепкий голубоглазый парень, похожий на Есенина, с такой же густой челкой светлых волос.
«Рой Бад. Кавалерийский марш из старого вестерна» - смущенно ответил Александр. Славка даже не спросил, откуда он приехал  - он сразу пригласил его в гости к своим родителям в Ясенево, где они до вечера терзали старенькое отцовское пианино...


А Гоша? Добрее и безобиднее существа не найти во всем                университете. Потомственный москвич с корнями, уходящими во времена чуть ли не Бориса Годунова, потомок гениального художника. Для него уж точно не существовало никаких социальных предрассудков – он был погружен с головой только в мир беспозвоночных.


- Беспы ... - мечтательно произносил Гоша, зажмуривая глаза и потирая тонкие пальцы. - Ах, если бы у меня были хелицеры и педипальпы, это было бы так чудесно! А еще пять пар конечностей в придачу.
Глядя на его светлые усики, нависающие над верхней губой, подобно хелицерам, Александр легко смог представить его  в роли морского ракообразного, ловко фильтрующего пищевые частицы сложным ротовым аппаратом.


 Такое же мечтательное выражение было у профессора Новоспасского                на Беломорской биостанции, когда Александр показал ему пойманную на литорали немертину - крохотное морское существо длиной не более сантиметра.
- Есть мнение о необходимости выделения их в отдельный тип... - говорил профессор, задумчиво поскребывая бороду, делающую его похожим на капитана германской подводной лодки. Суровый взгляд из под лохматых бровей, свитер грубой вязки с высоким горлом. Казалось, он так и скажет сейчас: «Первый и второй аппараты в боевую готовность. Погружение на перископную глубину!»


Но вместо этого он мечтательно скрещивает руки на груди, и, устремив суровый взгляд в морскую даль, бормочет:
- Первичноротые  из надтипа Spiraliа лишены заметных наружных органов и сегментации. Эти маленькие беспозвоночные  -  активные бентосные хищники,               у которых имеется длинный трубковидный хобот для захвата добычи… Знаете,  немертины не похожи ни на какое другое существо. Они буквально выворачиваются наизнанку, чтобы выпустить свой смертоносный хобот и втянуть его обратно вместе с жертвой.
И, выдержав долгую паузу, добавляет со вздохом:
- Мы никогда не сможем узнать, как эти создания видят мир с помощью своих органов чувств - и его лоб прорезает скорбная складка.


Наверное, он и сейчас смотрит на сверкающую гладь Белого моря, рассуждая о непостижимости сенсорных систем у морских беспозвоночных, думал Александр.
Там, на Беломорской биостанции было больше свободы… А теперь он застрял здесь, в скучном Звенигороде. Нет, пора убираться отсюда.


Эта мысль придала Александру решимости осуществить его план - сдать досрочно практикум по зоологии беспозвоночных и уехать                домой.  На целых две недели сократить своё пребывание здесь. Увидеть мать и отца, лишь недавно оправившегося после инфаркта.
Была и ещё одна причина вернуться.
Мотоцикл. Новенький мотоцикл, который ждал в гараже своего хозяина.


«Я сам устрою себе большой практикум, исследую заповедную речную пойму,  буду находить гнезда хищных птиц» - думал Александр.  А ещё купаться и загорать до одури на безлюдном пляже. Надо только договориться с начальником практики».
Он так увлёкся этой идеей, что, обходя огромную лужу, чуть не сбил с ног профессора Темочкина, который, заложив руки за спину, не спеша шёл по узкой тропинке, высматривая певчих птиц в кронах исполинских елей. Он испуганно вскрикнул, всплеснув худыми руками. Тонкий серебристый пух обрамлял его голову, делая похожим на одуванчик. Профессор изумлённо смотрел на Александра, словно страус, высунувший голову из песка. Он хотел о чем-то спросить Александра, но вдруг сморщился и оглушительно звонко чихнул.


Пробормотав извинения, Александр резко свернул на другую тропинку, которая вела к женскому общежитию.
Услышав чей-то смех наверху, он обернулся.
На втором этаже общежития, где располагалась лаборантская, на балконе стояла молодая женщина, зябко поеживаясь под кофтой, накинутой на                плечи. Прядь её светлых волос вспыхивала золотом на солнце, проглядывающем меж красных сосновых стволов.


Александр растерянно посмотрел на неё снизу вверх, пытаясь вспомнить её имя. Он частенько видел её во время занятий в лаборатории, когда она раздавала бинокуляры и прочий инвентарь студентам, и иной раз любовался её миловидным, но почему-то всегда строгим, даже печальным, лицом. Впрочем, сейчас оно было совсем не таким: она улыбалась, и на её аккуратных алых губах играл солнечный свет.
Она смотрела на него сверху вниз, слегка дрожа от холодного лесного воздуха, напоенного дождевой свежестью.  Ему вдруг хотелось заговорить с ней, но он не смел. Воцарилась неловкая пауза, и было слышно, как с крыши
общежития и мокрых еловых ветвей срываются последние капли дождя,                разбиваясь о лужу искристыми брызгами.


