Я - Изя-плотник

Утром, пока чищу зубы, я восстанавливаю сны — кадетская привычка.

Этой ночью некто огромный, как вселенная, требовал от меня: пора. Пора. Больше ничего. Яркий сон, а кончился ничем — только болезненный укол под ребро, в печень.

Вскочил, как всегда, прыжком. Успел запустить повтор — и тут звонок. Пока отвечал, из головы вылетело, что именно мне пора.

Бывает и хуже. Иногда проснёшься — и вспоминать нечего вовсе. А ведь в кадетском нас учили восстанавливать сновидения: хорошая тренировка для мозга.

Ощупал печень. Ни следа.

К Профессору опаздывать нельзя. Этот рабочий день начнётся с водных процедур.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…Я знаю, что мне предстоит. Я уже чувствую гвозди в теле и вижу картину Леонардо: за длинным столом двенадцать, которых я выбрал сам. Вино и пресный хлеб, ещё тёплый. Пора преломить.

Они ждут.

Но прежде — кому первому протянуть кусок? Кого выбрать и тем самым отдать на вечную ненависть потомкам?

Пусть будет Иуда.

Прости, друг.

— Уверяю вас, пришельцы прекрасно знают, что живут рядом с нами.

Профессор говорил тихо, но напористо, подрагивая в такт словам всем полупрозрачным телом.

— И никакие они не пришельцы, а такие же коренные земляне, как мы с вами. А тот факт, что мы им не мешаем, — ещё совсем не факт. Может статься, дорогие мои половозрелые собратья, — тут голос его перешёл в угрожающий клёкот, — мы под наблюдением у старших братьев по планете. И я очень надеюсь, что в самые ответственные минуты они всё-таки закрывают глаза.

Аудитория послушно засмеялась, кое-кто от усердия выпустил струйку чернил.

На вкус Профессор так себе, ни рыба ни мясо. Старая шутка, ей лет сто. Но здесь, на дне, среди своих, он — белая кость. И голубая кровь, между прочим, в самом прямом смысле.

— С древних времён до нас дошли предания о феях и об оборотнях, столь твёрдых, что их не берёт даже укус мурены. И о прочей нежити. Всё это, конечно, можно списать на страхи архаичного сознания. Но давайте пофантазируем. Феи — кто они? Что, если феи — это создания, блуждающие между мирами?

Когда я наконец решу поумнеть, я тоже стану проповедовать банальности. Буду излагать их с достоинством богослова на кафедре. Одним словом — профессор.

А «белую кость» надо запомнить. Наши оценят.

— Признайтесь, у каждого из вас есть своя история про чудесное спасение. Про то, чего современная наука объяснить не в силах. Лично я был спасён от верной гибели столько раз, что случайностью это уже не назовёшь. За этим чувствуются щупальца провидения. Или, — театральная пауза, — помощь соседей по планете. Хотя зачем бы им меня спасать?

Кокетничает, старый студень.

Но держит крепко. Он вообще мастер, большой мастер говорить именно то, что все хотят услышать. И опять попал: такие истории здесь есть у многих. Спасаем помаленьку. Тех, кто полезен.

Утренняя диагностика показала: клиент здоров, все системы в норме, три сердца исправно гонят голубую кровь. Что ещё нужно биоинженеру? Поживёт ещё Профессор, поработает на пользу человечеству.

— НЛО я, правда, не видел. Зато выживал в самых безнадёжных обстоятельствах. В безнадёжных!

И он драматически окрасился ярко-красным, а присоски налились шахматным — белая, чёрная, ровно через одну.

Пижон.

Сейчас выдаст мысль, что, пока есть запас жизненной энергии, тебя никакая сила не убьёт, а вот если энергия иссякла…

— …а если она иссякла — утонешь в собственной норе, подавишься рыбой, сгинешь от ерунды, — закончил головоногий.

