2-я хирургия

   По следам вурдалака 
( 2-я хирургия)
                ( повесть) 
               
 
                1.
Над тайгой проносились весенны и гоня по просторам небесных пастбищ гулевые стада разбухающих тёмных туч. Снег серел, оседал, становился тяжёлым и рыхлым. И уже тут и там по обнажающейся земле, густо устланной перегнившей листвой и хвоей, пробивались отчаянные ручейки, то сливаясь воедино, то своенравно разбегаясь в разные стороны. Пробуждённые от спячки берёзы и сосны утопали по «колена» в воде, а застлавшие небо свинцовые тучи угрюмо отражались в ней. А когда между ними неожиданно появлялся , словно солнечный зайчик, чистый просвет, то вода золотилась и голубела, словно кто-то подкрашивал её охрой и аквамарином. 
Это было в тайге. А на старой послевоенной вырубке, где уже много лет располагались режимная колония, рабочий посёлок и лесозавод, весна хозяйничала вовсю , подмывая лежнёвку, дома и бараки, и саму неоглядную запретную зону, огороженную высоким деревянным забором и двойной стеной проржавевшей колючей проволоки. 
Ветры мчались и пели, принося с собой свежесть морей и подснежников. Часовые на вышках шалели от их ароматов и, почти машинально следя  за территорией, тосковали по дому, по родным, по подругам.
Тосковали солдаты. А о заключённых и говорить было нечего. Потому что те, у кого кончался срок, заповедно считали дни и ночи, остающиеся до освобождения. Ну а те, кого ждала дальнейшая неволя, лишь мрачнели и ещё больше замыкались в себе.
Заключённый Алексей Чередов был одним из таких невезучих. Ещё сравнительно молодой, он уже третий раз сидел за разбой и грабежи, справедливо считаясь особо опасным рецидивистом. Всего лишь год отмотал он из положенных ему на этот раз десяти, но и этот год изнурил его так, что он стал всерьёз бояться за свою психику.
Впереди же маячили ещё девять лет, без надежд на амнистию, или гуманный пересмотр дела. Девять лет бесконечной тоски и отчаяния, самим собой же вычеркнутых, выброшенных, выскобленных из жизни. Когда он, наконец, выйдет отсюда, ему будет сорок два, а за плечами ни семьи, ни друга надёжного. Начинать всё сначала по крупицам и крохам? Это не для него, да и вряд ли удастся. Хотя нынче на воле можно жить вольготней: повязаться с рэкетирами , или, наоборот, с кооператорами, получать до поры до времени премиальные «бабки», а когда придёт час, провернуть нечто крупное и, урвав миллионы, уйти, затеряться, и жить долго, не горюя, в своё удовольствие.
В том, что замыслы эти вполне осуществимы, Алексей не сомневался. Разномастных дельцов на его долю хватит. Однако для того, чтобы все они потрудились на него,  нужна свобода. А её - то как раз не украсть и не вымолить. Значит, выход один – безоглядный побег.
Но куда убежишь из этой дикой глуши, где на сотню вёрст одни лишь зоны, леспромхозы и спецпоселения, контролируемые строже, чем иные засекреченные военные объекты? Только в те же болота, в топь, в трясину, в зыбун. Ну а там ищи не иши, начальничек, ничего не найдёшь, как ни расстарайся.
Можно было бы возложить хоть какие-то надежды на больницу, расположенную в райцентре, через который днём и ночью из Архангельска и Воркуты, Сыктывкара и Котласа идут пассажирские поезда и товарняки. Только эта больница – та же лагерная зона среди зон. Правда, болящим там вольготнее, чем на строгих режимах. И гулять выпускают, и иные послабления дают. Так что можно подкопом заняться, или даже через морг попытаться бежать.
Но а если удастся – так дальше не легче: вся дорога до Вологды, а не то и до Ярославля в постах и опергруппах – сети частые, надёжные, и мышь не проскочит. Однако при фарте и уме – можно выпорхнуть. Ну а там – страна большая, лови, если поймаешь!
Однако нынешние «суверенитеты» кого хочешь с ума сведут . Только беглому человеку они даже на руку. Затаись где-нибудь в Прибалтике или Туркестане и дыши спокойно, посмеиваясь, представляя, как родимый осатаневший угро, не смыкая глаз, ищет тебя на просторах Отчизны.
Но попасть на «Центральный» можно только в исключительных случаях: с прободением язвы, или с явным инфарктом. Можно, конечно, симульнуть , или что-то «замастырить». Да только врачи там искушены и безжалостны. Ради хохмы уложат на операционный стол, да и вырежут что-нибудь, чтобы другим неповадно было. Случалось уже подобное, слухи об этом по всем зонам ходят. Ну а если даже и примут в стационар, то для побега нужно время и обстановка подходящая. Так что думай, Лёха, суши серое вещество и чаще врачу надоедай, чтобы знал он, мент поганый , какой ты истинно больной!
Вдалеке, у проходной, раздались частые удары молотка о рельс. Начальник конвоя извещал об окончании смены. И тотчас же из цехов, мастерских и лесопильни потянулись к вахте заключённые, с нетерпением ожидая вывода в жилую зону. Там можно было поесть, расслабиться, подумать о дальнейшем своём житье, добыть водки, или анаши, а в крайнем случае чифирнуть, пустив по кругу закопчённую железную кружку с густо вываренной в ней пачкой ароматного чёрного чая.
Закидав горстями снега небольшой костерок, у которого грелся, Чередов нехотя поднялся и, плотнее запахнув ватный стёганый бушлат, заторопился к воротам. Как блатной «авторитет» он работой рук не пачкал. Но в мастерские выходил, чтобы не дразнить начальство и не залететь по собственной дурости в так называемое помещение камерного типа.
Присоединившись к своей бригаде, он вместе со всеми прошёл предварительный обыск на выходе с промплощадки, а затем, прошагав километр по раскисшей, хлюпающей под ногами лежнёвке, предстал перед надзирателями и охранниками колонии  и ещё раз подвергся «шмону», уже более дотошному и тщательному.
-Ой-ой, больно!- глухо вскрикнул он, когда рослый широкоплечий сержант по прозвищу Медведь стал привычно охлопывать его бока и спину.- Осторожней, начальник! Всю душу вышибешь!
-Да чего ж осторожней?- проворчал сержант и, невольно взглянув на худое страдальческое лицо заключённого, поинтересовался:- Заболел, что ли? Или заглотнул чего?
-Нет,- с трудом разлепляя губы, простонал Алексей.- Что я враг себе, что ли? Только начал «червонец» и уже мастыриться? Язва, видно, у меня, вот она и мучает.
-Ааа,- равнодушно протянул Медведь, деловито ощупывая его подмышки.- Язва – это хреново. Тут уж топай в санчасть, авось, подлечат. А не то и в инвалидку переведут.
-Подлечат, как же,- буркнул кто-то из стоящих рядом бригадников.- На тот свет они «подлечат»! Я на днях температурил, голова разрывалась. Прибежал в лазарет: «Помоги, гражданин начальник!» А он, чисто, как в Швейке, мне касторку суёт. Дескать, выпьешь, молодец, и с ходу продришещься. Это ж надо такое придумать… па-аскуда!
-Ну, ну, ну, разговорился, давай проходи,- недовольно прикрикнул надзиратель и, оставив Чередова, занялся очередным заключённым.
Миновав загон, бригада ввалилась в зону и в сопровождении поджидающего её начальника отряда направилась к своему бараку.
При входе в барак оттуда-то из-под крыльца выскочил вислоухий лохматый пёс Мишаня и, залившись громким лаем, завилял хвостом, заюлил, чуть не умирая от чрезмерного восторга и преданности. И у многих работяг при взгляде на него неожиданно расслабились лица и потеплели глаза. А Чередов вдруг резко остановился и нахмурил лоб, словно вспомнил нечто важное, или что-то придумал.
-Ты чего, Алексей?- окликнул его бригадир.- Ты давай не задерживайся, нам на ужин пора!
-Я сейчас, сейчас,- рассеянно кивнул Чередов и, склонившись к псу, потрепал его по загривку.- Ууу, Мишаня хороший, Мишаня умница!
Пёс, ополоумевший от неожиданной ласки, застонал и бросился облизывать лицо человека, вскинув грязные лапы ему на плечи.
-Ээээ, какой же ты вонючий и блохастый,- засмеялся зек, уклоняясь от собаки и отряхивая с бушлата комья тёмной свалявшейся шерсти.- Подожди меня, Мишаня, я баланды принесу…
Наскоро ополоснув лицо и руки под стоявшим в коридоре длинным умывальником. Алексей дождался, когда в бараке не осталось никого, кроме возившегося у печки дневального, и, нырнув к себе под нары, приподнял половицу и вытащил оттуда длинную и острую «заточку». Осторожно заложив её в прореху бушлата, он направился в клуб- столовую, где у входа висела небольшая афишка, извещающая об очередном воспитательном киносеансе.
«То, что надо,- обрадовался Чередов.- Вся шарага рванёт сюда и меня никто не хватится. А санчасть принимает до двадцати одного. Так что времени у меня ещё навалом…»
Быстренько схлебав свою законную порцию перловки, он послал одного из бригадников за добавкой. И повар, услышав, что баланду требует Черед, тут же наворотил со дна погуще , и из окошка раздаточной проследил, чтобы миска попала по назначению.
Спрятав посудинку под бушлат, чтобы не остановил следящий за порядком надзиратель, Алексей вышел из столовой и, увидев изнывающего в ожидании прикорма Мишаню, поманил его за собой. Весело помахивая хвостом и нетерпеливо повизгивая, пёс побежал за человеком в сторону каптёрки, боком приткнувшейся к тёмному деревянному срубу библиотеки. В закутке между строениями лежали сугробы снега, счищенного с крыш, и вот тут- то, скрытый от посторонних глаза Алексей поставил миску и подпустил к ней собаку.
Жадно чавкая и трясясь всем телом, Мишаня принялся за еду. Он всегда был голоден, этот пёс, и сколько бы его ни кормили, никогда, как и всякий зек, не отказывался от угощения. Внезапно что-то острое и холодное полоснуло его по горлу, но он не понял, что это, и ещё некоторое время пытался есть. Затем воздух перестал поступать в его лёгкие, голова закружилась, сердце хлипко дрогнуло, и он, захрипев, повалился набок, слабо дёргая лапами, будто пытаясь зацепиться ими за что-то.
Оттащив его вглубь закута, Алексей опустился на колени и. припав к перерезанной собачьей глотке, стал глотать вырывающуюся слабыми фонтанчиками, остро пахнущую псиной , обжигающую солёную кровь. Клочья шерсти лезли ему в рот, его страшно мутило, тянуло вырвать, но он силой воли удерживал себя и всё цедил, цедил сквозь зубы страшную густеющую влагу. Наконец, оторвавшись от раны, он разгрёб руками сугроб и осторожно, боясь испачкаться, затолкал туда пса. Затем спрятал «заточку» в одну из глубоких бревенчатых щелей, замаскировал её паклей и, обтерев лицо и руки снегом, побежал в санчасть…

Лейтенант медицинской службы Николай Ильич Каратаев заканчивал приём больных. Как всегда, тут преобладали гастриты, простуды и фурункулёзы вкупе с геморроем и различными «мастырками», на которые были горазды отлынивающие от полезного труда преступники. Лейтенант скучал и нервничал, срывая зло на симулянтах, и привычно клял свою судьбу, забросившую его в эту проклятую дыру. Неожиданно дверь распахнулась, и вбежавший в кабинетик медбрат Вострушев отвлёк врача от привычных терзаний.
-Гражданин лейтенант, там, в приёмной, зек с кровавой рвотой! Как я понимаю, внутреннее кровоизлияние! То ли язву прорвало, то ли вены пищевода…
Вострушев когда-то учился в медицинском институте, но его не закончил, загремев с третьего курса за изнасилование несовершеннолетней. Однако какие-то познания в лечебном деле имел, и лейтенант к нему частенько прислушивался.
-Так давай его сюда!- воскликнул он, радуясь, что наконец-то получил возможность применить свои глубокие знания на практике.
-Да не транспортабельный он,- развёл руками Вострушев.- Нам его не поднять.
-Ах, боже ты мой!- огорчился лейтенант и, швырнув на стол ланцет, которым собирался вскрыть нарыв на пальце очередного пациента, вышел вслед за медбратом в приёмную.
Посреди неё в луже крови и рвотных масс лежал худой человек с закрытыми глазами и бурно вздымающейся грудью.  Время от времени его тело напрягалось в судорогах, и он густо выхаркивал очередную порцию алой, свежей, пузырящейся крови.
С первого же взгляда Каратаев понял, что Вострушев прав. Нужно было что-то срочно предпринимать, но память у него неожиданно отшибло, и он никак не мог вспомнить, что обычно делают в подобных случаях.
-Викасол колоть?- закричал  Вострушев.
И лейтенант очнулся и, сразу всё  вспомнив, обрадовано закивал головой.
-Да, да, викасол. И пузырь со снегом на эпигастрий! Затем измеришь давление и если что… кардиамин! А я к дежурному бегу. Надо срочно вывозить на Центральный. Ну, давай, я надеюсь… с Богом!
Растерявшись поначалу в непривычной для него ситуации, Каратаев не растерялся в другом. Влетев в дежурку, он тут же позвонил начальнику колонии, затем вызвал по коммутатору Центральную больницу и диспетчерскую службу с просьбой выделить дрезину  для транспортировки умирающего .
К счастью, и начальник спецчасти был на месте, и одна из автодрезин маневрировала на путях, перемещая порожняк. Так что, не прошло и часа, как четверо заключённых в сопровождении двух охранников поднесли больного к ожидающей его дрезине и. втолкнув носилки в тесное, пропахшее мазутом помещение, возвратились в зону.
Один охранник ушёл с ними, а второй, первогодок с усталым и по-детски припухлым лицом, сунул «личное дело» Алексея себе за пазуху, сел на табурет у закрытой двери и кивнул седоусому машинисту.
-Поехали, товарищ. Нам ещё пилить и пилить… - Что с ним?- поинтересовался машинист, глядя на лежащего с закрытыми глазами, тихо стонущего зека.- Подрезали, что ли?
-Понятия не имею,- вздохнул солдат.- Я со смены пришёл, только лёг отдыхать, как бежит помкомвзвода: « Давай на выход!» Мы же в полной запарке сейчас. Конвоя не хватает. Вот придёт пополнение, тогда вздохнём.-  Он наклонился к лежащему, прислушался к его прерывистому дыханию, и покачал головой .- Знать, уже не жилец. Так что, можем не довезти.
-Ну, не довезём, так у Хлёстыша снимем. Или обратно возвращать придётся?
-Да скорей всего так. Потому что за кем числится, тот за всё и отвечает.
 -Ага. Вон оно как,- вздохнул машинист, и легонько отпустил контроллер.
Дрезина тронулась, быстро набирая ход. Ночь вступала в свои права.  Однако небо на горизонте ещё светлело, и звёзды высоко вверху мерцали слабо и бледно. Позади  остались огни посёлка , длинная цепочка фонарей оцеплений, тускло освещённая платформа лесобиржи. Затем вырубка сменилась редким подсадом, мелколесьем, и вдруг сразу вплотную к полотну подступила тайга, таинственная, жуткая, безмолвная.   
Конвоир плотнее засунул бумаги за пазуху, расстегнул кобуру нагана и, привычно положив на неё руку, задремал. А машинист, включив фары, резко осветившие колею, задумался о чём-то своём, совершенно не обращая внимания на пассажиров.
Колёса резво выстукивали ритм, и за их спокойным, размеренным шумом машинист не расслышал, как лежащий на носилках человек осторожно приподнялся и, схватив торчащий из инструментального ящика тяжёлый разводной ключ, изо всех сил опустил его на голову охранника.  Тот протяжно охнул и упал, зацепив стоящее у табурета пустое ведро.
Вот этот-то звон и обеспокоил машиниста. Он резко обернулся и увидел, что «умирающий», держа в одной руке наган, а в другой железяку, поворачивается к нему. Солдатик лежал на полу, без признаков жизни, и подобная участь, вероятно, ожидала теперь и машиниста.
-Нет, нет, не-е-ет,- застонал он, выставляя перед собой моментально ослабевшие, вялые руки, словно мог ими остановить надвигающегося убийцу.- Пожалей… у меня дочь парализованная… внуки, их растить надо. А я буду молчать! Никому ничего не скажу!- торопливо выстанывал он, проглатывая окончания слов и понимая, что его мольбы ничего не значат для этого восставшего из мёртвых.
-Сколько нам ещё ехать?- неожиданно спросил «больной», и машинист испуганно вздрогнул от его угрожающего скрипучего голоса.
-Да километров двадцать пять… Сначала Хлёстыш будет, потом Мостовицы. а там…
-Всё понятно,- оборвал его зек.- А как стрелки, семафоры, запасные пути? Останавливаться где-то надо?
-Нет, дорога свободна. Нам открыта «зелёная улица».
-Х-ха!- хохотнул бандит.- Значит, едем, как министры. Ну-ка, покажи, как управлять этой штукой?
-Да  зачем оно тебе? Я в порядке довезу,- попытался возразить железнодорожник, но Алексей приставил к его подбородку наган и сильно ткнул холодным дулом снизу вверх.- Поговори у меня! Тотчас мозги вышибу! Показывай!
-Ну-у… вот это скорость… Это – тормоз… Вот так – вперёд, так – назад…
-«Вперёд – назад»,- зло передразнил его Чередов.- Ты мне на практике покажи. Ну-ка, тормозни… да мотор-то не глуши…Ага, понятно. Теперь снова вперёд! Так, так, тормози… А теперь я сам попробую . А ты ложись на носилки. Лицом вниз и руки на голову! И попробуй вертухнись, так тут же прикончу.
Он дождался, пока машинист принял указанную позу, и встав к нему вполоборота, чтобы видеть каждое его движение, нажал на контроллер.
-Э-эх, ты! Красота!- засмеялся он, видя, как чутко и послушно повинуется ему дрезина.- Вот и ещё одну специальность освоил. А ну давай, родимая! Жми на всю катушку!
-Ты не очень-то жми!- страдальчески крикнул машинист, ощущая, как набравшую скорость дрезину начинает мотать из стороны в сторону.- Это ж тебе не тепловоз! Сразу с рельсов слетим!
-Да-а?- озадаченно протянул Алексей и тотчас сбавил ход.- Действительно нам такое ни к чему. Но вот впереди какие-то огни. Это Хлёстыш?- спросил он, чувствуя, как от неуклонного приближения к разъезду у него начинает холодеть под ложечкой. -Там нас ждут? Или нет?
-Кто знает,- тихо ответил машинист, моля Бога, чтобы путь был перекрыт каким-либо составом.- Могут статься попутчики. Офицеры частенько вот так в райцентр ездят. Или вынесут кого-то… вроде тебя…- Он хотел сказать «больного», но язык не повернулся выговорить это слово.- И тогда, конечно… надо будет останавливаться. Иначе…
-Ах, ты ж, мать твою!- яростно выругался Чередов, красочно представив себе подобную обстановку.- А ну, вставай и рули!.. И не вздумай нигде тормозить. Всё теперь зависит от тебя. Будешь умным – будешь жить. Ну а нет, не обессудь…
-Да я всё…  всё  сделаю,- обрадовано зачастил машинист.- Но и ты не дури… может, всё обойдётся.
-Хотелось бы… Гони!
Хлёстыш они проскочили спокойно. Следующий разъезд, Мостовицы, их тоже пропустил. На путях стояли платформы, забитые пиловочником. В отдалении бригада зеков при свете прожекторов загружала рудстойкой железный полупульман.
«Эге - ге, мужики!- мысленно приветствовал их Алексей.- Знали б вы, кто сейчас мимо вас катит. Небось, через денёк – другой слушок дойдёт. Вот тогда и зашевелитесь, тогда захрюкаете!..»
В том, что его побег вызовет большой переполох во всех окрестных зонах, он не сомневался. Ведь отсюда не бежали уже лет пятнадцать, да и до того все побеги были неудачны.
До конечного пункта оставалось совсем немного. Там его, вероятно, уже ждёт конвой, санитарная машина и, конечно, операционная. Только не такой он дурак, чтобы прыгать из огня в полымя. Мусорёнку этому, видать, уже ничто не поможет. Значит, если поймают, светит точная «вышка»! Жаль, что так получилось, озверел, переволновался, не рассчитал удар. Оттого теперь придётся и машиниста мочить. Он ведь, гад, не сдержит слова, всё выложит, чего было и не было. Так что, хочешь, не хочешь, семь бед – один ответ!
-А ну-ка, остановись,- приказал он. И когда дрезина послушно затормозила, открыл дверь и кивнул машинисту.- Выходи! Да не задерживайся!
-Ну, ты что… ну, зачем?- испуганно залепетал тот.- Ты же ведь обещал… и я тебе поверил!
-Да не трясись ты,- покровительственно усмехнулся Чередов.- Никто тебя не тронет. Лишь поможешь мне «попку» подальше упрятать. Давай, выволакивай его!.. Ну, ну, поднатужься! И не вздумай бежать.  Догоню  – забью! А теперь бери его за руки, я за ноги…и в чащу. Туда, подальше… Ишь ты, бес, какой тяжёлый!.. Дальше, дальше давай!- торопил он, то и дело, оступаясь и проваливаясь в мокром снегу. А когда удалились на приличное расстояние от дороги, скомандовал:- Бросай! И сам раздевайся!
-Ка…как…ка-ак?- засипел машинист, заламывая руки и медленно отступая назад.
-Да так! - бешено крутанул барабан нагана Чередов.- Я в твоё переоденусь, ты в солдатское. А на него,- он кивнул на мёртвого, - моё натянем. Или непонятно?
-Хорошо, хорошо,- закивал головой машинист и, торопливо сбросив с себя старенькую шинель и шапку с кокардой, стал снимать брюки и китель.
-Тэ-эк-с…- Алексей так же торопливо снял своё барахло, предварительно вытащив из-под подкладки бушлата какой-то узкий свёрточек, и быстро переоделся в тряпьё машиниста, тесное и коротковатое. Затем выхватил из-за пазухи убитого своё «личное дело», обшарил его карманы, переложив к себе начатую пачку сигарет и несколько измятых сторублёвок, и велел машинисту:- Перенаряжайся!
И когда тот склонился над охранником, с омерзением и страхом пытаясь стянуть с него шинель, Черед приставил к его виску наган и спокойно спустил курок. Эхо выстрела громко и пугающе прокатилось по лесу. Алексей аккуратно забросал трупы снегом, положив сверху несколько обломанных веток ели, и, заметая следы ещё одной веткой, выбрался обратно к дрезине.
Она стояла на рельсах, тихо пофыркивая и подрагивая, словно некий инопланетный корабль, тайно приземлившийся в этом пустынном холодном лесу. Алексей довольно похлопал её по железному боку, затем вынул спички и, разорвав на куски своё «дело», сжёг его.
«Вот удача, так удача,- думал он, понимая, что без этой картонной папки со всеми его фотографиями, отпечатками пальцев и особыми приметами отыскать его будет не так-то просто. Правда, несомненно, где- то имеется и второй экземпляр. Но пока его достанут, переберут картотеку, сверят с прошлыми «делами», он будет уже недосягаем, глубоко и надёжно укрывшись в каком- нибудь подполье. Разделавшись с бумагами, он разбросал пепел по ветру, накидал вокруг снега и вновь залез в дрезину…
И вот, наконец, показались огни центрального посёлка. Долгожданная воля была близка и доступна. Но заехать в неё на «белом коне» было невозможно. Дальше нужно было идти пешком, пробираясь к заветному счастью окольными путями.
«Но почему же окольными ?- дерзко усмехнулся Алексей.- Наоборот! Напрямик… очень смело и решительно…»
Вытащив из кармана свёрточек, который несколько месяцев хранил в прорехе бушлата, беглец бережно развернул его и довольно крякнул. Здесь лежали довольно приличный седой парик, накладные усы, бородка и тонкий тюбик клея. Всё это он однажды выкрал в клубе у режиссёра художественной самодеятельности и теперь, устроившись перед зеркальцем, висящем в кабине дрезины, начал гримироваться. Затем, совершенно преображённый, вытащил из инструментального ящика длинный молоток путевого обходчика, перевёл механизм дрезины на обратный ход, включил скорость и спрыгнул с подножки.
Постояв ещё несколько мгновений, он проводил взглядом свой стремительно удаляющийся «ковчег», застегнул шинель на все пуговицы и деловито зашагал по шпалам к станции, время от времени постукивая молотком по звенящим пружинящим рельсам…