Неожиданно рядом с женщиной появился хмурый мальчик лет восьми-девяти. Он робко ей что-то сказал, и улыбка её сразу погасла. Она обернулась к нему и стала отчитывать его суровым тоном.
Александр хотел было уйти, как вдруг он услышал чей-то зов:
- Кристина!
Это была одна из оставшихся на биостанции пожилых женщин-преподавателей.
«Точно, лаборантку звали Кристина - вспомнил Александр. Странно, почему я раньше не замечал, что она такая...»


- Красивая, правда? - неожиданно услышал он над самым ухом. Прямо перед его носом возникла огромная синяя стрекоза, зависшая в воздухе, словно геликоптер. Александр изумленно протянул к ней палец. Мощные крылья издали резкий гудяще-трескучий звук, и стрекоза мгновенно взмыла на недосягаемую высоту.
 - Да, молодой человек, я с вами совершенно согласна - произнесла пожилая женщина с тростью, слегка морщась и прихрамывая на одну ногу.
- Эта красавица из семейства коромысловых стрекоз, дозорщик-повелитель, он же Anax imperator. Самая большая, пожалуй, стрекоза, какую можно встретить в Подмосковье - произнесла она, роясь в глубоких карманах кофты.


Она была одета как мужчина - широкие брюки, заправленные в короткие резиновые сапоги, старая клетчатая рубашка, ветхая вязаная кофта неопределённого цвета.
Александр давно привык к тому, что люди науки не придают особого значения внешнему виду, и это казалось ему нормальным: они слишком увлечены любимым делом, чтобы задумываться над тем, что есть, что пить и во что одеваться.
- Если мы ещё незнакомы, меня зовут Эльза Петровна. Эльза Петровна Штайн. Предки мои были колонисты из Саксонии, осевшие в Поволжье еще при Екатерине Великой - сказал она, чиркнув спичкой.


Её широкое волевое лицо со светлыми, словно ястребиными, глазами, окутал ароматный сигаретный дым.
- Очень приятно, Эльза Петровна. Александр. И, кстати, я тоже родом с берегов Волги.
Она удовлетворенно кивнула головой, властно подав ему руку, чтобы он поддержал её за локоть.
- И что вас заставило, Саша, остаться в этих сырых лачугах в долгие выходные дни?
Он кратко объяснил ей, что проживает не в Москве и вынужден теперь без цели шататься по станции, теряя время без всякой пользы.


- А зачем же его терять? Вы можете, к примеру, собрать энтомологическую коллекцию за это время.
- И раньше других закончить летнюю практику?
Эльза Петровна сощурила свои ястребиные глаза:
- Этого я обещать не могу. Но попробовать можно.
Александр вздохнул. Свобода была близко.
- А почему бы и нет? - произнесла Эльза Петровна.  - У вас ведь есть важная причина?


Александр, смущаясь, сказал, что давно не видел своих родных, отца, долго поправлявшегося после инфаркта, упуская детали, связанные с мотоциклом.
Эльза Петровна сочувственно покачала  головой.
- Что ж, я, пожалуй, помогу вам досрочно окончить                практику. Но вы должны сдать зачёт по зоологии беспозвоночных. Кроме того, вам нужно самостоятельно изготовить коллекцию насекомых и передать ее  Владиславу Эдуардовичу. Это ваш новый преподаватель, доцент нашей кафедры. А чтобы наш разговор был предметным, я прошу вас сдать мне рисунки с подробным описанием представителей тех классов и отрядов членистоногих, которых я вам сейчас напишу...


Порывшись в карманах, она извлекла старый блокнот, в котором что-то стала царапать огрызком карандаша.
- Вот - протянула она желтый листок с латинскими названиями беспозвоночных.  - Мне нужны рисунки с различными стадиями развития этих животных. Всех их вы можете найти не отходя от Стерляжьего пруда,                а сухопутных - в лесной подстилке прямо на территории                станции. Оборудование и сачок можете взять у Кристины, нашей лаборантки.
- Ах, какая она всё-таки красавица!  - медленно произнесла   Эльза Петровна, потянувшись за новой сигаретой.
- Кто? - вздрогнув, спросил Александр.
Эльза Петровна пытливо посмотрела на него, слегка щурясь.
- Стрекоза, разумеется! Ну, удачи вам, молодой человек!


Она по-мужски пожала ему руку и, опираясь на трость, направилась к профессорскому домику, густо увитому хмелем и декоративным виноградом, напевая под нос какой-то древний романс.
Александр посмотрел на листок, затем на балкон женского общежития. Там уже никого не было, ни мальчика, ни Кристины. Он неуверенно поднялся на балкон и постучал в остекленную дверь лаборантской.


Дверь распахнулась и он увидел перед собой её небольшие серые глаза, слегка строгие, настороженные, с маленькими складками тревожных морщинок в уголках. Да, они были именно такими, когда он первый раз увидел её осенью, ещё в прошлом году, на факультете. «Грустные и прекрасные» - подумал он тогда.
Не зная, с чего начать, он молчал, проклиная свою застенчивость.
- Наверное, вы пришли за сачком? - спросила она наконец, улыбнувшись. Её мягкий грудной голос смутил его окончательно.
- Да, и ещё мне нужны эксикатор, морилка и расправилка для насекомых.
- Понятно. Картина, корзина, картонка… - засмеялась она негромким бархатистым смехом. Глаза ее смотрели насмешливо, но с теплом.
- И все?
Он кивнул головой и опустил глаза.
         