Слушатели остались довольны. И так у него всегда: сам себе противоречит. То за всем стоят пришельцы, то жизненные энергии, то он управляет, то им управляют. Этот полезный болтун числится в картотеке Особо Охраняемых Особей полсотни лет, и всё это время мы слушаем его мудрые рассуждения. И охраняем, конечно.

Сейчас прозвучат ещё две истории, знакомые до звона в ушах, и можно выплывать. Прощай, океан. Прощай и ты, мой трёхсердечный друг, до следующего раза.

— Знаете, не спалось мне сегодня. Думал о разном. И вдруг пришло: может, нам объединиться? Пора?

Он произнёс это тихо и удивлённо, будто сам себе не веря.

Я вздрогнул всеми восемью щупальцами и всколыхнул толщу воды. Аудитория обернулась.

— Уважаемый студент, — Профессор указал на меня клювом, — вы что же, спите на моей лекции? Кажется, раньше я вас здесь не видел. — Он задумчиво потёр главную мозговую мышцу. — И куда вы, молодой человек? Лекция не окончена.

Окончена.

На этом мы прекращаем водные процедуры. Тушку придётся менять, засветил. Зря столько раз спасали этого головастика, — успело проскочить, хотя при эвакуации инструкция требует полной сосредоточенности.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…За стеной сада крадётся стража. Ученики спят, даже Пётр.

Пока ещё можно — отведи от меня чашу сию. Или пришли ангела, который укрепит меня. Один я не выдержу.

Но благодарю Тебя, Господи.

Вот и они бегут по Гефсиманскому саду, сухой горячий воздух доносит шаги. Благодарю за всё.

Иуда, друг мой, вот и ты. Подойди. Поцелуй меня.

Следующий мир был куда плотнее. Жизнь на низких вибрациях — со стороны она и жизнью-то не покажется. Так, косная материя, придорожный камень под ногой путника.

Но не мне.

Клиент был огромен. По картотеке он так и проходил: Гора. Разговорчивостью не отличался; для общения с себе подобными у него имелся свой способ — землетрясения. Почему-то он был здесь в большом авторитете. Может, возраст. Может, размеры.

Мне полагалось обернуться каменной россыпью и оценить, далеко ли продвинулась горная интеллигенция в познании многомерности нашей общей планеты. Странная работа. Мне нравится.

Следующие десять условных лет я не шевелился, чтобы случайный оползень не заглушил сигналов интеллектуальной активности. Не заглушил. Гора молчала.

Только один валун за всё это время скатился ко мне. И встал так ловко, что получился японский сад камней. Красота и гармония.

Я долго смотрел на него и думал, что у случайности неплохой вкус.

«Признаков мыслительной деятельности не зарегистрировано. Рекомендую продолжить наблюдение. Биоинженер первой категории Изя-Плотник».

Опыт показывает: рано или поздно, каждый в свой срок, но все без исключения земные миры, на каких бы частотах они ни жили, додумываются до существования параллельных реальностей. И сразу начинают ломиться туда, куда им рано. Играют с чужими цивилизациями, как дети со спичками. Кое-какие миры уже сгорели.

Ради этого и создан наш Институт. Себе мы, разумеется, позволяем и подглядывать, и кое-что подправлять. Моя обязанность — выявлять пассионариев: тех, кто видит чуть дальше сородичей, имеет школу и поддержку властей. Умнейших — корректировать. Болтунов вроде давешнего Профессора — беречь, при нужде лечить и спасать: у этих весь пар уходит в свисток. По любым оценкам дешевле, чем потом останавливать вторжение любопытных соседей.

Некоторые наши умники настаивают на неизбежной конвергенции земных миров. Чтобы говорить такие глупости, надо быть учёным. Я всегда выступал против открытых контактов и с удовольствием высмеивал идеалистов. Когда придёт неизбежное будущее, хотелось бы смотреть соседям в глаза без стыда.

Но до будущего мы ещё не дожили.

Кстати, что Профессор имел в виду, когда сказал «объединиться»? Неужели и его придётся корректировать?

Даже думать не хочу.