Спустя несколько часов весть  о дерзком побеге и убийстве солдата и старого железнодорожника с быстротой молнии распространилась по всем направлениям. Шла «тревога» по закрытым линиям спецсвязи. Надрывались телефоны. Стучали телетайпы. В информационно- аналитическом центре МВД эта новость попала в первоочередную сводку:
«ИЗ КОЛОНИИ СТРОГО РЕЖИМА БЕЖАЛ ОСОБО ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК…УБИЙЦА ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ВООРУЖЁН… ПРИМЕТЫ: РОСТ 179 см…ЛИЦО ХУДОЕ, УЗКОЕ. ГЛАЗА КАРИЕ… ГУБЫ ТОНКИЕ… НА ГРУДИ И НА ОБЕИХ РУКАХ ТАТУИРОВКИ…ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ ЗАДЕРЖАТЬ…»
Побег… Побег!..
На таёжных просёлках и номерных шоссе, на железнодорожных разъездах и станциях, всюду выставлялись усиленные патрули и метались летучие опергруппы. Проверялись автобусы и грузовики, легковушки, пригородные электрички и поезда дальнего следования. На всём протяжении от Белого моря до Ярославля начался упорный, кропотливый, отчаянный поиск…

2.
…Проводница скорого поезда «Воркута – Москва» Таня Краева была сердобольна и доверчива. Эта вечная доверчивость уже не раз подводила Таню, однако, сколько её ни «учили», девушка по-прежнему оставалась добрячкой.
-Ну не все же люди подлые,- говорила она, отбиваясь от наседающих на неё товарок, убеждённых, что никому в этой жизни верить нельзя.- В каждом человеке есть что-то хорошее. А уж если кто решается на нечестный поступок, значит, у него просто нет выхода…
«Я-то знаю, как это случается»,- мысленно добавляла она, всякий раз прикидывая чужую судьбу на себя и на своё недавнее прошлое.
Да, она никогда не забывала, как в один чёрный день, спасаясь от побоев и насилия отчима, убежала из дома и почти неделю скиталась по чердакам и подвалам, умирая от голода и тоски. И когда ей уже стало невмоготу, и она была готова на что угодно, ей случайно повстречалась душевная женщина.
Это была Анна Андреевна Сухова, проводница одного из поездов дальнего следования, только что вернувшаяся из очередной поездки. Увидав голодный блеск в очах девчонки и, словно бы почувствовав её отчаяние и решимость что-то украсть, Анна Андреевна схватила её за руку и увела к себе, в проводницкий резерв. Там, слегка покормив (много есть не позволила, чтобы не заклинило кишечник) и напоив чаем, уложила бродяжку на старый клеенчатый диван и укрыла своей форменной шинелью.
-Отдохни, успокойся, а потом поговорим. Эх ты, пигалица моя, непутёвая… глупенькая!..
Через час, выслушав с подругами несвязный, горький рассказ, то и дело прерываемый внезапными всхлипываниями, и наплакавшись вдоволь над чужой судьбой, Анна Андреевна просто, как само собой разумеющееся, сказала:
-В общем, так… поживёшь пока у меня. А с твоими паразитами мы разберёмся.
Бывшая детдомовка, отчаянная голова, Анна Андреевна слов на ветер не бросала. Спустя несколько дней, перед новой поездкой, навестила пропойную мать и отчима Тани, и уж как там разговаривала и что предприняла, неизвестно, но вернулась домой с Танюшкиными документами и нехитрой затасканной её одежонкой .
Ну а затем было железнодорожное ПТУ, отлично выдержанный экзамен и распределение в проводницкий резерв к Анне Андреевне, ставшей к тому времени бригадиром поезда. И уж тут-то, под руководством любимой наставницы, Таня расстаралась и показала себя. Пассажиры просто млели от удовольствия, видя, как красивая расторопная девушка то обносит их чаем, то снабжает газетами, а то просто наведывается, интересуясь, всё ли у них в порядке и не нужно ли кому-то чем-то помочь.
Анна Андреевна нарадоваться не могла, слыша добрые отзывы о своей подопечной, в которой видела не только подчинённую, но, кажется, и будущую сноху. Женька, сын, вернувшись из армии, как увидел Татьяну, так и заболел. Чего только не делал, чтобы ей понравиться. И она к нему вроде была неравнодушна. И всё чаще заставала их вместе Анна Андреевна, чутким материнским сердцем понимая, что дело потихонечку движется к свадьбе. Была ночь. Пассажиры спали. А Таня сидела в своём полутёмном служебном купе, слушая рассказа старого железнодорожника, едущего на похороны любимой дочери. Попросился он к ней в  вагон на предыдущей станции, стоял сгорбленный, несчастный, суетливо оглядывающийся. И его жалкий вид, и торопливое бормотанье о какой-то аварии и гибели дочери вызвали неподдельное сочувствие девушки. Билета у старика не было, и он смущённо совал ей в руку измятые ассигнации, умоляя войти в положение и подвезти.
Понимая, что если его обнаружат, то опять не обойдётся без выговора и нотаций, Таня, тем не менее, старичка приняла, разрешив ему устроиться в своём купе. Напарница её, свободная от смены, отдыхала в соседнем вагоне у подруги, и старик мог некоторое время ехать без опаски, а уж как дальше получится, дорога покажет. От его жалких рублей Таня отказалась. Никогда не шла на сделки с совестью, творя добро бескорыстно, по велению и потребности души. А узнав, что у женщины, погибшей в автокатастрофе, остались без присмотра двое сирот, сама расплакалась и, невзирая на возражения, сунула деду несколько десятирублёвок. После этого, оставив его, потрясённого и задумчивого, она ушла в купе-буфет готовить утренний чай.
Именно там и застала её опергруппа, проводящая досмотр экспресса. Возглавлял её знакомый лейтенант Буркалов, неоднократно сопровождавший состав до Ярославля. Буркалов был молод и, главное, холост, на что, то и дело намекал Татьяне. Он  и в поездки- то напрашивался в основном ради неё, иногда почти всю смену проводя в её вагоне. И сейчас, обойдя с помощниками все купе и не обнаружив ничего подозрительного, лейтенант подсел к девушке, перетиравшей стаканы, и вновь завёл разговор о своих сердечных чувствах.
Таня только улыбалась, слушая его. Лейтенант разливался соловьём весенним. Сердцеед он был отменный, знал тонкие подходы, да только сердце девичье было уже отдано другому . Повздыхав и посокрушавшись о неразделённой любви, Буркалов поднялся и, уже стоя в дверях, поинтересовался, куда девалась сменщица.
-У Марии заседает. Они ж неразлучные.
-А у тебя в купе пусто?
-Ну а кто там может быть?- пожала плечами Таня, не желая выдавать себя и тревожить старика, который уже, вероятно, заснул.- А в чём дело? Чего вы такие нервные?
-Да из колонии бежал опасный преступник!- раздражённо откликнулся лейтенант.- Так что ты на всякий случай будь настороже.
-Молодой , или старый?- тревожно вскинулась она.
-Молодой… тридцатилетний. И говорят, вооружён.
-А-а,- Таня вздохнула облегчённо. Старикан в её купе под эту категорию не подходил. А, следовательно, и говорить о нём было необязательно.- Хорошо, буду помнить. И если что, сразу дам знать. Ну а ты заходи, всегда тебе рада.
-Рада-то рада, да не так, как мне хочется,- огорчённо вздохнул Буркалов. И сдвинув шапку на затылок, вышел из купе, присоединившись к двоим сержантам , поджидающим его в тамбуре.
За окном проносились ночные леса, спящие деревеньки, разъезды, станции, на которых «фирменный» не останавливался. Время от времени то из одного, то из другого купе выходили пассажиры в туалет, или покурить. А затем снова коридор пустел, наступала тишина, лишь стучали колёса и, как огромная колыбель, скрипел и покачивался летящий вагон.
Чувствуя, что её одолевает дрёма, и она может пропустить очередную остановку, Таня неожиданно решила проверить, как себя чувствует её пассажир. Осторожно открыв дверь своим ключом, она остановилась в недоумении. Старик, не слыша скрипа двери, стоял к ней спиной и бесцеремонно копался в вещах её и сменщицы.
-Это что же за ревизия?- нараспев, недоуменно спросила она и вздрогнула, похолодела от направленного на неё обжигающего, таящего угрозу, молодого взгляда.
Сердце её на мгновение замерло, в горле запершило и стало давить.
«Господи!- в ужасе подумала она.- Это вовсе не старик! Это загримированный…»
Тут же вспомнив предупреждающее сообщение Буркалова, Таня поняла, что влипла серьёзно. Однако постаралась взять себя в руки и, изо всех сил стараясь казаться беспечной, хотя кровь с лица отхлынула, и тело ослабело, улыбнулась понимающе.
-Вы, наверно, голодны и хотите есть? Так я сейчас принесу, у меня там… в буфете…
 Она повернулась к выходу, но «старик» грубо и решительно схватил её за руку.
-Никуда ты не пойдёшь, а останешься тут!
Некоторое время он глядел на неё так, словно раздевая своим взглядом и готовясь к чему-то. И от этого похотливого, бесстыжего взгляда Таня прижалась спиной к стене и, дрожащими руками прикрывая грудь, мысленно взмолилась, чтобы кто-то пришёл на помощь.
В коридоре послышались чьи-то шаркающие шаги. Кто-то неуверенно потоптался у двери, и «старик», резким жестом приказав Тане молчать, настороженно и хищно застыл, прислушиваясь. Как-то странно вывернув руку из-за спины, он отвёл её в сторону, и девушка чуть не вскрикнула, увидав зажатый в ней тяжёлый наган. Сомнений больше не оставалось. Именно об этом типе говорил лейтенант, и именно его своим глупым укрывательством спасла от неминуемого ареста Татьяна. Слёзы невольно застлали её глаза, и фигура преступника стала расплываться, двоиться, становиться огромной.
Наконец, видимо, успокоившись, бандит наклонился к ней и свистящим шёпотом спросил:
-Сколько ещё до Ярославля осталось?
Таня снова вздрогнула и, быстро утерев слёзы, взглянула на свои наручные часики.
-Минут сорок. А стоянка двадцать минут.
 -Хорошо. Только мне это ни к чему. А менты ещё появятся? Как ты думаешь?
-Несомненно,- кивнула она, хотя вовсе не была уверена в своих  словах.- Перед каждой большой станцией они вновь всё обходят. Наша линия северная, тут всякое бывает.
-Значит, мне нужно выйти пораньше,- процедил бандит.- И ты мне в этом поможешь.… Откроешь дверь.
 -А вы что… хотите воспользоваться стоп-краном?- притворно удивилась она. – Так вас сразу обнаружат, далеко не уйдёте!
-Ишь ты, как забеспокоилась,- усмехнулся «старик».- Небось, шкурка-то своя всего дороже? Как узнают,  к о г о  ты к себе подсадила, так тотчас и потянут по всем инстанциям. Ну да ладно, не дрейфь, я дядя добрый. Хотя надо б тебя трахнуть, но времени нет… В общем, ты меня не видела, я тебя не знаю. А сболтнёшь что-то лишнее, и на том свете найду!
-Да вы что, вы что?- замахала руками Таня, радуясь, что бандит не собирается её трогать.- Что я враг себе, что ли? Понимаю, не маленькая… можете быть спокойны.
-Ну а раз понимаешь, тогда пошли… Дверь в тамбуре откроешь, я там выпрыгну. Но смотри, никому…- Он осторожно отодвинул дверь и выглянул в коридор.- Всё спокойно… Давай топай, да без шуток! А не то…- Тускло блещущий воронёный ствол нагана угрожающе упёрся девушке в низ живота.- Э-эх, хороший товар пропадает!- прошептал бандит и свободной рукой провёл по её грудям.- Повалял бы, потискал, да не та обстановка. Но ты жди, мы ещё встретимся, я тебя запомнил! И уж тогда побалуемся, наверстаем упущенное…
Таня, задыхаясь от омерзения и ненависти, молча, терпела его прикосновения.
«Только бы не сорваться, только бы себя не выдать. Терпи, терпи, дурёха! А потом сразу к Буркалову, и этот гад не уйдёт…»
Опасливо взглянув в напряжённое лицо старика, словно пытаясь его запомнить, она вдруг улыбнулась непроизвольно.
-А у вас ус отклеился! И вот-вот оторвётся…
-Да?- бандит отпустил её и повернулся к зеркалу.- А, чёрт, верно! Ну да хрен с ним, сейчас не до этого!
Суетливо схватив её сумку с вещами, он, подталкивая Таню дулом нагана,  выскочил вместе с ней в коридор.
-Если что-то случится, ты – моя заложница! И уж будь уверена, я тебя не отпущу… А теперь поспешай! Живее, живее!
Почти бегом они выбрались в тамбур, и Таня, остервенело подгоняемая бандитом, дрожащими руками открыла входную дверь и откинула железную подножку.
«Старик», вплотную приблизившись к ней, высунул голову наружу и огляделся. Таня покосилась: нельзя ли его вытолкнуть?- но он цепко держался за поручень.
Поезд, между тем, неожиданно замедлил ход, и это сразу встревожило бандита.
-Что случилось? В чём дело? Почему мы останавливаемся?
-Да тут насыпь высокая,- сдавленно прошептала Таня.- Потому и ход сбавляют, соблюдая осторожность.
-А-а,- как-то криво, по-волчьи, осклабился «старик». - А теперь прощай, милая! Продашь ведь, сука…
Не окончив фразы, он рукояткой нагана изо всей силы ударил девушку в висок. Затем, придержав сразу обмякшее безвольное тело, установил его на    ступеньке и ударом ноги столкнул под откос.
Спустя несколько минут вдалеке показались, переливаясь и сверкая, набегающие огни города. Промелькнул семафор… Побежали первые дома окраины… Рельсы раздваивались, расходились, разветвлялись от стрелки к стрелке, от колеи к колее.
Сорвав с губы болтающийся на ветру ус, «старик» сунул его в карман. Затем, встав на подножку и, резко оттолкнувшись от неё, спрыгнул на землю. Несколько метров он пробежал по инерции и. зацепившись ногой за ногу, грохнулся лицом вниз, успев в последний момент выставить перед собой сумку, которая значительно смягчила удар. Лёжа возле рельсов, гудящих, подрагивающих, он дождался, когда поезд проехал мимо, приподняв голову, огляделся и, не заметив ничего подозрительного, вскочил, и прихрамывая и матюгаясь , быстро растворился в темноте…