3


Он лежал на кровати в темноте, прорезаемой вспышками молнии. Порыв ветра раскрыл полусгнившую раму с треснувшим стеклом, и в комнату ворвались косые струи ночного дождя, заливая тумбочку с его записями и рисунками.
Александр с трудом закрыл её, рискуя выдавить шатающиеся куски                стекла. Ослепительные разряды высвечивали в окне чёрные силуэты огромных елей, и секундой позже домик, собранный из тонких фанерных щитов, словно подпрыгивал от мощного удара грома.


Клацая зубами от холода, он резко встал, воткнул кипятильник в древнюю розетку, заварил в алюминиевой кружке крепкого индийского чаю и                жадно выпил его, заедая кусковым сахаром, затем надел влажный свитер, который никак не поддавался сушке в сыром звенигородском ельнике.
Спать он больше не мог - думал о ней. Он знал, что она сейчас лежит в каких-то ста метрах от него, вздрагивает от раскатистых ударов молний, и - он почти физически чувствовал это - тоже не спит.


Он вспомнил ее вопрос - «и всё?» и нахмурился. Что она хотела этим сказать? И что ему следовало ответить? Кто бы объяснил… Тот, кто разбирается  в том, что происходит в голове у женщин. Или они вообще не думают, а повинуются лишь импульсам сердца?
«От сердца исходят помышления» - вспомнились ему вдруг где-то слышанные или прочитанные слова.
Странным образом эта грустная и красивая женщина завладела его мыслями, стала почти наваждением, источником ненужных тревог и волнений.


- Женщина - удивлённо произнёс он вслух это слово, словно заново открывая его значение. Да, именно - женщина.
Ведь она не одна из его однокурсниц, напоминавших ему школьных девчонок.  Кристина была другой. Другой взгляд, другая походка, другой                голос. Все другое. И это пугало его и притягивало.


Кристина уже знала то, что было ему ещё не ведомо. Он ещё не перешел этой черты, но один ее взгляд давал ему понять, что эта грань где-то совсем рядом. Она смотрела на него с интересом, но в то же время насмешливо, с чувством превосходства, что очень уязвляло его гордую натуру. Зачем она с ним так играет? 
Похоже, этот мальчишка - ее сын. Но разве это материнство сделало её счастливой? Скорее, наоборот. Не оттого ли так печальна её улыбка?


Для него счастье состояло в том, чтобы просто видеть её на балконе, вдыхающей аромат утреннего леса, любоваться ее стройной фигуркой. Счастье было думать о том, что завтра она встретит его у Стерляжьего пруда и скажет: «Доброе утро!», откинув назад свою прелестную голову с красиво убранными волосами, отливающими золотом.
«А сейчас, наверное, она плачет» - думал Александр, заложив руки за   голову. А что ей ещё остается делать? Ведь она совершенно одна здесь, в окружении лишь нескольких учёных стариков.
Кругом мрачные хвойники, из которых на её огонёк в окне может набрести опасный двуногий зверь, и, возможно, не один.


Он вдруг почувствовал, что в данный момент никто, кроме него, и не смог бы защитить ее от опасности, притаившейся в лесу. Эта мысль ему льстила. Он даже попытался представить себе, как бы он дрался сразу с тремя уголовниками, спасая Кристину. Выбивает нож из жилистой, татуированной руки. Ловко наносит удары в челюсть одному, другому, третьему... А потом, когда их, с разбитыми рожами, увезёт милиция, она подойдёт к нему и робко поцелует в щеку. А затем разрыдается, крепко прижмется к нему, обвив руками, и положит голову на его грудь.
«Успокойтесь, Кристина, всё уже кончилось» - скажет он, гладя её русые локоны...


- Ах, мечты всё это! - сердито воскликнул он, стукнув себя кулаком по коленке.
Мечты Тома Сойера о Бекки Тэтчер. А ведь она не Бекки. Взрослая женщина, и как с ней себя вести? Подарить букет полевых цветов в благодарность за эксикатор? Вот уж она посмеется над ним! И не только она, весь курс будет над ним угорать.
И всё-таки... Как же ей, должно быть, страшно сейчас, тоскливо и одиноко - лежать одной в железной кровати на казённом ватном матрасе и вздрагивать от каждого удара молнии. Как хочется прижаться к надёжному мужскому плечу. А это плечо совсем рядом. Всего-то сто метров.


Почему она не уехала в Москву в праздничные                дни? Кто обрёк ее на такое существование? Почему она не замужем, почему она не одна из этих преподавателей, которые на несколько лет её моложе? Значит, что-то помешало получить ей высшее образование. Похоже, отец ребенка исчез, оставив их с сынишкой мыкать горе на грошовую лаборантскую зарплату.
Обманутая любовь? Разбитое сердце?


Вопросы бились о кости лба, не давая ему покоя. Хлесткие раскаты грома будто бы отвечали на эти вопросы.
- Ддда-да!!! Разббббитттое!!! - грохотало над самой крышей и разносилось эхом от горизонта до горизонта.
«И я никогда не узнаю её тайны?» - думал Александр, заворачиваясь в сырое, пахнущее собачьей шерстью старое одеяло.
- Ннникогддддда!!! - свирепо разрывалась сухим электрическим треском очередная молния над самой крышей фанерного домика.
- Кристина... - бормотал он, пытаясь согреться. - Кристина...
Он готов был прямо сейчас взбежать к ней на второй этаж общежития, почти не сомневаясь, что именно этого она сейчас и ждёт с затаенной  надеждой. Но он не смел.