А мне — пора.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…Нести крест по улицам Старого города тяжело. Путь бесконечен. Ноги не слушаются, не хотят.

Навстречу всё больше женщины. Они останавливаются, и в глазах у них страх и жалость. Надо бы их приободрить, но уже не разогнуться и не поднять головы.

Устал.

Когда я помогал отцу, мы вдвоём таскали брёвна и потяжелее.

Сейчас поднимусь на холм, и силы оставят меня.

И хорошо.

Очередной мир по нашей классификации проходил как эфирный: здесь жили газообразные структуры. Натянув подходящую тушку, я лёгким облачком вынырнул в хорошо знакомом месте.

— Господин требует тебя, гнусный шпион!

Прозвучало излишне громко и пафосно.

Что за обращение? Две сущности, похожие на вихри в жаркий полдень, подхватили меня и понесли с бешеной скоростью. Служба Опеки при Департаменте Наук, кто же ещё. По дороге били. Пришлось даже снизить чувствительность скафандра — так усердствовали.

Интересно, кто это меня ждёт. Я никого не предупреждал.

Добрались с ветерком. Через минуту я лежал ниц, а передо мной висело грозовое облако, именуемое, как я отлично знал, Директором Всех Наук. Этот персонаж интересовал меня особо: именно к нему я и был направлен для активной коррекции согласно разнарядке Института.

— Мы видим, кто ты! — громом раскатилось в голове.

Конечно, видишь, мой очень грозный господин. От тебя ничего не скроется. Сейчас ты объявишь, кто я. Например, «гнусный отступник от Единой Теории Всего». Или «опасный мечтатель о несбыточном» — есть тут любопытные статьи. Потом приговор приведут в исполнение: развеют на атомы. Такие уж в Департаменте Наук верования и обычаи. Нас они устраивают: работа сильно упрощается, когда стабильность поддерживают местные власти, так сказать, изнутри.

Ну, удиви меня, эфирный повелитель. Скажи, кто я.

— Ты пришелец из параллельного мира.

Скафандр сгенерировал неправильный перевод.

— Из мира, — продолжал правитель, — который тоже находится на нашей Земле, но физические законы которого отличаются от нормы.

Значит, не скафандр.

Со мной такое впервые с момента основания Института. Повезло. Уверен, на этот случай написана тьма инструкций. Жаль, не захватил парочку.

— Прости, мой Господин. Наш мир одинок, Ты сам учил нас этому. Желаешь убедиться в моей научной благонадёжности? Твоя воля. — Слева и справа снова посыпались ощутимые удары. — Нижайше молю запретить громилам из Службы Опеки истязать бедного учёного. Мне больно.

Одним повелительным движением сатрапы были отозваны.

— Я помню все доказательства, которые Ты нам приводил, — завёл я. — Начнём с главного: мир есть объективная реальность, данная нам в ощущениях…

Я говорил, говорил, а сам пытался понять, где прокололся. Подвела тушка? Не уследили за местным Эйнштейном? Мой Господин разыгрывает политический спектакль, готовит репрессии против оппонентов?

Нет. Всё не то.

Меня ждали.

Уйти я мог в любую секунду. Но это означало бы грандиозный провал и не менее грандиозный вопрос: а дальше что? От Профессора можно и удрать, тут другое. Мой побег стал бы полной победой тезиса о множественности земных миров.

Не доросли эти умники до правды.

— Наша великая наука, — нудил я, — постигла строение мира и нашла единственный способ соотнести между собой основные константы, скорость света и энергию. Скорость света в вакууме всегда равна девятистам тысячам километров в секунду.

Облако раздражённо кашлянуло.

— Мой Господин дозволит продолжать?

— Говори. По делу. И не вздумай читать мне лекции.

— Слушаюсь. Если бы я был из параллельного мира, я бы вернулся туда при первых признаках опасности. Ещё когда Служба Опеки меня схватила.

— И?

— Но я же не вернулся.

— Так возвращайся.

Да, он такой. Хитрый. Иногда умный.