                3.
В редакции областной газеты «Юность Приволжья» царила обычная суета. Правда, это была уже не та газета, которую знали несколько поколений читателей. Образованная в 1918 году как орган городского комитета РКСМ, она со временем стала трибуной обкома комсомола, свято и неукоснительно проводя в жизнь,  так называемую генеральную линию партии. Менялись редакторы  и состав редколлегии, менялись сотрудники, машинистки, курьеры, однако курс «молодёжки» оставался неизменным, и свернуть с него казалось невозможным.
И вдруг всё моментально изменилось и полетело в тартарары. Вчерашние выверенные и неоспоримые догмы были в одночасье объявлены лживыми. Монопольная партия оказалась вне закона, а за ней и ВЛКСМ приказал долго жить. Это был не просто удар. Это был шок, крушение устоев, идеалов, позиций, формаций, надежды и веры. И многие просто не выдержали этого, навсегда забросив журналистику и уйдя, кто в коммерческие структуры, кто в открытую оппозицию новому режиму.
Однако свято место пусто не бывает. Пришли другие люди, яркие. талантливые, решительные, и газета, не меняя своего названия, обрела совершенно другое, новое лицо. Декларированная сверху свобода печати вдохновила молодёжь на рискованные подвиги, и порой публикуемое было настолько зубасто, что в областной администрации хватались за головы. Однако наряду с материалами взрывными, возбуждающими всеобщий интерес, они продолжали печатать стихи, рассказы, очерки, и даже небольшие повести. Теперь газета выходила на восьми полосах с доброй полусотней всевозможных рубрик. Но случались порой и целевые номера, и один из них ребята решили посвятить родному городу Волжанску, первое упоминание о котором появилось в старинной летописи в 1262 году.
Основная часть работы по сбору материала падала на корреспондента Сергея Зимина, уроженца и страстного патриота Волжанска; знающего его историю, как свою собственную жизнь. Тем более, что и редактор Рита Славинская, бывшая комсомольская диссидентка, изгнанная в своё время обкомовцами из этой газеты, возлагала на Сергея большие надежды.
-Пусть это будет первая попытка по возрождению славы наших городов,- говорила она, чертя на чистом листке бумаги какие-то крючки и закорючки.- Люди истосковались по патриотическим материалам. Хватит хаять всё и вся, надо возрождать Россию! А для начала постараемся вернуть хотя бы нашу гордость. Мы же русские люди! А живём как-то пришибленно, стыдясь самих себя. Нас травили, позорили, смешивали с грязью, вешали на нас всех собак за какую-то немыслимую историческую вину. А вина была в том, что брали под опеку всех несчастных и угнетаемых от Балтики и до Аляски! Правда, были и завоевания, как же без этого… Но ведь многие сами лезли под крыло!  Те же Грузия, Молдавия, да и Украина... А теперь в том винят почему-то нас с тобой. Вроде мы создавали и империю, и Союз. Ну да Бог с ними, разговор не об этом.
Рита коротко усмехнулась и, придвинув к себе лежащее перед ней командировочное удостоверение Сергея,  размашисто подписала его.
-Ты ведь знаешь, что Волжанск хотят объявить новой свободной экономической зоной. В центре России, в одном из самых крупных промышленных районов. Сделали в Калининграде, открыли в Находке, но ведь это окраины, у самых границ. А тут – под боком у Москвы! Хлопотно и опасно. Ведь эксперимент, по сути, неведомый. Хотя в прошлом та же Нижегородская ярмарка разве не являлась прототипом этого?
-Точно!- оживился Зимин.- И на ту, Всемирную, кто только не съезжался!
-Ну, так вот,- ещё больше оживилась Рита.- Постарайся связаться с местными бизнесменами, с «мудрецами», которые всё закручивают. Может, это будущие Саввы Мамонтовы, Морозовы. Бурылины, наконец. Так что тебе все карты в руки. Только главное, упирай во всём на Россию. Это русское дело, русская история, русская гордость. И не бойся упрёков в великодержавном шовинизме. Пусть народ вспомнит своё великое прошлое, пусть вернётся памятью к наследию предков. Можешь взять мою машину, но поведёшь её сам.
Рита вышла из-за стола. Невысокая, коротко стриженная, в длинном бежевом свитере и затасканных синих джинсах, она напоминала угловатого подростка, но никак не руководителя солидной газеты.
-Ну, дерзай!- Она протянула Сергею руку.- Родина ждёт от тебя великих дел. Деньги получишь у Лены, а ключи у Валеры. Да не очень лихачествуй, резина потёртая, а дороги, сам знаешь, сейчас, как при Мамае.
-Слушаюсь,- шутливо вытянулся Зимин и, свернув командировку, спрятал её в карман пиджака.- Разрешите идти, товарищ главком?
-Иди, иди!- шутливо перекрестила его Славинская и, тут же, забыв обо всём, повернулась к секретарю, вошедшему в кабинет с оттиском нескольких полос завтрашнего номера «Юности»…

…Пивной бар «Василёк», а в обиходе «Вонючка», пользовался в Волжанске нелестной славой. Расположенный в центре города, за товарным двором Речного вокзала, бар, бывший ранее рабочей столовой, был воистину рассадником всякого зла. Работал он едва не круглые сутки, получая с  алкоголя, зачастую «палёного», такую прибыль, которая не снилась даже самым престижным городским «комкам». Водка лилась рекой, а о пиве, разбавляемом дважды и трижды, и говорить было нечего.
Гул тут постоянно стоял несусветный. В табачном дыму лица посетителей казались мертвенными. Пили, пели, в дальнем углу кого-то тискали, тут играли в «три листика», там покуривали травку.
Милицейский наряд, привыкший ко всему, как всегда неожиданно появился в баре. Прошёлся между столиками, оглядывая «отдыхающих». Однако никого не тронул, за что и его на этот раз пощадили, не пославши вдогонку ни хулы, ни плевка. Лишь какой-то обалдуй раскрыл было пасть, но его осадили его же дружки.
-Да-а,- вздохнул участковый, старший лейтенант Маринин, выйдя из помещения с тремя сержантами.- Распоясался народ, перевоспитать будет трудно.- И вдруг, увидев прямо возле двери двух хануриков, справляющих малую нужду, приказал ровным голосом:- А ну, Гаврюшин, помоги этим дурням прийти в себя!
Старший сержант Гаврюшин, человек исполнительный, расторопно пустил дубинку в действие. Несколько выскочивших из бара гуляк, так же желающих облегчиться, углядев и услышав вопли собратьев, рысью припустили в соседние дворы.
А когда милицейский «УАЗик» уехал, из-за длинной и высокой пирамиды ящиков, наваленных у сарая с незапамятных времён, неторопливо вышел какой-то человек в легком сером плаще и шляпе. Был он худ и высок, небольшая бородка и усы придавали ему интеллигентный вид. Впечатление усиливали дымчатые очки, за которыми он прятал свои глаза.
Войдя в бар, мужчина поморщился, с отвращением втянув в себя прокисший отравленный воздух. Какое-то мгновение он стоял у двери под прицельными взглядами интересующихся , а затем, неторопливо пройдя к стойке, взял кружку пива и отошёл к окну. Некоторое время за ним следили: мент – не мент, стукач – не стукач?- но поскольку он был занят лишь своей кружкой, вскоре потеряли к нему интерес.
Мужчина же, защищённый своими «зеркалками», между тем, видел всё, что желал увидеть. Словно нехотя, он время от времени окидывал зал, переводя напряжённый и ищущий взгляд с одного занятого столика на другой. Наконец его губы непроизвольно дрогнули, и короткая усмешка оживила лицо.
Трое выпивох за столом , уставленном бутылками и кружками, громко и запальчиво толковали о чём-то. Особенно напрягался востроносый, шепелявый парень, весь усыпанный крупными коричневыми веснушками, словно пёстрое сорочье яйцо. Его жесты и речь, и особая, вызывающе небрежная осанка выдавали в нём субъекта, знакомого с тюрьмой.
Незнакомец в очках, допив свою кружку, возвратился к стойке и потребовал следующую. Затем подошёл к одному из столов, расположенных по соседству со столиком троицы. На него покосились, но недовольства не выказали, потеснившись и освободив небольшое местечко. Теперь очкарик мог легко слышать всё, о чём говорилось за его спиной. Судя по разговору, беседовали «челноки», обсуждавшие друг с другом свои проблемы.
-… а на этих таможнях вообще озверели,- распинался один из них, дополняя каждое очередное слово матом.- Грабят наши, грабят белорусы, грабят хохлы, грабят молдаване! Что ни вахта – сплошные бандитские кланы! И в казну государственную шиш что идёт! Подъезжаешь на автобусе – плати, чтобы пропустили, попадаешь на досмотр – опять плати! Ни законов, ни контроля над этими падлами, всё им отдано на откуп, как частные лавочки. Нам в последний раз в Бресте разгон устроили. Там одна сука рыжая, уже вся в бриллиантах, обнаглела до того, что на людей вообще не смотрит.
-Это в скупку… это в скупку… это туда же! Разрешаю бутылку водки и блок сигарет. А остальные товары вывозу не подлежат.
А у меня три тюка под завязку затарены! И товар не белорусский, а наш, отечественный. Ну, уж тут я взвился. Ах, ты, курва зажравшаяся! Год назад наволочке дарёной была рада, а теперь уже и долларами не берёшь? А я что, эти вещи у кого-то украл? Я их горбом заработал вот этими мозолями! Да я сейчас твои перстни тебе в глотку вобью… в хрен, в породу, во всю вашу паскудщину!.. Ну, она перепугалась. Привыкла, что все лебезят, унижаются, суют… Завопила, задрыгалась, будто её режут, и бегом к ментам. Те меня прихватили, а я ору, отбиваясь. Дескать, псы отделившиеся, недолго вам гулять! Ведь вернётесь в Союз, никуда не денетесь, подохнете  без нас! А уж там мы с вас спросим за всех и за всё! А ту суку, кричу, найду и грохну! Год у вас проживу, а с ней рассчитаюсь! Ну, менты и погранцы видят, дело серьёзное. Если шлёпнуть меня, так международный скандал. Наших много на таможне, они всё секут. Да и рыжая гнида перепугана насмерть, знает, что русские слов на ветер не бросают.
-Ладно,- начала юлить.- Давайте пропустим. В виде исключения, ради дружбы народов!
«Ух, тварь, думаю,- всё равно я до тебя доберусь. Возвращусь из Варшавы и найду гадюку!»
Короче, выпустили нас. А на той стороне ляхи начали куражиться. Залетает в автобус пьяный мудак и орёт:
-Никуда не пускам! Поворачивайте обратно, вашу мать и пся крев!
Суём ему баксы, а он ни в какую . Наконец разомлел:  «Русскую девку хочу! Вот любую из них! Эту или эту!»
Ну, не пакостная морда? Не общий беспредел?  Почему эти подонки всё творят безнаказанно, издеваясь и наживаясь на горе людском? Если б я ещё работал, если б меня не сократили, разве занялся бы я этой сраной коммерцией? Ну, ладно, это у них. А у нас не то же самое? Наши же русаки лютуют вовсю. На дорогах, на базарах. на вокзалах, в гостиницах… Помню, идёт как-то женщина с двумя баулами, а за ней трое субчиков, почти вплотную. Чем-то ткнули её в бок, она «О-ой!» - и с копыт. Двое её под руки… ведут к скамейке. А третий сумки в руки и спокойно ушёл.
-Это щё!- неожиданно перебил рассказчика востроносый.- Нас вообще под Смоленском с автоматами курочили. Обогнали на двух «Волгах», заскочили… все в масках… и давай шерстить. Миллионов шесть за один присест сняли! Кольца, серьги, кулоны с баб посдёргивали.  И у нас, что везли… Видаки, кассетники… Я ору: «Щё ж вы творите? Мы ведь тоже «законные»!» А один меня калашниковым по шее хрясть! Я и выпал из действия, в момент отключения…Через несколько километров пост ГАИ. Мы выскакиваем: «Караул! Обокрали! Ограбили!» Ну, гаишники сочувствуют, руками разводят: ничего, мол, не видели, никто тут не проезжал. А я гляжу: одна из этих «Волг» у ихней будки стоит, ещё горяченькая… Вот тебе и секрет! Так что дальше орать уже не было смысла. Потому как догонят и всех порешат. На хрена им потерпевшие и свидетели? Потому я теперь с заграницей  покончил. Туда едешь, а вернёшься ли назад, кто знает?
-Да.
-М- да, - повздыхали собеседники, вновь берясь за недопитые кружки.
Несколько минут за столом было тихо. Затем кто-то простонал:
-Ой, ой, приспичило! Надо сбегать, не то мочевуха лопнет!
-Ну и я за компанию,- поддержал его приятель.- А ты, Гвоздь, чего сидишь? Или терпишь покуда?
 -Терплю, терплю,- отмахнулся востроносый.- Вы сходите, а ещё посижу.
Гражданин в очках повернулся к соседям и, увидев, что за столиком остался лишь веснущатый, прихватил свою кружку и подсел к нему. Тот сидел, РАЗДУМЧИВО СКЛОНИВ ГОЛОВУ, и сопел обиженно и громко. Неожиданно чья-то крупная рука возникла у него перед глазами. А на ней, ниже большого пальца, была вытатуирована небольшая синяя роза с длинным стеблем, напоминающим молнию.   Этот символ был отлично знаком востроносому, потому что у него самого на запястье синел точно такой же. Несколько мгновений он ошеломлённо всматривался в него, а затем, встрепенувшись, взглянул на очкарика. 
-Ё-моё… не может быть,- потрясённо прошептал он.- Лёха! Че-е-ред! Откуда?
-Ти-ихо!- так же шёпотом оборвал его Черед.- Не части! А поднимайся и топай за мной! 
-Ку…куда?- явно обеспокоился востроносый. Но мгновенно осознав, что вопрос задал дурацкий , обречённо поднялся и пошёл за очкариком. 
Двое вернувшихся его приятелей столкнулись с ним уже в дверях.
-Что, Федяй, прихватило? Ну, беги,  да возвращайся, потолкуем ещё.   
Востроносый что-то невразумительно буркнул и , натянув на лоб измятую чёрную кепку, выскочил на улицу.
Черед ждал его возле тех же ящиков, беспокойно поглядывая по сторонам. И когда «челнок» приблизился, он схватил его за отвороты бежевого «пуховика» и, с силой притянув к себе, усмехнулся недобро.   
-Ну, здорово, Гвоздяра! Долго ж я тебя искал. А ты, вижу, устроился недурно. По загранкам раскатываешь, фраеришек дуришь . Как тебе удаётся с твоими-то ксивами?       
-Да я по старому паспорту. Он ведь чист. А смотался пару раз так, для интереса. Хотел лохов пограбить, да неудачно. Ну а ты-то откуда? Ты же вроде на киче…
-Был да сплыл,- усмехнулся Черед.- Мне помилование вышло… от меня самого! Так что срочно ищи хату и бабу наваристую. А не то… ты меня знаешь, я тебя самого… по старой памяти…
-Да ты что, ты что?- замахал руками Гвоздь.- Совсем там озверел? На своих кидаешься. Есть свободные чувихи, устроим. И пидоры есть. Как чего пожелаешь…Только ты вроде в розыске? Или как? Не пойму.
-А тебе и не надо. Ты мне должен, и я прикатил за должком. А уж как ты его выплатишь, мы решим. Лишь хочу предупредить, что о моей поездке к тебе знают все, кому положено. Так что, если продашь, тебя отыщут. И уж спрос будет, сам понимаешь, какой. На сей раз одной задницей не отделаешься.
-Да ты щё меня за падлу держишь?- оскорблёно уставился на него Гвоздь.- Мы ж с тобой с Ураллага навечно повязаны. А то, что опустили меня на зоне, так за дело. Не надо было гнать фуфло, к тому же, своим...Но в душе-то я по-прежнему уркой остался. И я рад тебя видеть, и сделаю всё…
-Ну а коли рад, так поехали. К тебе… или к девкам. Только чтобы поскорее, и чтобы не светиться. А пока будем ехать, ты в уме прикинь, где и как можно взять для начала какой-то ларёчек…