Глухой ночью в его дверь негромко постучали.
Он лежал с молотящимся сердцем, и не знал - открыть или нет. Включил свет тусклой лампочки, прислушался.
Дверь толкнули и вошли.
В проёме стояла она, в резиновых сапогах и мокром насквозь                плаще. Серые глаза под прядью золотых волос светились грустной              улыбкой. Ни слова не говоря, она захлопнула дверь, несмело подошла к нему. Он вскочил с кровати и крепко обнял ее, прижав к себе так близко, что вода капнула ему на лицо с ее мокрой челки. Или это были слезы?


Александр проснулся в сырой насквозь кровати. С потолка прямо на его лицо капала просочившаяся сквозь дырявую крышу вода. Он провёл рукой по одеялу             с горестным осознанием того факта, что это был всего лишь сон.
С трудом он распахнул окно со скрипучей, угрожающей развалиться,               рамой. Холодную темную комнату озарил утренний луч солнца. Розовый пар шёл              у Александра изо рта. Его молодые мускулы дрожали от холода и он с удовольствием растерся вафельным полотенцем, смоченным в струйке стекающей с крыши дождевой воды.


Натянув только джинсы и сапоги, он взял мыло, безопасную бритву и пробежался до общественного умывальника.
В глубине сырого бора эхом отдавалась перекличка певчих дроздов,                а в сумраке ельника тонко посвистывала зарянка, словно пробку шампанского проводили по мокрому горлышку бутылки.
Вода в умывальнике была ледяной,  бритва безнадёжно                затупилась. «Спрошу у Славки электрическую, когда вернётся из Ясенево» - решил он, резанув до крови щеку, густо облепленную комарами.
«Интересно, а где умывается она?» - думал он, обливаясь холодной водой.


Позавтракав чаем с сухарями, он надел свитер, вооружился сачком (сачком Паганеля, как он его назвал) и отправился к Стерляжьему пруду.
До десяти часов утра он проторчал у пруда, пытаясь поймать личинку гладыша, водяного скорпиона, стрекозы или жука плавунца. Именно они были в списке Эльзы Петровны. В любое другое время он поймал бы их с лёгкостью. Но именно сейчас, когда от этих мелких тварей зависела его свобода, они словно нарочно залегли на дно этого проклятого илистого пруда. Странно, почему его назвали Стерляжьим? Ни малейших признаков рыбы. Заурядное болотце с мириадами комаров.
Александр взмок, снял свитер, а затем и рубаху, уже не обращая внимания на комариные укусы. Поднявшееся солнце начинало припекать ему спину и плечи,               а проклятые личинки всё не попадались в сачок.


- Всё работаете? - услышал он вдруг за спиной знакомый грудной голос.
Он обернулся и увидел её. Она стояла на берегу пруда в халатике с полотенцем, перекинутым через плечо, и резиновых сапогах, обутых прямо на голые ноги, и, похоже, уже давно наблюдала за его охотой на насекомых.
- Да, работаю - сказал он, облизнув пересохшие губы, и, преодолевая волнение, взглянул на нее. Она опустила глаза, но вновь подняла их, и слегка улыбнулась. Румянец проступил на её округлом, чуть загорелом лице,на котором играли солнечные блики, отражённые поверхностью пруда.
 

Она была так свежа и прекрасна, словно само утро звенигородского леса вышло из тумана речной поймы, умылось росой, заплело волосы луговых трав, набросило халат лаборантки и пригласило его на свидание.
Он успел заметить, как она скользнула взглядом по его обнаженному торсу,  и ему передалось её смущение.
«Как странно - подумал Александр. - Она будто знает о том, что приснилась мне сегодня ночью».


- Хотите чаю? - вдруг предложила она с какой-то обречённостью в голосе.
- Я только что заварила.
При этих словах румянец гуще залил лицо, а голос неловко дрогнул.
Александр почувствовал, что эта фраза далась ей не                легко. После того, как она встретила его в лаборантской снисходительной, насмешливой улыбкой, это предложение было очень неожиданным. 
Сердце его забилось так сильно, что он испугался  - не заметит ли она этого           - так сильно оно прыгало в грудной клетке.


Немеющими губами он выдавил из себя:
- Нет, спасибо. Я уже позавтракал... Мне надо к Эльзе Петровне - соврал он зачем-то, крепко сжимая сачок в руке, и зашагал прочь, стараясь не глядеть на неё.
Проснувшись в пруду, громко заорали лягушки, словно провожая его презрительным хором, потешаясь над его неловкостью.


«Кретин - бормотал он, кроша сапогами хрупкие сосновые ветки на лесной подстилке. Зачем я с ней так... Надо было пойти... Да теперь уж поздно!»
Ночью она вновь приснилась ему - задумчивая, прекрасная,                грустная. Теперь он знал, что это был сон - слишком уж было всё сказочно.
«Не может это быть правдой. Не может» - говорил он, стоя почему-то босиком среди мокрого утреннего луга с сачком в руках.
«Может» - тихо шептала она, увлекая его в теплую, душную гущу пахнущего мёдом разнотравья...