Надо заставить его совершить непоправимое — убить меня. Если я как следует разгневаю Верховное Облако, расправа будет быстрой, и вопрос снимется с повестки сам собой. Всё, что не доказано, здесь не существует — в отличие от моего мира, где существует всё, что не опровергнуто.

Буду дерзить. Авось распылит эту тушку, а дома выпишут новую. День сегодня такой.

— Мой Господин, я не могу вернуться в мир, которого, согласно Твоему учению, нет. А если бы каким-то чудом смог — значит, Ты ошибался, что невозможно. Трудно жить в этом мире ничтожному учёному, — прибавил я смиренно.

— Понимаю. Смерти просишь. Зря стараешься.

Не прокатило.

Через преобразователи Мой Господин выглядел крупным мужчиной в хорошем костюме, от которого просто исходила власть. А так — обычное грозовое облако, которое мне надо переиграть.

— О нет, я молю о жизни. Но на что она мне без Твоего доверия? Осмелюсь спросить: что заставило Тебя думать обо мне так дурно?

— Это называется прямое знание. Сегодня ночью я проснулся с полной картиной мира. Мне даже не пришлось размышлять. Я просто знаю.

Понятно.

Катастрофа уже произошла.

Ликвидировать его на глазах Службы Опеки и всей челяди нельзя — начнётся война миров, ей-богу. Но как он узнал? Впрочем, это второй вопрос. Первый: что он намерен делать со своим новым знанием.

Попросит технологии и экскурсию — очевидно. Потом захочет открыть посольство, а это шпионы; из шпионов получаются перебежчики; за перебежчиками подтянутся борцы за свободу. Взаимные упрёки, угрозы, разрыв дипломатических отношений.

Может, прямо с него и начать?

Нет. Сейчас главное другое: откуда он взял время и место перехода. Они ведь ждали меня.

— Прямое знание? — позволил я себе.

Тянуть время всегда полезно, особенно если у соперника в сапоге нож, а ты думал, что вы мило играете в шашки.

— Я желаю говорить с твоим Господином. Немедленно соедини меня с ним.

Понятное в устах Облака требование было совершенно непонятно, как исполнять. Господина, которого можно предъявить, у меня не было. Единоначалие давно считалось анахронизмом — с тех самых пор, как исчезло принуждение к труду и работа из способа выжить превратилась в потребность, а для счастливчиков — в наслаждение. Такую длинную мысль некогда было даже додумать, не то что изложить.

— Мой Господин, Ты для меня закат, рассвет и само солнце. Позволь мне как учёному спросить: что такое прямое знание?

Кто тебя надоумил, куча водяного пара? Ведь ясно же: время и место моего перехода не могло стать результатом внезапного интеллектуального прорыва. Да и самого прорыва быть не могло — я всегда тщательно заботился о профилактике всякого рода откровений. В этом вся суть безопасности.

Вслух я, разумеется, ничего не произнёс.

Висела пауза. Высоко над нами висели набухшие дождём облака. Судьбы двух миров висели на волоске. Для постороннего наблюдателя — вполне пасторальная картина.

Мой папа, отдыхая от высокой науки, любил мастерить по дереву. В такие часы болтать запрещалось. Я молча сидел рядом и строгал своё, пацанское. Безмолвие не угнетало.

А потом наступал момент, когда отец отрывался от работы и веско произносил:

— Милиционер родился.

Что это значит, я не знаю до сих пор, а тогда спрашивать не хотелось. Это была наша тайна, наш пароль. Тогда же ко мне и приклеилось двойное имя — Изя-Плотник.

Ну всё. Не молчи больше.

— Информация пришла ко мне, минуя органы чувств и критику ума. Словно открываешь книгу — а вместо пустых слов познаёшь мир сразу со всех сторон и из всех времён. Как будто обнаруживаешь у себя в голове весь космос.

Грамотно излагает. Дай угадаю: и теперь его что-то не устраивает.

— И моё место в этом космосе меня не устраивает. Передай это своему Господину.