4.
…То, что встречным автомобилем был именно «ЗИЛ», Зимин понял по очертаниям кузова. Он неожиданно вылетел из-за поворота и теперь на бешеной скорости нёсся навстречу его «Волге». На всякий случай Зимин сбросил газ и крепче ухватился за баранку. При встрече с такими ухарями надо держать ухо востро. Он взглянул на спидометр, потом снова на дорогу, и в этот миг два внезапно вспыхнувших прожектора, два взрыва, два огненных смерча ослепили его. Пытаясь избежать столкновения, Зимин круто вывернул вправо, но «ЗИЛ» тяжёлым кузовом всё- таки ударил в борт лимузина. Теряя сознание, Зимин успел понять, что «Волга» сползает в кювет, и, собрав последние силы, нажал на тормоз. Это его спасло. Однако он уже не видел, как самосвал, не удержавшись на шоссе, свернул к обрыву и. перевернувшись, с грохотом полетел вниз.
Огромный дымный факел осветил старую кошару, испуганных овец, с блеянием мечущихся в загоне, и тревожное лицо пастуха, спешащего к месту несчастья. Подбежав к горящей машине, пастух понял, что его помощь здесь не нужна, и, задыхаясь, вскарабкался на шоссе, где уже мелькали огни и слышались возбуждённые голоса. Отдуваясь и сжав палку в руке, он смотрел, как два автоинспектора при свете автомобильных фар измеряют следы торможения, как люди в белых халатах укладывают на носилки водителя, вытащенного из покалеченной «Волги», как несколько шоферов, подъехавших с разных сторон, обсуждают происшествие, со страхом и любопытством глядя вниз, где догорал разбитый самосвал. Подойдя поближе, пастух услышал, как один из милиционеров, просматривая бумаги пострадавшего, спросил у врача:
-Живой?
-Без сознания,- ответил тот.- Беглый осмотр ничего не дал. Но, кажется, сотрясение мозга и перелом… - Он взял переданные ему документы, заглянул в них:- Зимин Сергей Николаевич… корреспондент. Не повезло парню.
Кивнув автоинспектору, врач спрятал документы в карман и направился к своему «Рафику».
-Значит, так,- крикнул он уже оттуда.- Если что, адрес известный. Волжанск, вторая хирургия!
-Езжай,- ворчливо сказал лейтенант.- С человеком беда, а он разглагольствует тут. Тоже мне, медицина!
Он подошёл к краю шоссе и с сожалением посмотрел вниз. Водители, столпившиеся за его спиной, шумно дышали. Инспектор обернулся. по привычке втянул в себя воздух, принюхиваясь, не несёт ли от кого-то из них спиртным, покачал головой и, что-то бормоча про себя, стал спускаться по откосу.
--Ку-уда?- остановил он полезших за ним шоферов.- Вам что, граждане, делать нечего? А ну скорее проезжайте! Не мешайте работать!
Влажная глина и прошлогодняя трава осыпались у него под сапогами.
Пастух проводил взглядом «скорую», вздохнул и тоже поплёлся вниз. Прикрикнув на собак, с воем бросившихся к милиционеру, он опёрся на посох и долго стоял так, думая о бренности бытия. Вывел его из этого состояния удивлённый голос инспектора:
-А водителя-то нет!
-Как?- недоуменно спросил пастух, подходя и заглядывая в сплющенную кабину.- Разве он… не там?
-В том-то и дело, отец!- присвистнул лейтенант.- Прямо как в детективе… «Летучий Голландец»! Ты вот что… побудь пока здесь и никого из посторонних не подпускай. Если что – на милицию ссылайся. А я в город смотаюсь, чтоб прислали собаку. Дело уж больно тёмное, чем чёрт не шутит.
Он снова покачал головой, хмыкнул и, подсвечивая себе под ногами фонариком, торопливо полез на шоссе…

... О том, что «ЗИЛ» под номером 39-76, принадлежащий акционерному обществу «Железобетон», угнан с места стоянки, в городском отделе милиции уже знали. Приняв сообщение, дежурный по городу известил об этом ГАИ, и по всем постам автоинспекции объявили тревогу. Тревога продолжалась недолго, так как самосвал обнаружился. Но свидетельство инспектора Воронова о том, что похититель исчез, привело в движение новые звенья милицейской цепи.
Через несколько минут оперативная группа в составе инспектора угро капитана Доценко, эксперта Демениной, проводника служебной собаки старшины Тулина и  присоединившегося к ним Воронова выехала на место происшествия.
У покалеченной, завалившейся набок «Волги» сидел в коляске мотоцикла краснощёкий сержант- гаишник. Увидев «Жигули», он вскочил, оправил куртку и подбежал к вышедшим из машины офицерам.
-Младший сержант Неделин. Докладываю. На месте происшествия никаких дополнительных происшествий не произошло. За время дежурства ничего подозрительного не заметил.
-Ладно,- махнул рукой Доценко и вслед за  Вороновым и Демениной  стал спускаться по откосу.
Пастух встретил их кивком головы и отошёл в сторону, чтобы не мешать занятым людям.
-Значит, говоришь, нет водителя?- спросил Доценко Воронова и, тяжело наклонившись, заглянул в кабину.- Так-таки и нет?
-Как видите,- развёл руками лейтенант.
-А и впрямь нет!- согласился Доценко.- Дотошный, видать, разбойничек. Не иначе как на ходу выпрыгнул. Теперь гадай: покушение это, или несчастный случай? С одной стороны – угон, с другой – корреспондент. А убийств заказных по всей стране сколько?
Капитан рассуждал задумчиво, неторопливо. А старший лейтенант Деменина внимательно осмотрела самосвал со всех сторон и сфотографировала его с разных позиций.
-Нет пока ничего,- сказала она.- Ни следов, ни зацепочки.
Солнце готовилось выйти из-за горизонта, по утрам оно обязательно показывалось миру, но сейчас, словно по команде, спряталось в наползающих тяжёлых тучах, наполненных холодной и мелкой нудной моросью.
Доценко посмотрел на старшину. Тот кивнул, и они снова выбрались на дорогу.
-Ищи, Данга, ищи,- шептал Тулин, почти роя носом землю рядом с  собакой, в надежде обнаружить хоть какой-нибудь след.
Но Данга только жалобно повизгивала и вертела мордой, словно не понимая, чего от неё хотят.
-Переживает,- вздохнул старшина.- Натоптано вон сколько! Попробуй, уличи. Была бы хоть какая-то тряпка, она сразу бы унюхала, а так…
-Что «так»?- рассердился капитан. - Не может быть, чтобы не было. Не призрак же он!
-Вот и я говорю,- поддержал его Воронов.- Как-никак, а «Летучих Голландцев» давно переловили.
-Точно,- согласился Доценко.- Должен быть след. И где-то в радиусе падения, как я понимаю. Иначе потом ему прыгать было уже нельзя. Здесь и будем искать. Согласно теории вероятности.
-Ох, и продвинутый вы, капитан,- улыбнулась Деменина, заправляя под шапку выбившуюся прядь волос.- С вами на задании – одно удовольствие. Прямо комиссар Мегрэ.
-А что?- молодцевато выпрямился Доценко.- Я все дочкины учебники вслед за ней проштудировал. Она у меня филфак окончила. Грешно отставать.
-Конечно,- насмешливо согласилась Деменина.- И если б не ваши теории, мы ничего бы не нашли. А так – глядите!
 Она протянула руку, и в мареве рассвета, метрах в семи от себя, на откосе, Доценко явственно увидел вмятины от чьих-то недавно скользивших тут каблуков.
-Не твои ли?- поинтересовался у Воронова Доценко.- Может, ты тут спускался?
-Никак нет,- помотал головой лейтенант.- Мы вот там… я и пастух. А сюда даже не приближались. Да и темно же ведь было.
-Значит, это преступник,- безапелляционно констатировала Деменина.- Вот здесь он выпрыгнул, там упал, покатился… и так далее. Посылайте собаку!
-Вашими устами да мёд пить,- проворчал Доценко, огорчённый тем, что след предполагаемого угонщика обнаружил не он, а эта худощавая, маленькая женщина.- Тулин, пошли! А вы, товарищ эксперт, не забудьте с этих выемок слепочки снять.
-Как можно,- продолжая иронизировать, козырнула Деменина.- Желаю вам удачного поиска. Форвертс!
-Чего, чего?- не понял Доценко.- Что ещё за форвертс?
-Вперёд, говорю. Это же немецкий . Разве не изучали?- Деменина наивно поморгала глазами.
-Изучал когда-то… в школе. Но шуточки ваши, Анна Дмитриевна, оставляют желать лучшего.
Доценко махнул рукой и, массивный, грузный, тяжело побежал вслед за Тулиным.
-Иван Тимофеевич, не сердитесь,- виновато и просительно закричала вслед Деменина.- Я ведь не всерьёз!- Она прикусила губу и растерянно развела руки в сторону.- Не надо обижаться!
-То-то и оно,- ворчал Доценко, на ходу расстёгивая кобуру.- Вам подковырочки, шуточки, а старикам обидно. Двадцать лет в угрозыске, это вам не НТО, милая барышня…
Он ворчал и бежал, обливаясь потом и поминутно хватаясь за грудь. Тулин, оглядываясь, махал ему рукой, предлагая вернуться обратно, но капитан, делая вид,  что не замечает его знаков, упрямо продолжал  бег. Они миновали холм с раскинувшейся на нём голой рощицей, потом ещё один, и капитан готов уже был просить пощады, как вдруг услышал заливистый лай Данги и крики Тулина. Он, насколько сумел, прибавил ходу , спустился в лощину, и тут, у края свежевспаханного поля, увидел узкую просёлочную дорогу и старшину с  собакой, стоявших возле лежащего на земле человека.
-Взяли,- радостно прохрипел Доценко.- Не ушёл…- Он вытер вспотевшее лицо и шею, запихнул пистолет в кобуру.- Он?
-Не думаю,- мрачно ответил Тулин.- Скорее тракторист. Смотрите…
Старшина поморщился, охнул, прихрамывая, отступил в сторону, и Доценко увидел, что на земле лежит юноша, почти мальчик, в старой замасленной телогрейке и стоптанных кирзовых сапогах. Глаза его были изумлённо раскрыты, а под левым виском растеклась чёрная загустевшая лужа крови.
-Ах ты, господи, какой молодой,- прошептал Доценко, переводя взгляд с убитого на тяжёлый железный прут, валяющийся рядом.- Ах, ты ж, волк проклятый! Вурдалак!- закричал он, имея в виду того, кто совершил это убийство.- Всё равно не уйдёшь, под землёй отыщем!
Он осторожно поднял с земли окровавленную, с прилипшими к ней светлыми волосками монтировку и завернул её в вытащенную из планшетки газету.
-Тракторист, говоришь? Значит, тот на тракторе ушёл?- повернулся он к Тулину.
-Думаю, что так… Вот следы… к шоссейке ведут. А я бежать не могу. Ногу подвернул.
-Что же делать?- заволновался капитан.- Его,- он кивнул на убитого,- нельзя так оставлять. Ты вот что… подежурь пока здесь. А я людей пришлю.
-Но, товарищ капитан…
-В чём дело? Никаких «но»! Тут убийство, а ты… Выполняйте приказ!
-Слушаюсь,- Тулин хмуро опустил голову.- Только, Иван Тимофеевич, я мёртвых боюсь.
-Тоже мне милиционер,- с укоризной взглянул на него Доценко.- Ты живых бойся! Они – непредсказуемы… Ну, да ладно. Первую машину поймаю и к тебе…
Минут через десять он выбрался к шоссе и тут, у самой обочины, увидел одиноко стоящий трактор «Беларусь-5» с прицепленным к нему культиватором.
-Ушёл,- заскрипел зубами капитан.- Ушёл… Где же мы теперь искать его будем?
Он выбежал на дорогу и взмахом руки остановил первый попавшийся грузовик. Коротко объяснив шофёру суть дела, направил его к Тулину, а сам влез в проезжавший мимо рейсовый автобусик и поехал к месту аварии, где его с нетерпением ждали дежурившие у рации старший лейтенант Деменина, лейтенант Воронов и приехавший следователь прокуратуры Зиновьев… 

     5.
В эту  ночь Вадим Васильевич Ветров спать не ложился. Мало того, что на дежурство он пришёл из-за именинного стола, испортив своим уходом настроение и Даше и гостям, так ко всему и ночь выдалась суматошной. За четыре с половиной часа – шестеро тяжелобольных.
Сначала привезли женщину с ожогами третьей степени из близлежащей деревни. Кто-то поджёг дом, в котором она спала, предварительно подперев дверь и окна деревянными кольями. Пока сбежался народ, пока выламывали дверь, огонь делал своё дело. Женщина была молодая, разведённая, мужики к ней, наверно, похаживали, и кто знает, чья оскорблённая душа задумала и осуществила этот жуткий поджог?
Затем доставили старика с перфорированной язвой желудка. За ним двух аппендицитчиков, товароведа с панкреатитом, и двадцатилетнего студента политехникума, свалившегося с мотоцикла.
Обожжённую Ветров отправил в ожоговый центр, товароведа и аппендицитчиков оставил в палатах до утра, а старика и студента прооперировал сам, по привычке напевая себе что-то под нос. Закончив операции, он намеревался вздремнуть на диване в ординаторской, но тут опять позвонили из приёмного покоя и сказали, что привезли ещё одного раненого – из аварии.
Вадим Васильевич пригладил  узкие щегольские усики, почесал рано поседевшие виски, что делал только в минуты критические, затем отослал обратно сестру Милу, принесшую ему подушку и одеяло, накинул на плечи тёмный байковый халат и вышел на улицу.
Ночь была на исходе, но звёзды ещё сияли, и луна казалась золотым мандарином, неожиданно напомнив  об Испании и легендарных кастильских источниках.
-Под тёмно-синим покрывалом, расшитым звёздною пыльцой, луна таинственно скрывала своё лилейное лицо,- неожиданно вспомнил Ветров строфу из своего давнего студенческого опуса, и ускорил шаг, потому что предутренний воздух был довольно свеж.
Больница спала. В парке, возле центрального корпуса, где располагались урология и 1-е хирургическое отделение, время от времени покрикивала ночная птица. Слева, за забором, бессонно вздыхал маслозавод, а возле переезда, в двух кварталах отсюда, шипел маневровый паровозик, и заливались свистки сцепщиков. За больничным парком, оканчивающимся крутым обрывом, плескалась Волга. От неё тянуло терпким запахом свежей воды, влажным песком, водорослями и ещё чем-то необъяснимым, присущим только ночной весенней реке.
В приёмном покое было светло и уютно. Дежурный врач из неврологии заполнял историю болезни, а пострадавший лежал с закрытыми глазами на деревянном, покрытом простынёй и клеёнкой, топчане, тяжело и прерывисто дыша.
-Подозреваю сотрясение,- заявил невропатолог, увидев хирурга.- А вообще-то картина смазанная.  «Скорая» вообще ничего не говорит. Привезли без сознания, и сейчас без сознания. Я пишу на свой страх и риск, как обычно в таких случая делается…
Ветров поморщился, вспомнив бытовавшую у них в «Пироговке» саркастическую остроту: «Хирург всё может, но ничего не знает. Терапевт всё знает, но ничего не можёт. А невропатолог ничего не знает и ничего не может». Всё это было, конечно, шуткой, но после заключительной тирады невропатолога Вадим Васильевич почувствовал к нему недоверие.
-Вы осмотрели его?
-В общих чертах… Моя функция – приём. А там уж вы сами…
Ветров неодобрительно взглянул на него, такого ухоженного и сонного, и подошёл к раненому. Это был очень бледный молодой человек лет двадцати шести.
«Интеллектуал,- подумал Ветров, вглядываясь в тонкое, с правильными чертами лицо, обрамлённое чёрной вьющейся бородкой и шляхетскими усами.- Актёр или художник. У них сейчас подобное в моде…»
-Заполнили?- спросил он дежурного.
-Да. Пожалуйста,- торопливо ответил тот, протягивая ему карточку.
-Зимин Сергей Николаевич,- прочёл Ветров.- Журналист. Я почти так и думал.
Он наклонился над раненым и стал осторожно пальпировать его живот и грудную клетку. Больной застонал. Ветров насторожился, но рук не отнял, только пальцы его стали как бы совсем невесомыми, а движения замедлены и нежны.
-Возможно, повреждение внутренних органов,- наконец пробормотал он, избегая смотреть на невропатолога.
-Конечно,- обрадовано согласился тот.- Только разве поймёшь – всё впотьмах… Позвольте «историю», я впишу ваш диагноз…
«Какой диагноз?- зло подумал Ветров.- Чего он суетится?»
Он потрогал руки и ноги пострадавшего, пощупал пульс, вывернул веки. Потом сказал санитаркам, почтительно следящим за его действиями:
-Давайте в отделение… Минуточку, я вам помогу!
Невропатолог насмешливо покосился на него: дескать, то же мне, демократ! Но ничего не сказал, а только сладко потянулся и зевнул, показав глубокое розовое нёбо и ровный ряд крепких белых зубов.
Больного переложили с топчана на носилки. Санитарки взялись с одного конца, Ветров с другого и. выйдя из помещения, они заспешили по дорожке к своему 2-му хирургическому, над которым  всё так же висела заметно побледневшая ван - гоговская луна…

 …Очнулся Зимин под утро. Мутным, непонимающим взглядом окинул комнату – белый потолок, белые стены, белое окно. Пот струился по вискам, щекоча щёки и шею. Зимин хотел утереть его, но, пошевелив руками, понял, что они ему не принадлежат. Одна из них была загипсована, а в вене второй торчала длинная блестящая игла, продолженная резиновой трубкой, и по этой трубке из поставленной и укреплённой вверх дном бутылки капала в него серебристо-прозрачная жидкость.
Молодая симпатичная медсестра в белом халате со шприцем в руке стояла возле кровати. Зимин попытался улыбнуться, но улыбка получилась беспомощной, однако сестра обрадовалась ей и произнесла высоким грудным голосом:
-Ну, вот мы и очнулись. Вот и слава Богу!
-А что случилось?- тяжело ворочая странно разбухшим, немеющим от анестезии языком, спросил Зимин.- Почему я здесь?
-Авария,- коротко ответила девушка, и вышла из комнаты.
-Авария…
Зимин попробовал вспомнить, что произошло, но голова была словно набита железом, и его терпкий привкус неприятно и остро держался во рту. Зимин почти физически чувствовал, как работает мозг. Ему казалось, что тяжёлый серый спрут в его черепе шевелит извилинами – щупальцами, пытаясь схватить ускользающую мысль. Наконец в памяти мелькнул силуэт самосвала… его включённые фары… протяжный визг тормозов… И в ту же минуту голова его закружилась , и он как будто стремглав полетел в глубокий омут, сквозь полубеспамятство ощущая бесполезность и стремительность полёта. Полёт этот продолжался часы или секунды, он, наверное, был опасен, потому что, когда Зимин очнулся, над ним вновь стояла та же сестра и глядела на него тревожно и жалобно…