Утром, сидя в «лабе» - так студенты называли лабораторию – старое дощатое строение с большими окнами, расположенное прямо в лесу, в котором свет люминесцентных ламп горел порой всю ночь, он демонстрировал Эльзе Петровне свои достижения.
- Хорошо, хорошо, - бормотала она, прихватив сухим углом рта незажженную сигарету, рыская напряжёнными глазами в поле света, отброшенного лампой бинокуляра.


- Sympetrum sanguineum. Личинка кроваво-красной стрекозы. Ваш рисунок идеален. Ах, какие чёткие линии! - выдохнула она с восхищением, подписывая рисунок.
- Но не хватает личинки жесткокрылого. И мы договорились, что это будет стадия третьего возраста - добавила она, эффектно прикуривая сигарету от зажженной спички, словно опытный игрок в покерном клубе.
- Я постараюсь - огорченно пробормотал Александр.
- И тогда уже можете приступать к сбору коллекции. Вам нужно собрать, определить, расправить и высушить представителей тринадцати отрядов насекомых. А я похлопочу о досрочной сдаче вашей практики.


«Легко сказать, тринадцать отрядов» -  подумал Александр. Ну ладно: жесткокрылые, или жуки - без проблем, чешуекрылых здесь пруд пруди, двукрылые, прямокрылые, перепончатокрылые - всё это лёгкая добыча. А как быть с остальными восемью? Это не так уж просто. Взять, к примеру, тлей: они так малы, что их ни на одну иглу в коллекцию не насадишь. А цикады? Попробуй их найди. Так же, как и  скорпионниц. Когда не надо, они тут как тут, а нарочно их ни за что не поймаешь. А если сетчатокрылые? Может ночью на лампу прилетят златоглазки?
А ещё где-то надо найти личинку жука на предпоследней стадии развития…


В течение дня он перепахал едва ли не гектар лесной подстилки в поисках личинок, пока наконец не обнаружил под трухлявым еловым пнем какое-то странное дергающееся существо, напомнившего ему при увеличении злобного космического пришельца из фантастического фильма.
Огромная голова с мощными челюстями, недоразвитые конечности, извивающиеся брюшко с фиолетовыми дыхальцами... Какая мерзость. Гоша, и ты мечтал стать вот таким уродцем? Увидеть мир его фасеточными глазами?


«Я другой, я совсем другой... Меня тошнит от всего этого» - огорченно подумал он. «Может и впрямь меня случайно сюда занесло?»
Вечером добыча была представлена «фрау Штайн», как про себя он стал называть Эльзу Петровну.
- Да, неприятное создание - меланхолично пробормотала она, сканируя дергающуюся личинку жука в световом поле бинокуляра своими бесстрастными ястребиными зрачками. - Но ведь мы для него еще более ужасны, вы не находите? - спросила она совершенно серьезным тоном.
«Гошина философия» - подумал Александр. «Похоже, эти беспозвоночники  все здесь чокнутые».
- Вы его определили? - спросила Штайн, морщась от сигаретного дыма.


- К сожалению, не смог. Но я полагаю, что это один из представителей полифагов.
Ястребиные глаза пытливо взглянули ему в лицо. Ошибся?
- Вы, пожалуй, правы, коллега. Хотя есть и определённые сомнения,             но это довольно редкий зверь. Я и сама затрудняюсь определить                вид. Это лишь кажется, что мы знаем о них достаточно много.
- А что известно о Стерляжьем пруде? - решил переменить тему                Александр. - Почему его так назвали? В нем правда водилась стерлядь?
- Водилась. Во-о-от такенная - пропела Эльза Петровна, разводя большой и указательный пальцы руки.
Александр засмеялся.


- Зря смеетесь. Она бы и сейчас там жила, если бы не дальневосточный ротан, или головешка. Именно в этом пруду кем-то из студентов, приехавших с Дальнего Востока, была выпущена впервые эта страшная, вредоносная                рыбка. И именно из Стерляжьего пруда эта зараза пошла по всей матушке России, пожирать икру ценных промысловых рыб.
- Значит, осталось только название?
- Здесь от всего остались только названия - вздохнула Эльза Петровна. - Вот Верхние Дачи, к примеру. Знаете ли, что это действительно были дачи дореволюционной московской профессуры? И там впервые обосновались не биологи, а врачи - Сперанский и Россолимо, известный психиатр и                невропатолог. А землю под строительство им посоветовал купить в этом месте не кто иной, как  Антон Павлович Чехов.
- Неужели?  - удивился Александр.
- Да. Он ведь тоже был практикующий врач. И однокурсник Россолимо, между прочим. Любил он эти места, и все говорил, что нет мест «левитанистей», чем эти. Левитан и правда, по его совету, нарисовал на одной из своих картин окрестности Звенигорода. Не самые лучшие, на мой взгляд. Тут есть места и покрасивее.
- А как же образовалась биостанция?
- А биостанция образовалась - она сделала паузу, закуривая новую сигарету, - от большой любви.