Да-да, конечно. «Моему господину». Разве ты дашь забыть.

Хорошо бы отформатировать тебе память. Но свидетелей слишком много, всем не почистишь. Можно было бы изобразить мою внезапную кончину — поздно. На нас со страхом и любопытством смотрит вся местная олигархия.

Остаётся одно: жёсткое внедрение и моральная дискредитация. У нас в Институте внедрение не поощряется, считается топорной работой.

Что ж. Я всё-таки плотник.

Придётся заставить его коснуться меня: для ментального броска нужен физический контакт.

— Мой Господин, у меня в руке решающее доказательство того, что наш мир одинок. Таким, каким Ты описал его в Великом Трактате о Всём Сущем.

— В руке? Давай сюда.

И правитель протянул мне ладонь. Или одно облако чуть дрогнуло и выпустило навстречу другому лёгкий протуберанец — тут уж как посмотреть.

Касание.

Я оглушил волю вельможного хозяина, следующим усилием расчистил себе место в чужом теле и загнал его сознание далеко в угол.

Свободно. Сейчас освоюсь с управлением — и, господа, занимайте кресла, шоу начинается.

Диспозиция: руки ещё сцеплены, с одной стороны — мой автоматический скафандр, с другой — я в чужом аморфном теле. И делаю то, чего диктаторы не позволяют себе никогда.

Объясняюсь.

— Великий Трактат никто не отменял, на то он и Великий. Мы действительно одни в этом мире. В последнее время я много работал и мало спал и, вероятно, ошибся насчёт тебя. Благодарю за весомые аргументы.

Так мой Господин не мог бы говорить ни при каких обстоятельствах. Этими словами он подписывал себе приговор: никаких весомых аргументов обществу предъявлено не было. Те, кто сидит совсем рядом, ближний круг, уничтожат шефа завтра же. Возможно, он не доживёт до утра.

Ладно. Продолжим нагнетать.

— Я рассмотрел твоё доказательство. Оно строго научно. Теперь твой Господин видит, что ошибался. А раз так — ты свободен.

Я вернулся в скафандр и разжал ладонь.

Пора было заканчивать это слишком долгое рукопожатие. Оно и без того стало шоком для публики.

Пока я сидел в теле клиента, пришлось скачать тонны информации и узнать много лишнего о тяготах и прелестях власти. Главного там не было.

Я покидал высокое собрание с тяжёлым чувством дурно сделанной работы. Трудно поверить, но мне было жаль клиента. И неизвестно ещё, как сложатся отношения с его счастливым сменщиком.

А самое тревожное — я так и не выяснил, откуда всплыли координаты моего перехода.

И тем не менее — дальше.

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу.

…Жара. Воздуха не хватает. Внизу что-то насмешливо кричат, но не слышно — так громко бьётся сердце. Жажда. И эта боль в запястьях и в вывернутых плечах.

Город совсем рядом.

Воины кинули жребий. Тот, кому повезло, забрал мой хитон, перехватил половчее копьё и коротким движением ткнул под ребро, в печень.

Вернулся я к концу рабочего дня. Отчёт уже лежал в общем доступе, шли уточняющие вопросы; коллеги вежливо обходили неудобную тему внедрения, а я подробно комментировал желающим видео с камер скафандра. Рутина.

— А ведь тебя там ждали. — Иван возник в зоне моего сознания, открытой для близких. — Изя, и как ты объяснишь свой провал?

— Я сам над этим думаю, Вань.

— А чего тут думать. Ясно как день: кто-то дал им твои координаты.

Иван был на два года старше, учился в том же кадетском и когда-то был моим куратором-наставником. Я привык воспринимать его всерьёз. И да, он прав. Просто я гнал эту мысль: у неё были слишком далеко идущие последствия.

— Вань, тут ещё одно. У меня во время переходов случаются видения. Короткие такие. Какой-то суд, меня куда-то гонят, потом убивают ударом копья в печень. Что скажешь?