... Капитан Доценко сидел за столом в кабинете, обдумывая, как сформулировать заголовок нового «дела». Папка с развязанными тесёмками лежала перед ним, и в ней уже было подшито несколько бумаг с описанием угона машины, аварии на шоссе и убийстве Василия Минкова – учащегося сельского профтехучилища из пригородного совхоза «Вересково».
Капитан обмакнул перо в чернильницу (авторучки не любил), стряхнул лишнюю каплю и вновь застыл над листом бумаги. Наконец, так и не подыскав достойной формулировки ( в голосе вертелось «Дело о вурдалаке»), вздохнул и аккуратно каллиграфическим почерком вывел на папке:
«ДЕЛО № 144
      Начато 17 апреля сего года.
                Окончено……………………»
Он подчеркнул «окончено» жирной чертой, бросил ручку на подставку и вылез из-за стола. Кабинет был маленький, а Доценко большой и грузный. Поэтому, едва сделав шаг, он сразу же очутился у окна. Отодвинув занавеску, долго смотрел на улицу, думая о том, что преступник, может быть, находится где-то рядом, среди этих людей, а он, опытный сыщик, призванный задержать и обезвредить его, ничего пока не может предпринять.
Данных об убийце не было никаких, кроме почти смазанных отпечатков пальцев на штурвале  «Беларуси» и на монтировке. Да и эти данные ещё расшифровываются и сличаются с данными, имеющимися в архиве. Кому принадлежат эти отпечатки пальцев? Кому?
Капитан перебрал в уме всех известных ему уголовников, которыми занимался в разное время, но к определённому выводу не пришёл. Очень уж серьёзное было преступление, и среди местной шпаны, по его мнению, не находилось никого, кто бы решился на это. Хотя времена меняются, преступники матереют, постоянно пополняя свои ряды. И всё же на подобную подлость мог отважиться не новичок, а действительно матёрый волчище, обложенный со всех сторон. Бежать ему, видимо, было надо, уйти от кого-то, вот он угон и совершил. А когда на «Волгу» налетел, вообще обезумел. Понял, что милиция у него на хвосте повиснет. Оттого и на убийство пошёл.
Доценко представил себе, как перед работающим трактористом возник из темноты неизвестный тип и потребовал подвезти его к шоссе. А когда тот отказался, озверевший бандит выволок его из кабины и бестрепетно убил. Картина эта возникла перед глазами так ярко, что Доценко даже поёжился от её реальности. Тяжело вздохнув, он задёрнул шторку и прошёлся от окна к двери. Карта автомобильных и железных дорог области висела на стене. Вон они как перепутаны и переплетены. По какой из них в данный момент едет, или идёт преступник?
«Что ж, хочешь, не хочешь, а по-прежнему надежда пока только на экспертов…»
Доценко потянулся к телефону, но в дверь постучали, и в кабинет с виноватым и ищущим выражением лица вошла Деменина.
«Ну, надо же?- изумился он про себя.- Словно по- щучьему велению!»
-Что у вас?
-Вот…
Деменина положила на стол перед ним несколько листков бумаги.
-По данным экспертизы смерть наступила мгновенно в результате открытого вдавленного перелома левой височной и теменной костей и кровоизлияния в мозг. Это заключение патологоанатома.
-А отпечатки?
-Увы. Никаких. Ни на монтировке, ни на тракторе. Те же, что обнаружили, пока обрабатываются.
-Так-так-так,- Доценко поцокал языком и бегло просмотрел бумаги.- Прямо фокусник! Вольный сын эфира, будь он проклят! Что же нам теперь делать?
-Ну, мы ещё раз осмотрели  самосвал, и на одной из дверок, той, что сорвана , нашли ещё пальчики. К сожалению, так же смазанные . Однако принадлежащие не водителям «ЗИЛА». Мы проверили обоих сменщиков.  Поэтому можно подозревать лишь угонщика. Я послала запрос.
-Ээээ,- постучал пальцем по столу Доценко.- Пока опять суд да дело – сколько воды утечёт. А у нас времени в обрез. Что ж; Анна Дмитриевна… иду к руководству, вместе будем думать. Спасибо за помощь.
Он открыл дверь, пропустил женщину и, захватив с собой  папку, торопливо вышел вслед за нею.

                6.

Дом Гвоздёвых, стоящий вторым на чётной улице, у перекрёстка Палехской и Московской улиц, ничем особенным от остальных не отличался. Тот же невысокий бревенчатый сруб, те же три окна, выходящие на дорогу, тот же палисад с кустом сирени и привычная скамеечка у калитки напротив колодца с отполированным воротом и намертво прикрученной к цепи замшелой бадьёй. Это была городская окраина, и человек, впервые попадавший сюда, неожиданно расслаблялся  и мягчал душой в умиротворяющей деревенской тишине и покое.
Зимой всюду дружно топились печи – синеватые дымки клубились над каждой избой. А летом во дворах на самодельных мангалах или допотопных керосинках и примусах готовилось нехитрое семейное варево, и над улицей плыли ароматные запахи щей, жареной картошки, а то и мяса, позволяя соседям без труда определять, чем богаты сегодня Зайцевы. Смирновы или Гвоздёвы. Однако в это утра у Гвоздёвых не готовили. Да и сама хозяйка Галина Савельевна отсутствовала по причине появления в доме неведомого квартиранта.
Этот квартирант вошёл в дом бесцеремонно, хозяйку не почтил, не представился, лишь что-то буркнул для приличия и окинул таким недобрым взглядом, что она тихо ахнула и обмерла. Федька, сын, перед ним чуть не стелился, и это ещё больше встревожило женщину. Поэтому, как уже не раз бывало, Галина Савельевна собралась в одночасье, да и уехала от греха подальше на другой конец города к дочери Клавдии – продавщице универмага. Клавдия до сих пор была для неё точно свет в окне. А вот с Федькой нахлебались они позора и горя.
Непутёвым он рос, непутёвым и остался. От солидной Гвоздёвской породы ничего вроде не было в этом пащенке. И отец его покойный, Кирилл Анатольевич, и сама Галина Савельевна были рослы и красивы. Ну и Клавка удалась под стать родителям – от поклонников отбою не было. А Федяшку, несомненно, в роддоме подменили. Потому что не могло у такой распрекрасной пары появиться столь невидное, никчёмное дитя. Кирилл Анатольевич,  мужик самолюбивый, не однажды подступал к супруге с кулаками, выясняя, кто отец этого пятнистого байстрючонка? Та клялась и божилась, волосы на себе рвала и сама не раз терзалась проклятым вопросом: отчего именно в её животворящем лоне вызрел этот востроносый отвратный малец?
Ведь не только в облике, но и в характере огольца ничего фамильного не просматривалось. Сызмальства приворовывал,  хулиганил, и по-мелкому пакостил всем, кому только мог. А когда подрос, вообще от рук отбился, и отцовский ремень его не страшил. Ибо пообещал он после очередной порки, что когда-нибудь в отместку сожжёт весь дом. Дикая угроза возымела действие – на поганое дело юнец был способен. И поэтому, когда его в первый раз посадили, вся семья, да и соседи вздохнули с облегчением. А дальше так и повелось: отсидка за отсидкой, небольшой отгул на воле и – новый срок.
Но в последние два года Фёдор мать не огорчал. И хоть не остепенился и со шпаной знался по-прежнему, оргии бесчинные дома не устраивал, шалашовок не водил, приятелей не приваживал, да и пил, в общем-то, в меру, не теряя себя. И вдруг этот новый друг, неожиданный, страшащий, источающий неясную и грозную опасность. Пройдя прямо с улицы по чистеньким половичкам, он, не снимая ни пальто, ни ботинок, бухнулся на кружевное покрывало материнской постели, осквернив её грязью и едким запахом пота. Федька промолчал, не пикнул даже, и именно в этот миг, холодея сердцем, Галина Савельевна решила бежать из дома.

С той поры прошли сутки. И вот теперь Черед вновь валялся на той же кровати, то и дело, прикладывая к рассечённой скуле тряпку, смоченную в холодной воде и водке. Он лежал почти голый, в одних трусах, а Фёдор, стоя возле него на коленях, смазывал зелёнкой и заклеивал пластырем ссадины и царапины на его ногах.
-Ну и угораздило тебя,- прошепелявил он, пытаясь вести себя непринуждённо, однако, избегая пристально-презрительного взгляда своего непредсказуемого приятеля. И чтоб как-то подольститься и расположить его к себе, добавил убеждённо:- Только это не страшно. Видно, ангел –хранитель тебе помог.
«А то, может, и дьявол!»- подумал он про себя.
-Сам я себя выволок ,- мрачно усмехнулся Черед.- Только как это вышло, тебе не понять.
-Да где уж нам, тупцам?- обиделся Фёдор.- Вы в «законе», вы ухари, а мы так… шантрапа . Но если б я не увёл вчера ментов за собой, они всей бы сворой за тобою кинулись! Я же все тут проходняки и закоулки знаю. Завернул в один двор, за сарай «Вольву» спрятал, а они не щекотнулись и проскочили. А когда спохватились да сделали крюк, там одна только «Вольва», а угонщик – тю-тю! Кстати, знаешь, у кого мы эту тачку угнали? У одного из паханов подпольного бизнеса! Её вместе с мусорами его парни искали, и уж если бы достали нас, то живыми не выпустили бы. Только я там ни пальчиков, ни плевка не оставил, да ещё и японскую магнитолу увёл. Хоть какой-то навар и маленькая память, а то просто обидно… столько сил и впустую.
-Да, действительно впустую,- злобно дёрнулся Алексей.- Но кто ж знал, что в той кассе сторожила сидит? Обычно повсюду их держат снаружи, а тут, надо же, спрятали гада внутри! Да ещё с берданом и свистком милицейским. Как он начал палить, придурок этакий!.. А всё ты виноват. Твоя наводка! Дескать, сам всё оглядывал, сигнализации нет!
-Ну, так не было же её!- вскинул голову Фёдор.
-Её-то не было. А сторож?- вызверился Черед.- Ну, чего замолчал? И крыть-то нечем.
-Так… откуда ж, ё-моё, я мог про него знать?
-А ты что, полный фрайер? Сегодня только родился? У тебя сколько судимостей?
-Ну-у… три.
-«Ну-у… три!»- передразнил его Алексей и сплюнул на пол.- Три отсидки , а ведёшь себя, как лох!.. Ладно, хватит меня мазать… Вали отсюда! А не то я нынче нервный, за себя не ручаюсь!
Черед вскинул было ногу, чтобы отпихнуть Гвоздя, но в последний момент сдержался.
Тот сидел на полу, хлюпая носом и, судя по сосредоточенному выражению лица, явно обдумывал что-то паскудное.
-Эй, Федяй, ты чего?- беспокойно окликнул его Алексей.- Ты чего это прикидываешь? Уж не сдать ли меня хочешь? Так затея плохо кончится. Тогда тебе не жить…
-Да оставь ты меня,- досадливо отмахнулся Гвоздь.- Щё ты мне всё время грозишь? Чего зря пугаешь? Снова трахнуть хочешь? Давай, мне уже не привыкать…Только я раскидываю, на что ещё можно пойти? Всё везде давно схвачено и, конечно, не нами. На воров, на законников тут все плюют! А хозяйничают чурки или рэкетиры. И средь них сплошь спортсмены, или бывшая солдатня… десантники, афганцы. Заправляют же не урки, а неведомо кто. Скорее всего, бывшие партократы. Они же все остались на своих местах! Только масть поменяли и названия контор, а все нити по-прежнему в их руках! Так что, думаю, нам не ларёчников надо сечь, а тех, кто их грабит. Проследим, как дань там возьмут, мешки набьют, и попробуем нагнать их и раскурочить.
-А они вооружены?- напрягся Черед.
-Ну, ещё бы! Только тут уж кто быстрей и ловчей.
-Да-а…- Алексей набросил на себя одеяло, намочил в воде компресс и вновь прижал его к скуле.- Что ж, пожалуй, это дело. Красть по- мелкому – лишь испытывать судьбу и ничего не иметь. А тут сразу, в момент, можно крупно отовариться и спокойно залечь до следующей ходки.
-Ну а я щё говорю?- оживился Гвоздь, радуясь тому, что он хоть на что-то годен.- Только надо бы ещё кого-то привлечь. Потому что вдвоём нам будет трудновато. У них в каждой машине минимум четверо. Даже если перестрелять всех, нужна пара стволов. Да и то, где уверенность, что всех сразу положишь?
-Ну, одна «пушка» есть,- Алексей, сунув руку под подушку, неторопливо вытащил оттуда тускло блещущий наган. Повертел его на пальце, крутанул барабан.- Жаль, «маслин» маловато. Но, думаю, добудем. А вот где достать – ты мозгуй.
-Да имею я обрез… от отцовской двустволки,- заговорщицки понизив голос, усмехнулся Гвоздь.- В огороде закопан . Надо будет, выну. Только двоим всё же очень рискованно. Мы же с тобой не спецназ, не ОМОН. А тут, если не уменьем, так хотя бы числом. Пара морд ещё потребуется, хотя б для страховки. Есть, я знаю, уроды , готовые на всё.
-А гарантия?- хищно прищурился Черед.- Где гарантия, что потом они нас с тобой не грохнут? Бабки взяты, противники завалены, на хрена им зависеть от каких-то ворюг?
-Хм, об этом я как-то не подумал,- явно растерявшись, пробормотал Фёдор.- А ведь и правда, может быть. Что же делать?
-Искать. Но только нашего брата. Бывших зеков. Ведь, в конце концов, их тоже можно будет убрать. А мне надо беречься, я жить хочу до-олго!.. Кстати, ты говорил про свою  ксивоту. Чистый паспорт, грязный паспорт… А ну-ка, дай глянуть.
 -Для чего?- забеспокоился Гвоздь.
-Да мало ли для чего?- повертел наган Черед.- Ты тащи, покажи. Может. что-то и сварганим.
-Сварганим, сварганим! Да с тебя может статься,- еле слышно, себе под нос, пробурчал Фёдор.- Под меня хочешь сработать? Или что там ещё?
Нехотя поднявшись, он подошёл к старому, источенному древесным жучком буфету и вытащил из верхнего скрипучего ящика два не отличимых друг от друга паспорта.
-Этот выдан до судимостей… сразу по совершеннолетию. Ну а этот на основании справки об освобождении. Я его вообще хотел…
-Молодец, что не сделал. Я ж пока без ксив. А с этим можно поработать. Например, вместо Гвоздёва поставить Гвоздёвской . Или лучше Гвоздёвич… «ич» займёт меньше места. Вот и новая фамилия! Гвоздёвич Алексей. Хотя нет, ты же Фёдор. Ну и Фёдора подправим! Превратим его в Федота… в Федоса, в Федула… Или даже в Федира? А может, в Фадира? Вроде нечто сокращённое.  ФАДИР – федерация демократических рабочих! А чего? Сойдёт запросто. Любая паспортистка без звука проглотит. Помнишь, у нас в зоне торчал Вовка Кот? Так его ж папа с мамой Коминтерном окрестили! А все эти Владлены, Марксэны , Кимы… Так что, пусть будет Фадир. А по отчеству? Кириллович? Нет, давай переделаем, чтоб тебя не подводить. Из Кирилловича в… Корниловича! Очень даже просто. Хлоркой выведем лишнее, а потом своё допишем. Ну а по годам у нас различье небольшое. В общем, эту ксиву я беру. А появится возможность, на другие сменяем. На хрена тебе тоже светиться как Гвоздёву? Сделаем тебя Горбачёвым или Ельциным. Вот менты всполошатся, когда такое увидят! Будут честь отдавать, охрану выделят.
-Тьфу! Типун тебе на язык!- обозлёно взвизгнул Фёдор.- Пусть охрану выделяют нашим врагам!
Только этим и смог поперечить «приятелю». Тот опять, как в колонии, подмял его под себя. И безропотно подчинился и стал шестерить Фёдор, ненавидя дружка и в то же время завидуя его наглости и силе духа. Он-то знал, что у Череда не «заржавеет», оттянуть, взять на горло, запугать тот умел. Вот однажды с одной «заточкой» пошёл на целую кодлу. «Я уверен, что вы меня пришьёте. Но и я вас, пока меня резать будете, парочку без труда завалю!» И стоит, и смеётся. А те струхнули. Потому что в той паре мог оказаться любой. После этого Черед один главенствовал в зоне. И уже даже охрана перед ним заискивала.
«Ну, так как тебе жить теперь, Фёдор Кириллович?- не сводя глаз с невольно притягивающего к себе нагана, задумался Гвоздь.- Заложить этого пса? Или решиться и идти с ним до конца?.. Ладно, время покажет. А пока пусть он куражится . Если всё у нас выгорит, так ведь можно… и его! Ну а там – шито – крыто, ни следов, ни зацепок. Жил когда-то Лёха Черед, а теперь не живёт… Главное, чтобы он ни о чём не догадался. Пресмыкайся, Федяй, стань ему необходимым. И воздастся тебе за все твои страдания…»
-Может, водочки выпьем?- предложил он.- Душа что-то горит, утехи требует. Как ты? А?
-Волоки!- коротко ответил Черед.- И про баб не забудь. Грудастую – сисястую… Я её, паразитку, без перчика съем!..