Александр смутился и удивленно уставился в холодные желтые глаза  женщины-ястреба. При слове «любовь» их слегка заволокло легким туманом,                а в уголках рта появились морщинки улыбки.
  Эльза Петровна закашлялась, разгоняя дым рукой.
- Да, да не удивляйтесь. Все на свете начинается от любви и ей заканчивается. Видите ли, Саша, у Стерляжьего пруда проводились не только биологические исследования. В свое время это место прославилось множеством романтических встреч и свиданий. Сколько здесь было сказано слов, сколько дано обещаний под звездным небом...


Она вздохнула, зажмурив глаза, явно погружаясь в приятные               воспоминания.  Александр покорно молчал, ожидая продолжения.
- Одним из таких свиданий стала встреча Григория Ивановича Россолимо и  вдовы украинского художника Скадовского – Марии Сергеевны Скадовской.
Мария Сергеевна ответила на предложение Россолимо, поставив условие, что он будет относится к ее семилетнему сыну как к собственному.
Сдержал ли свое слово Григорий Иванович, неизвестно, но, уважая увлечения своего пасынка, он предоставил ему земельный участок,на котором Сережа Скадовский и основал первую гидробиологическую, а точнее гидрофизиологическую, как он ее назвал, лабораторию - прообраз нашей биостанции.


Было это в далеком 1910 году. Представьте себе модное в те времена увлечение «мокрой зоологией», как ее тогда называли. Усатые студенты в пенсне, дамы в вечерних платьях, прильнувшие к микроскопам, прогулки по звенигородскому бору, чай с вареньем из крыжовника, крокет. Согласитесь, все это так не похоже на современную практику, верно? Вот так и пили чаи, вели научные диспуты, влюблялись под звездами подмосковного неба... Пока не грянула революция и не переломала их юные жизни. Эх! Сколько бедному Сереже пришлось вынести, чтобы сохранить эту биостанцию… Она по праву должна носить его имя. Надеюсь, когда-нибудь так и будет.


Она решительно загасила сигарету о старую консервную банку, служившую пепельницей, опираясь на трость, встала со стула.
- Я ставлю вам зачет. Остается только энтомология. Завтра можете приступать к сбору имаго.
Александр с облегчением вздохнул. Имаго - это взрослая форма                насекомых. Определить их не составит никакого труда. Тем более, он уже имел опыт составления энтомологических коллекций ещё в школьные годы.

4


Утром ему на плечо села бронзовка - изумительно красивый жук из семейства пластинчатоусых. Александр осторожно снял его с плеча, положил в ладонь. Жук, повозившись в ладони, замер, поджал лапки, выпустил каплю вонючей жидкости. Применил все средства, чтобы его оставили в покое. Тяжёлый, будто и впрямь отлит из бронзы. Твёрдые надкрылья блестят зелёным золотом, брюшко отливает красной медью. Не он ли стал источником вдохновения Эдгара По, написавшего «Золотого жука»? Вернее, кто-то из его североамериканских  собратьев.


Александр бережно положил его на кусок сухой сосновой коры. Было жаль усыплять такое великолепное создание эфиром.
- Слишком хорош ты для коллекции - сказал он, гладя его пальцем по бронированной спинке. - Живи, дружок.


«Божья коровка, лети на небо, там твои детки, ждут конфетки» - вспомнил он вдруг младенческий стишок, который читал каждый раз, когда запускал в детском саду крошечную двухточечную коровку в небо. «И меня хотели угостить конфетками с чаем... А я не пришёл» - думал он, с грустью поглядывая на лаборантскую. Сегодня утром он ее не встретил у Стерляжьего пруда. Будто она стала избегать  его. Сердце тоскливо ныло в груди.

 
К вечеру его коллекцию пополнили представители семи отрядов насекомых.
Бронзовку заменил жук-дровосек, коих в изобилии водилось в пойме на зонтичных цветах.


Всем этим жертвам науки следовало аккуратно развернуть пинцетом крылья, затем тщательно расправить на специальном устройстве для сушки под определенным углом относительно оси туловища, предварительно пронзив грудной отдел тонкой энтомологической иглой. В таком положении насекомые высыхали. Затем нужно было поместить их в энтомологическую коробку, приколов на поролоновую подкладку и снабдив каждый вид этикеткой с подписью на латыни, обозначающей вид насекомого. Всё это отнимало много времени, но Александр с работал, не покладая рук. В гараже отца его ждал мотоцикл.
«Бывалое горе уснуло в груди, свобода и море горят впереди!» - напевал он, возясь с непокорными крыльями бабочки-махаона.


Оставался последний день до возвращения курса. Представители двенадцати отрядов красовались в коробке, все безупречно расправленные, наколотые в геометрическим порядке и снабженные  этикетками с  указанием рода и вида по бинарной номенклатуре, выполненным каллиграфическим  почерком.
Не хватало лишь представителя тринадцатого отряда.


Александр нервничал. Он был уверен, что, взглянув на такую красоту, Эльза Петровна простит ему недостающее звено в коллекции, и зачтет практику, но его юношеский максимализм и врожденное упрямство во всем требовали совершенства.
С утра ему не везло. Кто только ни попадался: ивовая переливница и редчайший подалирий, скорпионовая муха, жук-скакун и серый стафилин, и даже дозорщик-повелитель, красуясь, сел на кончик его сачка, хотя бабочки, стрекозы, жуки и скорпионницы уже были представлены в его коллекции.
Слово есть слово, и нужен был тринадцатый объект.
Александр задумчиво закусил в зубах кончик травинки, листая определитель насекомых...