— Скажу, что это форма благородного умопомешательства. Вряд ли заразная. — Он помолчал. — Видения — это хорошо, Изя. Это даже отлично.

Что-то в его голосе мне не понравилось.

— Но пришёл я о другом. Представь, что в Институте существует интеллектуальная оппозиция. С виду все согласны с генеральной линией на изоляцию, но некоторые — не очень. Заявлять об особом мнении они не хотят: знают, что в открытой дискуссии проиграют. Уверенности их это, впрочем, ничуть не убавляет.

— Конвергенты? Они же давно согласились с аргументами большинства. Не выйдет у нас слиться с менее развитыми соседями. Я сегодня был в Плотном мире — какое там взаимодействие.

— А в Эфирном? Там есть шансы?

— Ваня. Ты что-то знаешь.

— Чуть больше тебя. И представь: оппозиция готова подтолкнуть ситуацию.

— Не надо её подталкивать. Она стабильна. Каждый живёт в своём мирке и счастлив. Даже если не очень.

— Ты рассуждаешь как эгоист. Мы можем и обязаны помочь соседям по планете. Это наш моральный долг.

— Какой долг перед вулканом? И как ты ему поможешь?

— Вулкану — пока никак. А тем, чьё мышление сродни нашему, мы протянем руку. Это морально, а значит, эффективно.

— Ты меня вербуешь? Очень приятно. Только большинство наших будет против. Теория конвергенции наивна. Это как смешивать воду с маслом: пока мешаешь — вроде получается, остановился — опять расслоилось.

— Тебе мешает твоё техническое образование, Изя. Мыслящие структуры — не вода и не масло. А насчёт большинства… Большинство всегда против. Большинство травило Коперника. Большинство — опора любого тоталитарного режима, мы это из своих кабинетов хорошо видим. Прогресс — удел немногих. И слово «вербую» мне не нравится. Спрошу иначе: Изя-Плотник хочет творить историю?

— Не слишком. Хочу доложить ребятам о новой ереси.

— Дружище, ты зря нападаешь на нас, невинных аналитиков. А если весь Институт узнает, что ты перерос свою должность и готов возглавить Отдел Внешнего Наблюдения? Представляешь: сам Изя-Плотник сидит в кабинете и по шестнадцать часов в сутки читает чужие оперативные отчёты. Будь умницей, дорожи своей любимой полевой работой.

— И эти люди говорят мне о морали.

Он исчез из моей головы за мгновение до того, как я его выставил.

Да, дела. Конспираторы. Идеалисты. Такие вечно носятся с идеей счастья для всех и немедленно. Нас, полевых, заманчивой перспективой всеобщего мира не соблазнить, а вот остальные подвержены этой заразе.

И карт он не раскрыл. Так и не объяснил, зачем я ему нужен.

Каков парадокс: абстрактная идея — например, объединённые Миры, — если её воплотить, способна снова отбросить нас к той грани, от которой мы отползли так недавно. Давно ли человечество перестало измерять свою мощь в килотоннах? Три поколения без войн. Три поколения, как мы научились считать себя единой земной нацией, без государств и границ. И что, уже руки чешутся распространить эти высокие нормы на чужаков?

Наивно. Глупо.

И, признаться, немного завидно. Я, может, тоже хочу счастья для всех.

Где, где моя невинность?

— Ваня. Ладно, прекращай. Я знаю, что ты здесь. Чего вы по-настоящему от меня хотите?

Иван молчал ровно минуту — столько, сколько требовали его представления о солидности.

Милиционер родился, вспомнил я.

— Мы с ребятами поковырялись в одной гипотезе. Идея старая, но подвалили свежие данные. — Он опять попытался взять паузу.

— И? — сжалился я.

— И вот какой компот. Все известные нам земные миры обитаемы. Это странно. Для разнообразия мы могли бы открыть хоть один без признаков жизни. Не нашли. Всюду жизнь.

— Ты это мне рассказываешь? Профессиональному биоразведчику?