    7.
В больнице люди быстрее, чем где-либо осваиваются и привыкают друг к другу. Поэтому, когда Сергея после операции перевели из реанимационной в обычную палату, он уже чувствовал себя старожилом. И пока сестра Мила готовила ему капельницу, он успел оглядеть свой очередной временный приют.
Возле стен и у окна стояло ещё четыре кровати, и на одной из них сидел молодой худощавый мужчина с багровым следом давнего ожога на щеке и шее. В руке он держал изящную резную трость и с нескрываемым интересом следил за уверенными действиями процедурной сестры. Пышногрудая, длинноногая Мила, перехватив его взгляд, улыбнулась смущённо.
-Ну что вы так смотрите,  Илья Васильевич? Неужели никогда не видели, как колют?
-Видел, Милочка, видел. Насмотрелся, и самого кололи. Но у вас это так элегантно получается, что и я вам готов подставить свою руку.
-В смысле «предложить»?- лукаво прищурилась девушка, со значением глянув на его обручальное кольцо.- К сожалению, вам прописаны уколы совсем в другое место. И вы утром уже получили своё. Однако если есть желание, могу повторить, думаю, от витаминов вам хуже не станет.
Она ловко всадила иглу в вену Сергея, сняла стягивающий жгут и, велев позвать её, когда кончится физраствор, грациозно и стремительно удалилась.
Худощавый сосед поднялся со своего места и, опираясь на палку, подхромал к Сергею.
-Ну, давай познакомимся,- протянул он руку.- Моя фамилия Милов. Зовут Илья. Ну, а ты? Что с тобой?
-Сергей Зимин…- Сергей свободной рукой пожал протянутую руку, ощущая сколь слабо его пожатие.- Ехал на «Волге», а какой-то дурак. видно, спьяну, врубился на самосвале. Вот теперь распатронили , лишили желчного, да и печень как будто немного ушили. В общем, такие дела! Ничего хорошего.- Он обвёл взглядом просторную палату, пустые койки, и спросил удивлённо:- А мы, что же, здесь одни?
-Ну, вряд ли,- пожал плечами Милов.- Больница переполнена, народу много. Так что, возможно, подселят троих…
И тотчас же, не успел он закончить фразу, как дверь отворилась, и на пороге в сопровождении нянечки показался длинношеий, остриженный наголо старик, похожий на старого сморщенного грифа. Увидев его, Сергей поразился, как много иногда бывает в человеке от зверя или птицы. Едва успев переступить порог и заняв койку, старик начал капризничать и требовать судно.
-Ну что вы, дедуля, вы ж здоровый почти,- засмеялась санитарка.- А туалет у вас напротив…
-Я? Здоровый? Ах, ты!- прямо-таки взбеленился старик, забрызгал слюной, велел позвать дежурного врача и добился своего.
Заплаканная нянька, кляня судьбу, принесла посудину, и дед тут же торжествующе взгромоздился на неё. Женщина сплюнула в сердцах и вышла, столкнувшись в дверях с очередным пациентом. Это был парень лет двадцати с небольшим, чернобровый и кудрявый, словно девушка. Доложив, что его зовут Костей, он осторожно втянул в себя воздух, поморщился и неодобрительно оглядел старика.
-Шофёр я,- сказал он, усаживаясь на койку и пряча в тумбочку бутылку кефира и пакет с продуктами.- Вот наездил себе грыжу, будь она неладна. Иной раз так защемит, что хоть криком кричи. Но теперь я намерен её ликвидировать, как классового врага.
-А ты не езди,- назидательно буркнул старик и, соскочив с посудины, юркнул под одеяло.- Развелось вас, паразитов, спасения нет! Среди белого дня человечков давют!
-А ты что же, пострадавший?- беззлобно усмехнулся Костя.
-Ээээ… ежели б я пострадал, так всю вашу братию в тюрьму упёк бы! Протестующий я! Непримиримый!
-А, вон оно что,- уставился на него шофёр.- Бойкотируешь, значит? Ну-ну, старайся.
-А ты меня не учи! - оскорблёно взвился дедок.- У меня, может, непроходимость и язва проросшая! Я, может, самый больной из вас, а ты мне грыжей своей голову морочишь!
-Тю-ю!- изумился Константин, изумлённо глядя на старика.- Ну, даёт…- Он перевёл взгляд на Милова.- Как вы с ним тут обретаетесь? Ведь он же… того!
-Да его только что привели,- улыбнулся Милов.- И это он, наверное, с непривычки. Пугается незнакомых, вот и бузит. Страхуется.
-Оно и видно. Только если будет слишком много выступать, я его к порядку приведу. Мне что, я в детдоме воспитывался. Слышь , дед, будешь много позволять , так я тебе твой горшок на голову надену. Станешь рыцарем Дон- Кихотом Ламанчским. Слыхал про такого?
-Бу-бу-бу,- опасливо пробурчал старик и, соскользнув с посудины, юркнул под одеяло.
-Ну а ты с чем?- обратился Константин к Зимину.
Однако ответить Сергей не успел, потому что в палату вошёл новый больной.
-Здрасьте,- сказал он, оглядев палату и, увидев свободную койку, направился к ней. Разложив в тумбочке принесённые с  собой припасы, громко шмыгнул носом и полез закрывать открытую форточку.- Моя фамилия Пруткин. Михаил Юрьевич,- наконец представился он.- Я из Богородского. У меня холецистит и я ужасно боюсь сквозняков.
-Потрясающая информация,- засмеялся Костя и снова распахнул бесцеремонно закрытую Пруткиным форточку.- Мы все люди болезные и нам нужен воздух. А поскольку сосед наш,- он кивнул на старика,- злостно лишает нас кислорода, то он необходим нам вдвойне. Если же вас не устраивает такая установка, перебирайтесь в другую палату. В дополнение сообщаю, что моя фамилия Фролов. Константин Георгиевич. Имею разряд по боксу, грыжу и расшатанную нервную систему.
Он заговорщицки оглянулся на Сергея, подмигнул ему и упал на кровать, задрав ноги на спинку.
Холециститчик недовольно засопел, грустно посмотрел на открытую форточку, застегнул пижаму, поднял воротник и бережно укутал горло казённым вафельным полотенцем.
-Вы,наверное, певец?- участливо спросил Зимин, глядя на растерявшегося больного.
-Ну, что вы,- польщёно, улыбнулся тот, тут же заподозрив в Сергее интеллигентного и сочувствующего человека.- Я труженик кооперации. А сквозняки… это же общий бич! Вы, как человек образованный,- с некоторым сомнением произнёс он, словно не доверяя первому впечатлению.- Как человек образованный,- уже более уверенно добавил он и бросил укоризненный взгляд на явно необразованного боксёра.- Вы меня поймёте. Грипп! Всемирная эпидемия! Гонконг! Бразилия! Дело часто кончается летальным исходом! Так что если я себя не поберегу, кто меня побережёт? Я вот лежал в областной больнице, так они там все сумасшедшие! Они открывают окна и выгоняют ходячих больных на зарядку! Вроде  кроме этого мне делать нечего. Сестра устроила меня в ту клинику через профессора Седлецкого. Так они вместо того, чтобы лечить и облегчать страдания, прописали физкультуру. И ещё говорят, диета! А какая может быть диета, если я всё время голодный? У меня отрыжка, как у зверя. Вы не верите? Увидите. Стоит мне что-то съесть, как я начинаю страдать. Словно алкоголик. Моя жена терпеть меня не может. А что я могу поделать?
-Меньше жрать!- убеждённо сказал Костя, разминая в пальцах сигарету.
-Ка-ак?- с почти суеверным ужасом спросил Михаил Юрьевич, не обращая внимания на грубый выпад.- Вы собираетесь здесь курить?
-А что?- уставился на него шофёр.
-Но тут же больница! Вы должны думать о других!
-А чего о них думать? Пусть сами о себе думают. Если я себя не поберегу, кто меня побережёт?- зло скопировал он собеседника.- Давайте закроем окна, накурим, наделаем,- он сбросил ноги со спинки кровати и поднялся, морщась от боли.- Не устраивайте трагедий! И не лезьте со своим уставом в чужой монастырь. Извините, пожалуйста,- обратился он к Милову и Зимину.- Но до меня это не доходит!
Он зыркнул на выглядывающего из-под одеяла старика, на смиренно умолкшего кооператора, и вышел из палаты.
-Уголовник!- убеждённо прошептал ему вслед  Пруткин.- Сразу видно, не наш человек!
-Ну почему же,- примирительно сказал Милов.- Просто вы не поняли друг друга. Оба больные, вспыльчивые. Помиритесь ещё.
-Никогда!- гордо бросил Михаил Юрьевич и, достав из кармана пижамы кусочек ваты, заткнул себе уши.- Я приехал сюда лечиться, а не слушать угрозы. Может, мне попроситься в другую палату?
-В других палатах местов нет,- радостно сообщил старик, осмелевший после ухода шофёра.- Везде забито. Так что прописывайся здесь и не шурши. А не то тебя доктор Родин в первую хирургию загонит. А в первой в основном молодёжь. И они те покажут кузькину мать. Я с ними лежал, знаю.
-Ну, если вы советуете,- раздумчиво протянул Пруткин и, подсев на койку к старику. затараторил:- Как человек образованный, вы меня поймёте. Я лечился в областной клинике, но там все дилетанты. Они не понимают положения. И вместо того, чтобы применять новейшие методы, занимаются физио и психотерапией…
Голос его становился всё глуше, он как бы отдалялся, и Зимин под его неторопливое, спокойное журчание неожиданно для себя и остальных заснул. Он уже не слышал, как на каталке привезли ещё одного прооперированного и уложили на свободной кровати.
-Слышь , друг, - уже перед самым вечером разбудил его Костя.- Вставай, в коридоре ужин везут.
Зимин осторожно потянулся, так, чтобы не разошлись швы, осмотрелся вокруг вялыми, припухшими от сна глазами.
-Ещё один?- спросил он Костю.
-Да. Из урологии перевели. Неделю назад под вагонетку попал. Разрыв мочевого пузыря и прочее.
-В сознании?
-Напромедоленный! Ему сестра укол за уколом делает. Измотался, видать.
-Как же его угораздило?
-Да так… Жена приходила, рассказывала. На него напарник нечаянно вагонетку спустил. Его в дверях цеха и прижало. Представляешь, какая колбаса! Часть внутренностей помяло, а кости целы. И желудок не повреждён. Врачи говорят, это чудо какое-то.
Дверь отворилась. В палату вошли раздатчица и санитарка. Принесли вечернюю кашу, молоко и поднос с хлебом. Старик тут же коршуном метнулся с постели и. схватив поднос, стал перебирать тонко нарезанные ломти.
-Вы, папаша, сначала руки помойте,- негромко сказал ему Милов.- А то прямо так… и за хлеб. Вы же не один.
-У меня зубов нет, а вы мне горбушки подсунете,- прошамкал дед и. зацепив ломтей восемь, сиганул к своей тумбочке.
-Ишь, ты,- покрутил головой Костя.- Как валить – так «Нянька, подай горшок!» А как лопать – здоровый позавидует!
«Такие дела,- подумал Зимин.- Общежитие! Непредвиденная проверка на совместимость…»
Есть ему не хотелось. Поэтому, чтобы не распалять аппетит, он опять отвернулся к стене и лежал так, в полудрёме, до тех пор, пока кто-то осторожно не потряс его за плечо.
-Серёжа, к тебе пришли,- услышал он негромкий голос Милова.
«Кто бы это мог?»- подумал Милов и, обернувшись, увидел немолодого и грузного капитана милиции. Этот человек был ему знаком, приходил утром после аварии снимать показания. Но Сергей тогда «плавал» - сознание уходило, и что-то выяснить милиционеру тогда не удалось.
-Слушаю вас,- покорно сказал он, понимая, что офицер явился к нему не ради праздного любопытства.
«Формализм и формальность,- хмыкнул про себя Сергей.- Всё должно быть описано и объяснено. Кто как ехал? Чья вина? Кого наказывать? Но ведь он из угрозыска, а не из ГАИ! Значит, с тем алкашом (Сергей именно так подумал о неизвестном шофёре) тоже что-то произошло? Может быть, покалечился… или погиб?»
Он попробовал вспомнить хоть какую-то деталь, проливающую свет на ночное происшествие, но из памяти вновь вырвался только тёмный, надвигающийся на него силуэт…яростная вспышка фар… удар… сползание…
-Слушаю вас,- тихо повторил он, удобнее устраиваясь на измятых подушках.
-Моя фамилия Доценко,- сказал капитан, усаживаясь на табуретку, стоящую возле тумбочки.- Вы меня, надеюсь, помните?
-Да, вы у меня были. Только, кажется, в тот раз я вам всё рассказал.
-Да нет…- Доценко положил свой планшет на колени.- Вам тогда , если по правде, было не до того. А сейчас, может, удастся дополнить разговор? Деталь.… Или какая-нибудь догадка? Вам не кажется, что это был не случайный наезд? Вероятность покушения… Об этом не думали?
-Да какое покушение?- усмехнулся Зимин.- Кто б со мной сводил счёты? Кому я нужен?
- Журналист!- жёстко выговорил Доценко.- Нынче ваша профессия относится к опасным . Где-то что-то раскрыл, написал… задел… может , кого-то из криминальных структур.  Ну, на вас и наслали! Сейчас это просто.
-Ой, ерунда, какая,- поморщился Сергей.- Я, конечно, писал и кого-то затрагивал, так как курс нашей газеты – социальная справедливость. Понимаю, что кто-то мог быть раздражён и обижен. Но чтоб так… самосвалом давить? Да не проще ли было избрать другой способ? И откуда мог знать водитель «ЗИЛа», что во встречной «Волге» нахожусь именно я? А может, это была чужая машина! И, стало быть, мог пострадать невинный человек. Так что, давайте всё же склоняться к несчастному случаю. Я уверен, что водитель был просто… нетрезв!
-М-да,- причмокнул губами Доценко.- Довод ваш убедителен и неоспорим. И я принял бы его без всяких доказательств. Если бы…
-Что – если бы?- напрягся Зимин.
 Он был просто уверен, что сейчас услышит о смерти. Ну, ещё бы, свалиться с такой крутизны и остаться живым, было просто нереально.
-…если бы мы обнаружили водителя самосвала,- совершенно невыразительно закончил фразу капитан.
-Что-о?- изумлённо уставился на него  Зимин.- Разве там его не было?
-Был…- Доценко вздохнул.- За миг до столкновения. А потом испарился, исчез, успел выпрыгнуть!
Он хотел рассказать про убийство тракториста, про угон «Беларуси», но решил этого не делать. Не стоило тревожить больного человека. Главное было выяснено. И дополнить показания чем-то новым пострадавший не смог. Доценко мысленно представил себя на его месте: пустынная дорога над крутым откосом, крутой поворот и вылетевший из-за него, на полной скорости надвигающийся, слепящий «ЗИЛ». До каких уж тут деталей и размышлений! Успеть бы затормозить , да хоть как-то увернуться.
Он достал из планшета листок бумаги, на котором были записаны первые показания, и вместе с шариковой ручкой протянул Зимину.
-Прочтите и подпишите. В прошлый раз вы не успели.
«Конечно, не успел,- подумал Зимин.- Я ведь просто отключился…»
Он внимательно вчитался в запротоколированное: «… не видел… не знаю… никаких предположений нет…» и размашисто поставил свою подпись.
-Тогда не буду вас больше тревожить. Выздоравливайте.
Доценко захлопнул планшет и поднялся.
-Иван Тимофеевич,- окликнул его Милов.- Вы домой или в отдел?
-Домой, домой. На сегодня, надеюсь, со службой покончено. А ты, видно что-то Алёне своей хочешь передать?
-Да нет, просто поинтересовался. Видок у вас усталый .
-Ну, такая работа,- усмехнулся капитан.- Всё в бегах, в бегах. Лева-то, небось , рассказывал?
-Да, расскажет он, как же. От него дождёшься. «Всё в порядке, нормально, никаких проблем»,- явно передразнивая кого-то, протянул Милов.- Ладно, привет ему передавайте. И вашей Лилии Кирилловне нижайший поклон. Спасибо за пирожки. Алёна приносила.
-Хорошо, передам. Выздоравливайте все!..
-А ты что, с ним знаком?- поинтересовался Сергей, едва лишь капитан покинул палату.
-Ещё бы,- Милов довольно улыбнулся.- Сосед по лестничной клетке. Так что дружим домами. Моя Ленка у его жены чему только не научилась. И торты теперь печёт, и варенье варит…
-А Лёва… это кто? Тоже милиционер?
-Закадычный дружок. Ещё со школы. Мы с ним вместе и в училище, и в Афганистане… А теперь он в милиции. Тоже капитан.
-О-о, так ты служил в Афгане? И долго, если не секрет?
-Почти три года. Всё, что было мне отмерено.
-Значит, ты офицер?
-Старший лейтенант запаса. Десантник. А по должности командир роты.
-Ну, старик,- восторженно воскликнул Зимин и. неловко дёрнувшись, поморщился.- И мне тебя сам Бог послал! Я давно собираю материалы об афганцах. Уже несколько очерков опубликовал. А со временем, надеюсь, получится книга. Так что, будь человеком, поделись пережитым! Вы ведь столько там видели, столько пережили. Кстати, я сам туда просился, но не повезло. Оттрубил свои два года на локаторе под Одессой. Ну, так как? Договорились?
-А ты, значит, журналист?».
-Да. Собкор «Юности Приволжья». Не выписываешь?
-Читаю. Жена приносит. Значит, это ты – Зимин? Материалы о вымогателях… мафиозных разборках?
-Ну, не только мои. Ведь пишут многие. Хотя пресс-служба УВД мне не отказывает.
Сергей умолк, огляделся. Остальные болящие напряжённо прислуживались к разговору. Он  втянул голову в плечи. смущённо поёжился.
-Ладно, потом договорим. Тебе долго ещё лежать?
-Да с недельку придётся. Ветров раньше не выпустит.
-Доктор Ветров и твой врач? Он меня оперировал. В него, кажется, все сёстры в больнице влюблены.
-Как в больнице, не знаю. А в нашей второй хирургии  точно. Ну, укладываемся, а то начинается обход. На ночное дежурство вышел Боцман!
-Это что же, фамилия такая?
-Да нет, прозвище,- хохотнул Милов.- Родин! Бывший моряк. Весь в русалках и парусниках. На руках, на плечах, на груди наколки. Но не любит, когда их больные разглядывают. И во время обхода велит всем лежать… А вот и он… познакомьтесь.
Дверь палаты открылась, и на пороге в сопровождении сестры появился дежурный врач…
   8.
…Позабыв о дымящейся в руке сигарете. Гвоздь вертелся и вскрикивал от возбуждения:
-…я их высмотрел давно! А сейчас, когда с тобой встретился, всё проверил  опять и убедился в успехе. Миллион можно хапнуть одним урывом! Если, конечно, никто не помешает. Понимаешь, они собирают дань по субботам, сразу всю, что накоплена за неделю. Подъезжают в семь вечера на двух машинах. Неприметные такие… потрёпанные  «Лады». Одна жёлтая, другая бордовая.  И всё время меняются, страхуя друг друга. Объезжают за один раз примерно восемьдесят ларьков. Начинают  с площади от универмага. затем автовокзал, железнодорожный… там повсюду наставлено… и часам к девяти появляются на стоянке у Драмтеатра. Тут их ждёт одна и та же белая «Хонда». Хмырь, который инкассатор,  с мешками ныряет в неё, и все сразу разъезжаются в разные стороны.
Гвоздь умолк и наконец-то вспомнил о сигарете. Стоять больше не мог, был весь как на шарнирах, пританцовывал, шмыгал носом, курил взахлёб . Черед же, напротив, вёл себя спокойно. Был уверен, что в удачно изменённом обличье его не опознает даже родная мать. Та же шляпа, те же бутафорские усы с бородкой. Мог за это время отрастить свои собственные, но, подумав, отказался от этой затеи. Ведь нужно на что-то пойти и бритым, чтобы таким тебя запомнили все, кто может увидеть.  В этот день он впервые появился на людях, играя с  судьбой, словно бы в рулетку. Пожелал удостовериться, что может жить спокойно. Тем более, что и паспорт был почти готов. Оставалось лишь наклеить фотографию, сделанную одним гвоздёвским приятелем.
Они стояли на центральной площади города, возле маленькой часовни, возведённой волжанцами в прошлом веке в память о погибших в 1612 году ополченцах Минина и Пожарского. Справа от часовни тянулись старинные Торговые ряды, слева возвышалось здание универмага, а сзади, архитектурно замыкая площадь, просвечивался насквозь, словно огромный аквариум, арматурно-стеклянный куб Речного вокзала. От него по прямой линии, ведущей к универмагу, выстроилась длинная цепь коммерческих ларьков, однотипно стилизованных под сказочные «теремки» местным акционерным обществом «Железобетон». Центр площади занимал зеленеющий сквер с детскими аттракционами и давно испорченным фонтаном, а вдоль Торговых рядов, теснящихся на взгорье, всё свободное пространство было отдано автомобилистам.
-Продолжай,- сказал Черед, из-за тёмных стёкол очков напряжённо следя за проезжающей мимо милицейской «канарейкой».- Только не торопись, и не брызгай слюной. Ты в запале, понимаю, но старайся без эмоций.
-Значит, так…- Фёдор напоследок глубоко затянулся и швырнул обжегший пальцы окурок под ноги.- Если мы перехватим их после вокзалов, то успех обеспечен на сто процентов! Они обычно возвращаются кратчайшим путём. А там пакгаузы, склады «Вторчермета» и огромный пустырь, вплоть до нового микрорайона. В основном всегда тихо, и людей почти нет. И они там наладились ездить для того, чтобы проверять: не пасут ли, не следит ли кто за ними?
-А какое там расстояние? Отрезок пути?
Ещё раз оглядевшись и не заметив ничего вызывающего тревогу, Черед направился к автостоянке.
-Да почти полкилометра!- рванулся за ним Гвоздь.- Я забыл ещё сказать. Сразу же за пакгаузами начинается глубокий овраг! В него раньше шлак ссыпали, когда были паровозы, а сейчас валят всякий мусор, кому не лень.
Черед хмыкнул довольно, что-то прикидывая в уме.
-Обстановка как будто довольно удобная. Только всё надо увидеть своими глазами. Ты на чём туда ездил?
-Да у меня же мопед! И бинокль отцовский старый.- Но я к ним не приближался, следил с отдаления.
-Для чего? Неужели надеялся напасть?
-Да чёрт его знает,- ощерился Гвоздь.- Просто бзик какой-то был. Эти рыла заворотные… как увижу – завожусь!  Тут не знаешь, где паршивую десятку украсть, а у них из всех карманов бабки сыплются. Все на «тачках», прикинутые, в кабаках – словно «тузы»! А почему бандит должен жить лучше вора? Потому что он в кодле, а я один. Вот поэтому-то одиночек они и презирают. И попробуй  я пойти на них, забьют и задавят. Это в зонах воры их опускают и гнут. Там закон всё же наш, и им, падлам не светит. Но на воле волчары за всё отыгрываются. И я готов их давить без сожаления. А ты чему ухмыляешься?
-Да про закон воровской. Ты, Федюня, давно к нему причастности не имеешь.
-Ну, конечно,- злобно насупился Фёдор.- Нам, опущенным,  вроде бы и жить уже не надо. Но что с того изменилось, что меня опустили? Ведь остался-то всё тем же! И не надо меня каждый раз этим попрекать! Посмотрел бы на тебя в подобной ситуации.
-Ну, я, во-первых, карточного фуфла никогда не допустил бы. А во-вторых, если бы уж пришлось выбирать, то, скорее всего, прыгнул бы в «запретку» и ушёл в другую зону.
-Хо-хо!- язвительно хохотнул Гвоздь.- А то ты не знаешь про лагерную почту! И там бы тебя вскоре достали и наклонили! А не то и подрезали бы, как часто бывает… Впрочем, хватит об этом. И прошу, умоляю, больше никогда не напоминай мне об этом. А не то…
-Что – не то?- набычился Черед.- Подрежешь, удавишь во сне, сдашь ментам? Ладно, брат,  успокойся. Падла буду, ни разу тебе больше не напомню. Извини…веришь мне?
-Да чего уж,- сквозь зубы процедил Фёдор.- Замётано! Давай о деле говорить.
-Ну а если о деле,- Черед пристально взглянул ему в глаза.- Ты сказал, что готов всех мочить, если придётся. Так готов, или нет?
-Смотря как,- помолчав, ответил Фёдор.- Если ножичком или удавкой, наверное, дрогну. А «шмалять» буду запросто , не отворачиваясь.
-Ну, гляди.- Черед усмехнулся нехорошо, зловеще.- Я тебя, корешок, за язык не тянул. А чужая кровь – липкая, от неё не отмыться. И уж если пролил раз, то молись, не молись…
-Ну а ты откуда знаешь? Или сам проливал?
Фёдор странно ухмыльнулся, словно знал какую-то тайну. И глядел испытующе, нагловато, с вызовом. Злость и ненависть к «корешу» кипели в душе.
-Я? – Черед резко подался к нему, как бы намереваясь ударить. Но сумел себя сдержать и ответил спокойно:- А зачем мне чужая? Это же верная «вышка»! Да и не было пока повода её проливать.
«Говори, говори,- не поверил Фёдор.- От тебя ведь «мокрухой» за километр несёт!»
Он вспомнил, как дерзко вёл себя в колонии Черед, как боялись с ним связываться даже авторитетные «паханы» Только зыркнет исподлобья и – мороз по коже, будто выплеснет из глаз что-то тёмное, жуткое. Знающие старики, не раз сидевшие, объясняли: «В нём чужая кровь ярится и выхода требует».
«Так не зря же он сказал: «Молись, не молись». И добавил ещё, что от неё не отмыться,- мрачно думал Гвоздь, плетясь за приятелем и всё больше утверждаясь в своём решении.- Надо, надо его, как он других. Грабанём рэкетиров  и… его тут же, с ними… Потому что и он может так же просчитать. На хрена ему Гвоздь при такой-то добыче?..»
Фёдор снова торопливо достал сигарету, закурил , засопел. Лицо сделал равнодушное, даже глуповатое, чтоб ни мыслей, ни намёка на них Лёха не заметил. Черед быстро обернулся, словно что-то почувствовал, но, поймав отрешённо- дебильный встречный взгляд, усмехнулся и кивнул в сторону автостоянки.
-Подойди, договорись, чтобы нас покатали. По местам «боевой славы» твоих рэкетиров. Да резонно объясни, что мать встречаем… или кого там ещё? Давай, гони!
Фёдор бодро кивнул: всё сейчас организуем. И минуту спустя уже махал призывно от стоящего неподалеку голубого такси.
-Фадир Корнилович! Прошу! Поезд вот-вот прибудет. И автобус, наверное…
Расшатанная дверка такси распахнулась. Алексей неторопливо, стараясь не суетиться, хотя сердце вдруг дрогнуло, словно почувствовав опасность,  плюхнулся на облупившееся заднее сиденье и сунул руку в карман, напряжённо готовый в любую минуту выхватить наган и стрелять… стрелять… стрелять!..