Таракан! Ну конечно! Только не этот мерзкий, домашний прусак, которые кишмя кишели в студенческой общаге на улице Шверника, а дикий лапландский таракан, больше похожий на кузнечика, чем на представителя этого гнусного племени.
Их всегда можно встретить на земляничной поляне прямо на землянике, которой они, видимо, лакомятся.


Около часа он потратил на поиски дикого таракана, и почти отчаялся его найти, но вдруг на лист земляники шустро взбежало небольшое изящное насекомое с длинными усиками и нежными бурыми крылышками.
Торжествуя, Александр осторожно начал расправлять сачок:
- Это будет эксклюзив... Владиславу Эдуардовичу точно понравится!
Любитель земляники замер и напряг лапки, готовясь исчезнуть при первой возможности.


Стоило Александру шевельнуться, как лапландец резко взмыл вверх и со скоростью мухи перелетел на ствол берёзы.
Он попытался поймать его на лету, но не тут-то было: описав дугу, насекомое снова оказалось на землянике. Он удирал с невероятной скоростью, прекрасно видя своего преследователя, словно пританцовывая от радости, что его так ловко удаётся надувать.


Подведя сачок под гроздья сочной земляники, Александр замер в напряжённом ожидании. Прошло несколько минут, пока осторожная тень пошевелила усиками в направлении лакомства. И когда таракан вожделенно припал к ягоде, Александр рывком подсек его с победным криком. Но в сачке никого не оказалось: лапландец пританцовывал на листе ландыша в метре                от  него. Ринувшись на него с сачком, Александр поскользнулся на гнилых сучьях и влетел головой в шершавый берёзовый ствол.
- Сволочь... - взвыл он, потирая ссадину над бровью. - Хитрая сволочь!


Следующие полчаса он сидел в засаде на медведку, которую увидел на клумбе у столовой. Но медведка исчезла, окопавшись в рыхлой почве с проворством бывалого солдата, и искать её было бесполезно.
После захода солнца он решил искупаться. Котельная давно не работала, да и никто бы не запустил ее в выходные дни просто так, будь даже Валентина Михайловна не по ту сторону добра и зла.


Он взял казенное вафельное полотенце и спустился к реке, нырнув в бодрящий холодок поймы.
Розовым молоком в речную низину стекал туман. Над пламенеющим заревом заката нежно бледнел ковш Большой Медведицы. Цветущие соцветия лугового мятлика приятно щекотали лицо. Невидимый коростель оглушительно трещал в болотистой низине, словно хотел донести свою брачную песню до самых далеких звезд.

 
Он раздвигал высокие стебли трав, представляя, что идёт по бразильскому льяносу. Казалось, вот-вот из его душных зарослей выглянет ягуар и уставится на него дикими янтарными глазами, а на деревьях жутко завоют, зарычат обезьяны-ревуны…
Резко пахло ряской и речным илом. Над головой звенели крупные, с полосатыми ногами комары. Гоняясь за ними в сумрачной синеве, зигзагами носилась на перепончатых крыльях рыжая вечерница.
Запах воды манил и возбуждал жажду купания. Эта ночь впервые обещала быть не холодной.


Снимая одежду, он услышал негромкий всплеск.
Александр осторожно раздвинул ивовые ветви.
По воде шли круги и течение, журча, обегало вокруг стройной женской фигуры, стоящей посреди реки на мелководье. Не замечая его, она смотрела на струящийся вокруг её бёдер водоворот и плавно водила по водным струям ладонями. Это уже был не сон.
В висках у Александра стучало, сердце колотилось у самого горла.
Стараясь не шуметь, босиком, он отошёл в заросли рогоза, оделся и тихо побрел к станции.


На опушке леса он увидел небольшого ручейника.
«Как же я раньше не догадался» - подумал он без всякой                радости. Ручейники…  Это же самостоятельный отряд - Trichoptera. А их у реки всегда полно...»
 Невзрачное насекомое с тонкими треугольными крыльями сидело на кончике молодого ольхового листа. Оно даже не сделало попытки улететь, когда он поднёс к нему трубочку эксикатора.
Он вернулся в свой домик, переложил ручейника в банку с эфиром и снова вышел из помещения.


Спать не хотелось. Мысли его были там, у реки…   
Он долго бродил по станции, засунув руки в карманы, слушая жалобный зов совят, доносившийся из гнезда на раскидистой сосне у самой столовой. Тоскливо канючили совята, поднимая в душе щемящую грусть. Вскоре в просвете между соснами появилась их мать с добычей в когтях, бесшумно взмахивая широкими крыльями на фоне меркнущего алого неба. Совята яростно заверещали и затихли.
Между деревьев он увидел слабый свет. В профессорском домике не               спали. Подойдя ближе, Александр прислушался: из окна доносились звуки игры на гитаре.
Затаив дыхание, он подошел к палисаднику, утопающему в зарослях сирени.

- Ночь тиха, я томлюсь и не сплю,
  О, как дивна луна предо мною …

- донеслось из окна под аккомпанемент гитары мощное контральто.