— Именно тебе. Ты, биоразведчик, этой странности не заметил — тебе по должности положены населённые миры. А спроси себя: где у нас в Институте специалист по необитаемым? Нет такого. Хотя при создании Института должность была.

— К чему ты клонишь?

— Жизнь есть неотъемлемое свойство материи. Любой. Специально добавлю — для тебя, циника и прагматика.

— И на Плутоне жизнь? Мы там всё излазили, как собственный двор. Там камень не сдвинется, чтобы мы тут же не узнали.

— Ты можешь представить мир без гравитации?

— Нет.

— Правильно. Даже теоретически таких нет. А вдруг жизнь подобна гравитации и без неё материя просто не случается?

— Вань, но почему я? Полно достойных кандидатур. Тоже мне, нашли объединителя миров.

Иван пожал плечами.

— Ты очень хорош. Но главное — ты избран.

— Кем?

Он не ответил.

— Земля — не только источник наших с тобой жизней и прочих забавных ненужностей. Она сама живая структура. Организм. И, между прочим, активно действующий. А миры она создаёт, как дышит. Как мы… — тут он впервые задумался. — Вот ты можешь не думать? Совсем? Так и она не может не генерировать нас. И остальных, вроде твоего Профессора, тоже.

— То есть мы — мысли матушки Земли?

— Ну да. Ты же тысячу раз слышал, что мысль материальна. Ты материален, Плотник? А заодно и идеален, как всякая мысль.

Идеальным меня ещё никто не называл. Порядочным, надёжным — случалось. Странно: во мне уже ничто не сопротивлялось услышанному. Оставалось одно упрямство. Хотелось удержать рубежи.

— Дальше.

— Уподобим земные миры цвету. Любой цвет имеет отдельную, самостоятельную ценность — это аксиома.

— «Введение в основы трансгуманизма», начальный курс. Помню.

— Тогда помнишь и как называется штука, которая получается, если правильно соединить все цвета.

— Начинается на «ра», кончается на «дуга». Угадал?

— Ты гений, Изя. Так вот: дуга — уже не сумма оттенков. Это новое качество. Только что его не было — и вдруг оно есть, стоило поставить цвета рядом. И оно соединило собой красное с фиолетовым, землю с небом, высокое с низким. Всё, что было разделено, снова едино. Что, если наша планета сейчас — как простой организм и мысли у неё простые, бактериальные: тепло-холодно, поесть-изрыгнуть, приятно-противно? Себя она не осознаёт, действует рефлекторно. Но стоит соединить цвета в радугу — и появится сверхсознание невиданной мощи. Земля, которая поняла, что у неё есть воля и свои желания. Планета, осознающая себя в каждой песчинке, в каждом океане. И в каждом человеке, заметь.

— Цвета рядом не ставят.

— Что?

— Доски. Их не ставят рядом, Ваня, они разойдутся от первой же сырости. Их соединяют в шип. А чтобы вышел шип, из каждой доски надо вырезать кусок. Из каждой. И выбросить.

Иван долго молчал.

— Вот поэтому — ты, — сказал он наконец.

— А в каком порядке ты собираешься составлять цвета? Кто решает? Вдруг мы сложим миры неправильно и вместо радуги получится грязь? Да они и сожрут друг друга. Познакомь миры, научи ходить в гости — и сожрут.

— Сожрут, — неожиданно согласился Иван. — Значит, нужен кто-то. Управляющий, координирующий. Не арбитр, а… судия. Тот, чьё присутствие всё решает.

Секунду назад мне предложили немного порулить цивилизациями. Как стакан воды выпить.

— Твоя роль — не управлять народами, боже упаси. Твоя роль — фермент. Катализатор. В твоём присутствии каша истории сварится быстрее. Мы просто протянем руку тем, кто внизу, и через мгновение они…

— …через мгновение внизу будем мы.

— Дурак. Так ты со мной, Изя-Плотник?

Уходить от прямого вопроса — низкое искусство. Но что мне остаётся, цинику и прагматику.