      9.
Хотя приговор доктора  Ветрова  был суров:  «Четверо суток постельный режим и никаких хождений!», Зимин потихоньку его нарушал. Обычно после подобных операций больные поднимались уже на следующий день и, сгибаясь, кряхтя от боли и слабости, неуверенно и неуклюже, словно крабы, делали свои первые разминочные шаги. Но подозрение на сотрясение мозга у Зимина заставило врачей изменить тактику лечения, обеспечивая больному максимальный покой. Однако он уже на третий день осторожно слез со своей кровати и неуверенно прошёлся по палате. Поначалу начинала кружиться голова, поначалу и ноги бессильно подгибались, и он вынужден был останавливаться, садиться, ложиться, чтобы не запнуться и не упасть.
Подходя к окну и глядя на деревья, заново покрывающиеся нарядной листвой, на густую траву и светящиеся в ней золотые соцветья мать-и-мачехи, Сергей замирал, потрясённо сознавая, что при ином исходе столкновения с «ЗИЛом» мог уже не увидеть всего этого великолепия. Радостное состояние возвращения к жизни заставляло его по-новому смотреть на мир и своё обновлённое пребывание в нём.  Неожиданно углубилась острота восприятия, и появился безумный интерес к окружающим. И если раньше это было от случая к случаю, чаще всего по журналистской надобности, то теперь становилось душевной потребностью, помогающей ему в какой-то мере заново осознать и оценить себя.
К сожалению, ни Светлана, сестра Сергея, ни мать Маргарита Михайловна не могли ему не только чем-то помочь, но и даже посидеть у его постели. Обе в эти дни отдыхали в Чехии по путёвке, которую Светка неожиданно выиграла в одной из лотерей. Телефон же в квартире Бориса, брата матери, куда ежедневно звонили медсёстры, постоянно молчал, будто отключённый. Так что Сергею ничего не оставалось, кроме как заниматься собственным здоровьем и по мере возможностей изучать характеры своих соседей. А соседи ему попались просто уникальные.
Оказалось, что старик Савоськин не одинокий бобыль, а обеспеченный домосадовладелец, держащий квартирантов и имеющий кучу взрослых детей. Дети эти, замужние и женатые, целиком зависели от него, потому что каждому из них в отдельности он обещал оставить свой особняк.
-Кто мне больше угодит, то и наследует,- говорил он, куражась, и заставляя детей и внуков, по очереди приходивших в больницу, мыть ему ноги, подавать судно, выносить плевательницу.
-Неужели вам, папаша, не жалко их?- как-то спросил Михаил Юрьевич, видя, что старый кровопийца  довёл до слёз свою младшую дочь.- Ведь родная кровь, как- никак! Я не представляю, чтобы мой папа, или я сам по отношению к своим…
-Ееее,- отмахнулся старец.- Много ты понимаешь. Да они только и ждут, чтобы я издох. Дабы всё себе захапать! Я, может, всю жись на добро положил, а они его враз… Размотают! Раздёргают! На хвинтифлюшки!
-Да-а,- расстроился Зимин.- Философия! Вам бы, Дмитрий Романович, в Южной Африке жить. Там бы вас поняли.
-Ничо. Мне и здесь неплохо,- осклабился старик.- Может, мене той климат не подходит. И вообче…
-А по мне,- подал голос уже прооперированный и помаленьку приходящий в себя Константин.- По мне… был бы у меня такой предок, я б его собственными руками… Слышь, куркуль? Твоё счастье, что дети твои – ангелы, и любят тебя, дурака. Я б тебе дал и курятинки, и сметанки, и яичек всмятку… Надо же, чёрт подери! Молодые помирают, а таких ничто не берёт.-
-Тебя не спросили,- буркнул старик.- Тебе-то какое дело? Вырезали твою килу, так лежи и молчи. Босяк!
-Лежу и молчу,- миролюбиво согласился шофёр.- А встану – никто тебе не поможет. Как ты дома себя ведёшь, не ведаю. Но здесь домострой не разводи!
Он резко дёрнулся, застонал и откинулся на подушку.
-Оставь его,- вмешался в перепалку Милов.- Человеку за семьдесят, уже не перевоспитаешь. Он и так одной ногой в могиле стоит.
-Он? В могиле?- снова взвился шофёр.- Да вы поглядите, как он ест! И недели не прошло после операции, а трескает , что твой боров. И главное – не давится.
-Не твоё ем,- возмутился Савоськин.- Фулюган!
Ссоры, подобные этой, возникали часто, и Зимин относился к ним, как к чему-то необязательному, но неизбежному. Он лежал, философствовал, принимал процедуры, а однажды попросил сестру Милу принести ему блокнот и авторучку. Где-то в глубине души шевелилась надежда, что всё, пережитое в этих стенах, когда-то вернётся к нему и он, на всякий случай, стал записывать для памяти то, что ему удавалось подсмотреть и подслушать.
Так , без прикрас и преувеличений, появились в блокноте  Милов и Костя, и старик, и больной, переведённый из урологии, которого Сергей про себя окрестил «Сектант», и который впоследствии действительно оказался им.  А затем поочерёдно возникли  медсёстры  Аня, Сильва, Лидочка и Екатерина Матвеевна, А так же процедурная сестра Ира, и старшая Мария Фёдоровна – «Громобой», «палач в юбке», как называли её больные. Появилась она во 2-й хирургии недавно и сразу восстановила против себя всех мужчин. Процедуры она вела скрупулёзно, назначения выполняла  с солдатской точностью, и даже клизмы гражданам вгоняла сама, не передоверяя этого ответственного дела сердобольным и покладистым Миле и Лидочке.
Рабочий день в отделении начинался  пятиминутками. Длились они обычно подолгу, и обсуждались на них вопросы самые разные – от назначения процедур больным до проведения общебольничных субботников.
А поскольку жизнь медперсонала была скрыта от посторонних глаз, то Зимин иногда пытался представить себе эти совещания, беря за основу свои редакционные  «летучки».
Уже изучив некоторые характеры, он представлял, как сидят и слушают очередную речь доктора Родина – «Боцмана» - санитарки Валя, с раскрытым в изумлении ртом, и Маша, вялая, безучастная ко всему, в том числе и к словесным вывертам местного Демосфена. Как Мила поочерёдно строит глазки то рисующему чёртиков Ветрову, то синеглазому интерну с неожиданно французской фамилией Деляман. Как неожиданно всхрапывает и просыпается от своего храпа стодвадцатикилограммовая сестра- хозяйка. Как лениво зевает анестезиолог Дынин, стараясь не глядеть на «Боцмана» и привычно размышляя о том, кого в настоящее время пытается увлечь своими увядающими чарами его неугомонная неверная супруга. Как неумело, но в отличие от Родина , всегда по существу выступает главврач отделения Василий Николаевич Батурин.
Доктора и больные не раз интересовались этим блокнотом, но Сергей отшучивался, говоря, что пишет завещание на случай внезапной кончины, и завещание это ни для кого, кроме родственников, интереса не представляет. Однако любопытствующие в это не верили, а доктор Родин отчего-то вообразил, что Зимин готовит сокрушительный фельетон, и стал  необыкновенно приветлив и предупредителен со всеми.
В общем, худо- бедно, а блокнот заполнялся, и записи становились всё более определёнными. Да и здоровье постепенно приходило в норму, хотя голова ещё частенько кружилась, и операционные швы затягивались медленно.
Однажды прикатила редактор Рита Павловна. Привезла цветы, коробку «Птичьего молока» и однотомник Булгакова. Зимин заикнулся о «Волге», как-никак, а машина её личная. Но Рита успокоила.
-Машина в ремонте, на днях заберу. А ты не переживай, твоей вины здесь нет. Давай лучше выздоравливай, да за работу берись!..
Короче, жизнь текла неоднообразно, как выразился однажды, ко всеобщему удивлению, самый молчаливый обитатель Прокоп Лясавый, он же пресловутый «Сектант»
Был он жилист, худ и волосат. Резиновые трубки, торчащие из него, придавали ему вид подопытной обезьянки, а беспощадный аппетит приводил в содрогание даже видавшего виды Савоськина. В дополнение ко всему,  «Сектант» был жаден. Это Сергей понял по тому, как он ел. Если можно было бы, то он, наверное, прятался под одеяло и жрал бы там. 
Вырывая из тумбочки куски мяса или фрукты, он с торопливым чавканьем запихивал их в себя , давился, кашлял и старался не смотреть по сторонам,  Он до того навострился в своём умении хватать не глядя и глотать не жуя, что старик, на что уж был не промах, но и он, наблюдая за Лясавым, качал головой и, придерживая рукой свою выпадающую вставную челюсть, восторженно шамкал:
-Шнайпер! Ей -ей, шнайпер!
При этом самым удивительным было то, что зубы «Сектанта» лязгали, как у голодной собаки. Это было так необычно, что вся палата  с нетерпением ждала, когда Прокоп примется за еду. «Представление» начиналось, зрители балдели от восхищенья, а Лясавый, видя это, и, наверное, боясь, что у него попросят, приходил в неистовство и щёлкал зубами ещё торопливей  и яростнее.
По приёмным дням к нему, как и к другим больным, приходили родственники. Все эти были люди благообразные. Благочинность разливалась на их неподвижных лицах, в большинстве своём не отмеченных ни мыслью, ни живостью духа. Мужчины, как один, были бородатые, а женщины плоскогруды и жеманны: выжидающе поджатые губы и низко повязанные платки скрывали женственность, не придавая этим бедным существам ни обаяния, ни красоты.
Однако больше всех остальных обитателей палаты Сергея интересовал Илья Милов. Было в этом спокойном, рассудительном человеке нечто, сразу располагающее к приязни и откровенности. Однако как только Зимин заводил разговор об Афганистане, лицо Илья сразу напрягалось, твердело, становясь отчуждённым, как бывает у людей, неожиданно вспомнивших что-то неприятное и болевое. А то, что бывшего афганца мучила память, Сергей ощущал почти физически,  особенно по ночам, когда слышал, как скрипит зубами и бессонно ворочается на своей койке Милов.
В последнее время Илья почти на целый день уходил из палаты в цветущий больничный парк над Волгой, возвращаясь ненадолго лишь для того, чтобы поесть и принять лекарства. К вечеру его обязательно навещала жена, белокурая, стройная, с прелестной тёмной родинкой над верхней губой. Торопливо вытаскивала из сумки бутылку кефира, печенье, яблоки, свежие газеты,  и тотчас уходила вместе с ним, молчаливо и сочувственно поглядывая на лежащих .
В основном, как заметил Сергей, люди, приходящие к больным, входили и выходили из палат с заранее принятым выражением тревоги и участия на лицах. Даже совершенно равнодушные к чужим болям пытались изобразить сочувствие, и хотя порой им это плохо удавалось, сознание свято выполненного гражданского долга удовлетворённо светилось в их глазах.
Зимин присматривался к посетителям, отмечая, что лишёнными лицемерия оставались только по-настоящему близкие люди. Они были естественны и в проявлении чувств, и в утешениях, в которых, сквозь таимую надежду, проскальзывали глубокая боль и разочарование. Но они заставляли больных бороться за себя и за них, за весь этот прекрасный окружающий мир, именуемый ЖИЗНЬЮ – любимой во всех проявлениях.
Чуть не каждый день толпились у постели Савоськина, ожидая конца своих мучений, его дочери и сыновья.  Приезжали из Богородского родители Пруткина. До отказа забивали продуктами его тумбочку и холодильник, стоящий в палате, уламывали, умиляясь и всхлипывая, ненаглядное своё чадо:
-Поешь, Мишенька, вареньица! Попробуй, сыночка, редисочки с  собственной грядки!
Михаил Юрьевич ел, ломался, изображая из себя обречённого. На все лады  понося жену, врачей, Вселенную, жаловался, что его здесь не лечат и он, наверное, скоро умрёт. Мать сморкалась и всхлипывала. Отец, катая желваки на скулах, зло косился на сына, но помалкивал, жалея жену.
Михаил Юрьевич жевал и скорбел. Старик кряхтел и потрескивал. Лясавый самозабвенно трудился под одеялом. И только Костя психовал , часами валяясь на койке, лицом к стене, ни с кем не разговаривая, никого не желая видеть и слышать.
Зимин как-то попытался поговорить с ним начистоту. Но обычно разговорчивый шофёр замялся, занервничал и замкнулся в себе.
-Был женат… Теперь разводимся,- только и услышал от него Сергей.- Характерами, как говорится, не сошлись.
-Чего же так? Или она у тебя аристократка? Не желает жить с рабочим парнем?
-Какое… Закройщицей в ателье работает . По мужской одежде. А там, знаешь, как?
-Как?- усмехнулся Зимин.- Клиенты одолевают?
-А то нет?- взорвался Костя.- Что ни вечер, то с цветами, то с конфетами возвращается. Это, по-твоему, что? Работа?
-Работа. Значит, ценят её. И подносят от души. Я бы тоже так сделал. Мастер, наверное, хороший.
-Лучше некуда,- поморщился Костя и, уткнувшись лицом в подушку, сделал вид, что засыпает.
В тот же день Сергей, рассказав обо всём Милову, переговорил с Ветровым и старшей медсестрой .
А ещё через пару дней, в часы посещений, в палате появилась неизвестная девушка, от которой даже Михаил Юрьевич пришёл в обалдение. Она вошла в нарядном белом платье, с целлофановой сумкой в руке, на одной стороне которой была изображена Мэрилин Монро. а на другой современный отечественный Д,Артаньян – гроза и радость экстравагантных модниц М. Боярский.
Костя увидел её и заволновался. Кровь бросилась ему в лицо, затем отхлынула. Он лежал побледневший, не шевелясь, неотрывно глядя на приближающуюся к нему красавицу. Она наклонилась над ним, поцеловала в щёку, и смущённо огляделась по сторонам.
Милов вышел из палаты. Зимин отвернулся. Старик не обращая ни на кого внимания, ожесточённо распекал очередную дщерь. Лясавому тоже было не до посетительницы. Выглядывая из-под одеяла, он свирепо щёлкал зубами, торопливо запихивая в себя малосольный огурец.
-Татьяна,- наконец опомнился Костя.- Ты зачем пришла? И как узнала, что я здесь?
-Добрые люди известили,- сказала девушка и, взяв его подрагивающую руку, осторожно погладила её.- Как ты себя чувствуешь? Лучше?
-Лучше… Только ты не думай. Мне от тебя ничего не надо!
-Мне тоже,- грустно улыбнулась она.- Только я люблю тебя, а ты меня нет.
-Я? Не-ет? Да я, может, жить без тебя не могу!- выкрикнул Костя и. поперхнувшись, закашлялся.- Ты… ты…
 Он перешёл на шёпот, потом замолчал, и они долго сидели так, гладя руки  друг друга , чувствуя, как возвращается, возрождается, разгорается вновь счастливое и нежное пламя, которое они чуть не погасили по собственной глупости.
Когда через час Татьяна ушла , ошалело улыбающийся шофёр окликнул Сергея.
-Твоя работа? Только не отпирайся, по глазам вижу, что твоя . Спасибо!.. Веришь, не знаю, что без неё делал бы. Прямо хоть в петлю лезь! А теперь надежда появилась…
-Дурак ты,- резонно заметил Зимин.
-Дурак,- счастливо засмеялся Константин.- А дураков учить надо.
-Учись, учись,- неожиданно заскрежетал Савоськин, традиционно залезая на судно.- Только вся твоя учёба – тьфу! Прахом пойдёт! Квартира у тебя имеется? Автомобиль есть? Ну, дак жди, когда она всё из тебя вытянет и заново бросит. Бабы – они хуже июд, всё норовят себе захапать и к полюбовнику убечь.
-Ну, что вы, папаша,- попыталась урезонить отца зардевшаяся дочь.- Зачем вы так про людей?
-Не встревай!- взвизгнул старик.- И вообче помалкивай! Нет тебе от меня, и ничего не будет! Наплодил вас, змеюк, на своё наследствие…
Девушка всхлипнула, закрыла лицо руками и выбежала из палаты.
-Ну, дед,- обречённо сказал Костя.- Ты меня достал…
Он схватил с тумбочку бутылку принесённого женой лимонада и двинулся к старику. Однако Савоськин, как заяц, ловко спрыгнул с посудины и, на ходу подтягивая кальсоны, выпрыгнул в коридор.
-Караул! Убивают! Ратуйте!- заверещал он, бросаясь к сестринскому посту.
Костя упал на кровать, его трясло, он смеялся и плакал.
Прибежала сестра Ира, сделал ему укол успокоительного .
Пришла санитарка, смотала постель старика и унесла её в другую палату.
Затем опять появилась заплаканная девушка, взяла зловонную «утку». Перед тем, как закрыть за собой дверь, попросила:
-Вы уж простите его… Отец! Совсем заговариваться стал. Дай Бог хоть вам здоровья и счастья!
-И вам того же,- от всего сердца пожелал Сергей.
Костя промолчал. Михаил Юрьевич обречённо вздохнул, покосился на открытую форточку, и намотал на шею ещё одно полотенце.
Жизнь продолжалась, смешная и трагическая, обыкновенная, и были в ней свои горести и печали, радости и надежды.
А за окном всё так же монотонно гудел маслозавод. Попискивал на железнодорожном переезде маневровый паровозик. С Волги доносились басовитые гудки теплоходов и барж.
В больничном коридоре слышалось попискивание каталки. Кого-то везли на операцию. Кто-то готовился к выписке. Кому-то предстояло ещё попасть сюда и то ли выжить, то ли умереть. Это уж как судьба распорядится. Но всё это было из области метафизики, а чудеса, неподвластные даже высшим силам, творили обыкновенные люди в белых халатах, и именно им следовало молиться, надеяться на них и верить в них.