 Перепрыгнув через палисадник, он осторожно заглянул в окно сквозь тонкий тюль занавески.
Эльза Петровна, сидя у окна в кресле, пела красивым низким голосом, перебирая глухие струны ветхой гитары. Рядом, на диване, с кружкой дымящегося чая в руке застыл профессор Темочкин, то ли заснув, то ли погрузившись в грезы с блаженной улыбкой.
Александр на цыпочках отступил в темноту.
Он шел к своему сырому фанерному скворечнику, а вслед ему неслись протяжные аккорды гитары и слова старой, никогда прежде не слышанной им, песни:

В  темный сад растворилось окно,
И река серебрится луною,
Ну скажи мне хоть слово одно,
Я так счастлив, я снова с тобою
И опять, как бывало давно,
я люблю, я любуюсь тобой…


5


Вернувшиеся из Москвы ребята заполнили биостанцию весёлым ором, хохотом, походными рюкзаками, драными камуфляжными куртками и всем тем, что создаёт неповторимую шумную атмосферу студенчества биологического факультета.


- Славка! - радостно крикнул Александр, обнимая пышноволосого блондина в майке с изображением Ван Дамма.
Тот вынул из ушей наушники и, торжествуя, вытащил из плеера                магнитофонную кассету:
- Силли Визард! Новый альбом, ты ещё не слушал. А еще вот - сказал он,                с загадочным видом доставая из рюкзака красивую деревянную                шкатулку.  - Держи. Чай с натуральной клубникой, мама из Лондона                привезла. Слушай, Саш, а чего ты решил раньше времени уехать? Энтомолог нам сказал, что ты уже отстрелялся.  Здесь же сейчас самый кайф - широко улыбаясь произнёс Славка, сбрасывая тяжёлый рюкзак, загруженный родительской снедью.


- Я понимаю, что кайф, но... Ты ведь скучал по своим родителям. Вот и я по своим. И потом, помнишь, я говорил, у меня там мотоцикл...
- Мотоцикл? А, ну да - рассеянно ответил Славка, поглядывая в сторону столовой. - Слушай, как тебе вон та девчонка, с красивой косой? Она на курс младше, и её зовут Марианна. Дед у неё какой-то крутой палеонтолог. Ты представляешь - он оглянулся по сторонам - мы с ней целовались!
- Ну что ж, я вас поздравляю. На свадьбу-то пригласишь?
Но Славка его уже не слушал. Высокая румяная девушка помахала ему рукой, и он помчался к ней, забыв о рюкзаке.


Владислав Эдуардович оказался приятным молодым человеком в очках с тонкой оправой, удивительно похожим на Альфреда Уоллеса. Он почтительно осмотрел коллекцию Александра. На белом поролоновом квадрате под стеклом правильными рядами, словно солдаты, построились представители тринадцати отрядов насекомых с идеально расправленными крылышками. Здесь был и красавец-махаон, и стрекоза-дозорщик, и долгожданный ручейник.


- Никогда не видел ничего подобного. Словно со стенда биологического                музея. Неужели все сделали сами? – сказал доцент, потянув руку за зачётной книжкой.
- Сам. Но я бы ничего не сделал без Эльзы Петровны – улыбнулся Александр.
- А названия на этикетках будто печатали на лазерном принтере  - сказал доцент, с уважением глядя на аккуратные надписи под расправленными тельцами насекомых.
- Обычная перьевая ручка и чернила…  Кому отдать коллекцию? - спросил Александр, стараясь не выказывать распиравшей его гордости.
- Сначала я покажу ее ребятам в качестве образца - сказал Владислав Эдуардович, ставя «отлично» в графу оценок. – А потом отнесите ее в лаборантскую…


Когда Александр поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж женской             общаги, из помещений слышался девичий хохот и восторженная                болтовня. Студенки делились впечатлениями выходных дней, проведенных в Москве.
Кристина сидела за письменным столом в лаборантской одна и заполняла какой-то серый журнал. Услышав его шаги, она встала.
- Кристина, я... Вот, Владислав Эдуардович просил отдать это вам - пробормотал он, протягивая ей коробку.
- Дайте сюда - сказала она очень тихо, опустив голову.


Он шагнул к ней, громыхнув  подошвами сапог по щербатому деревянному полу.
- Владислав, говорите? Эдуардович?  - переспросила она дрогнувшим голосом. Скулы ее побелели, губы дрожали. Широко раскрытые, покрасневшие глаза перебегали с одного его зрачка на другой, словно пытаясь найти в них ответы на неразрешимые вопросы.
Александр, побледнев, с трудом заставил себя выдержать этот взгляд.
«В чем же моя вина?» - хотел сказать он вслух, но слова застряли у него в горле.
Две маленькие капли вдруг скатились по её загорелым щекам. Она быстро отерла их рукой, выхватила у него коробку с насекомыми и с силой отшвырнула её в сторону.

 
Вслед за звоном разбитого стекла, на пол посыпались хрупкие крылышки махаона, дозорщика, ручейника… Девичий смех за стеной оборвался.
Она смотрела на него, плотно сжав губы, не отводя сверкающих, наполненных слезами, глаз.
Сгорбившись, он медленно пошёл вниз по лестнице собирать вещи                к отъезду.
«Я вернусь... Я обязательно навещу ее» - думал он, садясь в электричку в Звенигороде.
Он вернулся на биостанцию только через тридцать лет.


18 июля 2023