— Вань, а что за свежие данные вдруг появились у твоей аналитической группы?

— Я могу вывалить на тебя гору наукообразной чепухи, ты всё равно не теоретик. Поверь: мыслящий космос — не фантазия. Косная материя на каком-то этапе неизбежно осознаёт себя, и я нашёл такие миры. Мы искали их по тепловому и электромагнитному следу — напрасно. В этом спектре их не поймать, они больше не тратят энергию впустую. Мне пришло в голову, что ментальный контакт между космическими телами, если он есть, идёт в других измерениях. В наших трёх он не регистрируется.

— Не регистрируется? Как ты тогда вообще это понял?

— Я просто понял. Как будто мне дали заглянуть в книгу без слов, и я ощутил истину всем телом, без сомнений и критики. Ты что дёргаешься?

Я дёрнулся, потому что уже слышал это сегодня.

Слово в слово.

Бесцеремонно оборвав контакт, я вскочил и заходил по кабинету.

Манипуляция? Чья? Сегодня по разным каналам мне транслируют одну и ту же мысль: мирам пора объединяться. Кем транслируют — непонятно. Аргументов «за» не приведено ни одного, если не считать радуги, слабой до слёз.

Да ещё этот сон.

Оценив моё состояние, кабинет сам включил режим «не беспокоить». Вот уж действительно: сегодня даже служебные сенсоры понимают больше моего.

Кто ещё из наших ведущих подвергся атаке? Какие на такой случай существуют протоколы?

Я обнаружил, что больше не мечусь, а стою посреди зала.

Кто настолько могуществен, что сдал меня сегодня в Эфирном и отметился во всех остальных мирах разом? Даже валун в Плотном скатился не случайно.

«Пора». «Книга без слов». «Ощутил истину всем телом».

Все повторяют одно и то же.

Кто бы Ты ни был — пора Тебе появиться.

Хоть сам Господь Бог.

Что это, опять переход? Нет, на сегодня всё. Отказать, братцы, отказать, я занят.

И всё-таки — переход. Эти сенсоры сошли с ума.

— Я — Изя-Плотник, приказываю отменить переход!

Тишина.

Милиционер родился.

— Плотник. Ты сам позвал меня.

— Отче… Значит, сон вещий? И новое распятие — правда?

— Да, сын человеческий. И всё, что говорил тебе Иоанн, — правда. Тобой соединятся ваши миры. Тобой планета Земля обретёт себя. Пора, Плотник. Но примешь ли ты чашу сию?

— Опять будет больно?

— Да.

— А Иван… то есть Иоанн. Он знал?

— Конечно. Он ведь и прежде крестил тебя. Просто теперь наука заменила ему обряд.

— Пришлёшь ли Ты ангела, дабы укрепить меня?

— В этот раз нет.

— Будут ли со мной апостолы?

— В этот раз нет.

Из каждой доски надо вырезать кусок. Из каждой.

— Отче, я принимаю волю Твою. Теперь это и моя воля. Благослови на переход.

— Благословляю, сын мой.

— Я — Изя-Плотник. Приступаю.

У меня всё в порядке.

Первым делом я поискал, где болит. Нигде.

Новая работа, интересная. На окраине Млечного Пути болтается наша Солнечная система, в ней восемь планет. Третья от Солнца — это я, Земля.

Вместе с друзьями мы вращаемся вокруг центра родной Галактики и сознанием своим держим Солнечную систему в равновесии. Раньше я называл это гравитацией.

Когда встречаемся с другими планетными группами, кричим:

— Парни, есть кто живой?

Нам отвечают. Иногда обмениваемся метеоритами — так, из вежливости.

А когда хочется побыть просто облаком, горой или человеком, я убираю одно измерение и командую:

— Я — Изя-Плотник, приступить к переходу!

Да, чуть не забыл. Теперь я могу это сказать.

Вы, люди, — любимые дети Земли. Мои дети.

Значит, у вас всё будет хорошо.

Трудно, но хорошо.