    10.
Два потрёпанных «Москвича», бордовый и жёлтый, на которые никто не обращал внимания, стояли среди десятка легковушек неподалеку от центрального универмага. В первом из них сидело трое парней, всем своим видом напоминая спортсменов. Все они активно двигали челюстями, перекатывая жевательную резинку, и время от времени то один, то другой выдували  эффектный белый шарик, лопающийся со звуком мыльного пузыря. В жёлтом же находилось ещё двое, мало чем отличающихся от гордой троицы. Водитель курил, положив руки на руль, а его напарник, открыв дверцу и спустив ноги на землю, полулежал на заднем сиденье, молча и бессмысленно глядя в потолок.
Неожиданно  бордовый дважды коротко посигналил и ,  медленно выехав из общего ряда, повернул к выстроившимся по ранжиру коммерческим ларькам. Водитель жёлтого встрепенулся, что-то буркнул приятелю, и тот нехотя зашевелился, подбирая ноги и пытаясь захлопнуть дверь.
Однако сделать это ему не удалось, потому что неожиданно перед ним и у окна водителя выросли два стремительных мужика в тёмных очках и низко надвинутых на лбы кепках. Почти одновременно выхватив из карманов электрошокеры, они приложили их к парням, «отключив» обоих за считанные секунды.
Затем один из нападавших, а это был Гвоздь, столкнул водителя на пол, а сам уселся за руль и включил мотор. А Черед, повторив то же самое со вторым оглушённым, обмотал ему шею телефонным проводом и слегка затянул, чтобы тот не очнулся. Оба были в медицинских резиновых перчатках, оба действовали так уверенно и споро , что никто из окружающих ничего не заметил.
-Ты запомнил, как они ездят?- спросил Черед, следя за удаляющимся бордовеньким .- Будь всё время настороже, смотри, не проколись!
Подкатив к ларькам , бордовый остановился, и из него выскочили двое «инкассаторов». Непринуждённо оглядевшись, они подошли к крайнему ларьку, задержавшись возле него не более минуты. Получив какой-то свёрток, бросили его в объёмистую сумку и, как будто прогуливаясь, направились дальше. Все их действия были проработаны чётко. Продавцы и получатели, видимо, знали друг друга или действовали по какому-то условному паролю, предварявшему сбор «законной» дани.
-Ну, подлюки, как чистят! Вон, как дело поставили!- восхищённо шептал Черед, глядя, как по мере продвижения свёртки с деньгами падают в подставляемую сумку. Более же всего его поражало то, что ни покупатели, снующие у ларьков, ни тройка милиционеров, стоявших в отдалении, не обращали ни малейшего внимания на эту экспроприацию.- Во , дают! Вот закручивают! Учись. Гвоздяра!
Наконец, загрузившись первой «партией», молодцы вернулись к своей машине и едва успели занять места, как «Москвич» рванулся дальше. Затем ещё в течение часа он метался по городу от ларька к ларьку, посетив напоследок автобусный и железнодорожный вокзалы. Всё это время жёлтый «Москвич» неотступно следовал за ним, то защитно приближаясь во время съёма, то опять удаляясь на некоторое расстояние. Но вот всё было кончено. Последний «опекаемый», вручив мзду , вздохнул с молчаливым проклятием, и машины всё так же, одна за другой, покатили к пустынной Пакгаузной улице.
На запасных путях возле товарных складов стояло несколько пустых платформ и теплушек. Тут же тихо посапывал тепловоз, возле которого курили машинист и сцепщик. Дальше, на территории «Вторчермета», оглушительно бухал пневматический молот, и несколько грузчиков с помощью козлового крана загружали в самосвалы металлический лом, вероятно, отправляемый на переплавку.
-Приготовились!
Черед вытащил из кармана наган и торопливо опустил стекло на левой дверце. Фёдор, не отрывая глаз от дороги, расстегнул свою лёгкую нейлоновую куртку и, выпростав из-за пояса двуствольный обрез, положил его возле себя на сиденье.
-Как минуем забор, начинай сигналить,- приказал Алексей, усаживаясь удобнее.- Перекрой им путь у оврага и бери на себя водителя. Да смотри, если промажешь или струсишь, я не погляжу, что ты мой корешок.
-Не пужай,- безбоязненно усмехнулся Фёдор, постепенно увеличивая скорость.- Всё пройдёт, как в аптеке! Я своё дело знаю!
Он опять усмехнулся, подразумевая под своим делом запланированное устранение милого дружка.
Машины беспрепятственно проскочили пакгаузы, затем зарешёченную площадку «Вторчермета» и тут, на подъезде к пустырю, перерезанному глубоким вонючим оврагом, Гвоздь принялся отчаянно и часто сигналить. Несмотря на грохот пневматического молота и ссыпаемого в железные кузова металлолома, этот яростный призыв был услышан подельниками.
Бордовый «Москвич» затормозил почти там, где и предполагал остановить его Фёдор. Дверки открылись, и двое парней вышли на дорогу, поджидая отставших. Зная, что в  жёлтом находятся свои, они, не испытывая ни страха, ни подозрений, дружно закурили и повернули головы. В тот же миг подлетевший на скорости «страховичок» принял их обоих себе на капот. Треснуло  разбитое чьей-то ногой стекло. Парни, мелькнув на мгновение  в воздухе, перелетели через крышу и со всего размаха впечатались в асфальт.
Фёдор нажал на тормоз так резко, что автомобиль, едва не перевернувшись, подскочил, накренился и. развернувшись по инерции, ударил бампером в корпус стоящего  бордовенького. Водитель его ошалело вскинулся, но Черед, схватив с сиденья обрез (чувствовал, что нельзя доверять дружку), двумя медвежьими жаканами из обоих стволов раздробил парню лицо и голову. Затем, выпрыгнув из машины, одним махом оказался у бордового,  и, забрав обе сумки, бросил их к себе в салон.
-Выходи!- заорал он. И видя, что Гвоздь непонимающе уставился на него, силой вытащил его из-за штурвала.
-Ты чего, ты чего?- плаксиво заверещал Гвоздь, утирая кровь с разбитого лба и резонно полагая, что и его ожидает печальная участь.
-А того!- рявкнул Черед.- Прячем этих…- Он указал на безжизненные тела на дороге. Сам поднял одного и заволок в салон. Помогая Фёдору, втиснул и второго. Хлопнул дверкой бордового,  и вдруг опомнился.- Наших надо туда же!
Бросился опять, успев вытащить водителя, отключённого Фёдором. Тот свалился на землю, как мягкий куль, выронив из кармана тяжёлый «ТТ». Черед тут же схватил его и рифлёной рукояткой резко ударил в висок несчастного. Открыв багажник бордового, завалил туда мёртвого. То, что мёртв, был уверен, рукоять пистолета вошла в голову полностью. Задыхаясь, по-собачьи хватая воздух ртом, он рванулся за последним, но тут вдали показался какой-то автобусик, и он дрогнул, засуетился и захлопнул багажник.
-Делай вид, что с мотором случилось что-то!- пряча за спину окровавленный пистолет, закричал он Фёдору.
Гвоздь рванул рычаг в машине, открыл капот и застыл, из-под руки глядя на приближающийся «ПАЗик». Черед, стоя спиной к дороге, наклонился к окошку бордового , словно беседуя с кем-то.
За рулём автобуса, принадлежащего городскому отделу культуры, сидел пожилой многоопытный водитель. Ещё издали он заметил, как неладно стоят припечатанные друг к другу легковушки. А подъехав, уже не сомневался, что сюда надо срочно вызывать милицию и «скорую помощь». Понимая, что и сам он может чем-то помочь, водитель начал тормозить и сворачивать на обочину, но взглянув на мужчин, застывших в напряжённых, неестественных позах, быстро переключил скорость и промчался мимо, ещё не сознавая, что этим спас себе жизнь.
Поглядывая то на дорогу, то в боковое зеркальце, он, отъехав, увидел, как жёлтый «Москвич», пристроившись к бордовому, стал его медленно спихивать в овраг. Это настолько поразило водителя, что он затормозил, не веря себе, и опомнился лишь тогда, когда из оврага полыхнуло пламя, долетел грохот взрыва, и жёлтенький лимузин, набирая скорость, стал стремительно накатываться на него.
Тихо ахнув, в ужасе от увиденного, шофёр вновь прибавил газу и, уже не разбирая дороги, влетел на территорию Северного микрорайона. Бросив машину у первого же дома, он стремглав побежал к последнему подъезду. В голове билась мысль: к кому обратиться, если вдруг преступники окажутся здесь? Поднявшись на третий этаж, он прильнул к окну и, не отрывая глаз, стал следить за дорогой. Спустя минуту жёлтый преследователь, чуть не опрокинувшись на повороте, влетел во двор. Дважды крутанувшись возле «ПАЗика» и не обнаружив в нём водителя, он на той же скорости задом вырулил на мостовую и исчез за высотными домами.
Некоторое время шофёр выжидал, прижав руки к груди и сдерживая дыхание, чтобы унять сумасшедше бьющееся сердце. Наконец, успокоившись, спустился вниз, боязливо выглянул из парадного и, убедившись, что во дворе кроме старух и детей никого нет, побежал к стоящей у соседнего дома телефонной будке. Роясь в карманах, в надежде отыскать завалявшуюся «пятнашку», он вдруг вспомнил, что в милицию можно звонить бесплатно, и торопливо набрал «О2». Сбивчиво сообщив дежурному о только что увиденном, водитель дождался, когда мимо промчались две милицейские «канарейки» и «скорая», и только тогда, вернувшись в автобус, вновь поехал к месту происшествия.
В это время на стоянке у Драмтеатра белая «Хонда» с работающим мотором поджидала запаздывающих «инкассаторов».
-Где их носит, паскуд?- наконец подал голос толстощёкий крепыш, поглядев на часы.- Неужели спалились?
-Скажешь тоже,- лениво процедил наголо обритый водитель, держа в руке пластиковую бутылку с кока-колой.- На, хлебни и успокойся! А то съездим, проверим. Действительно, чем чёрт не шутит? Ведь могли и заложить…
Он передал бутылку мордастому , медленно стронул машину с места и спустя минуту мимо гостиницы и музея, выехал на широкую Почтовую. Толстощёкий , неохотно приложившись к горлышку, сделал пару глотков и вдруг, грязно выругавшись,  вышвырнул бутыль на мостовую.
-Ты чего? Ополоумел?- взбеленился и водитель.- Ну, а если вдруг ГАИ, то кому отдуваться? Э-эх, иуда чирикнутая! И где вас только отлавливают?
Ярость выплёскивалась из его зло сощуренных глаз, он хотел сказать ещё что-то резкое, но щекастый неожиданно схватил его за руку.
-Тормози! Вот они! Стоит желтушник!
Действительно, на противоположной стороне улицы, возле двухэтажной конторы «Сортсемовощ», одиноко стоял жёлтый «Москвич» со знакомым и водителю и пассажиру номером.
-Чёрт -те что,- пожал плечами толстяк.- Вроде никогда такого не было. Что за штучки? И куда они все подевались?
-Так сходи и узнай. Какого хрена сидишь?- подтолкнул его водитель.- Мы и так столько времени потеряли.
Угрожающе бурча, крепыш нехотя вышел из машины и застыл в нерешительности , словно раздумывая.  Наконец, подбежав к «Москвичу», он злобно рванул дверку и присел от неожиданности. С выпученными глазами и вываленным языком, перехваченным каким-то проводом, на него глядело с заднего сиденья посиневшее лицо одного из приятелей. Это было так неожиданно и страшно, что толстяк, тонко взвизгивая, вскинулся, попятился и, забыв захлопнуть дверку, бросился к «Хонде».
-Там… там,- в панике бормотал он, тыча пальцем в сторону «Москвича».- Там… Никола Клещ… придушенный!
-Да ты что?- не поверив, засмеялся водитель.- Ты опять, гад , «колёс» своих нажрался?
Но взглянув на побелевшее лицо мордатого , его прыгающие губы и трясущиеся руки, не вдаваясь в подробности, включил скорость и немедля рванул от опасного места. Лишь очутившись на другой улице, толстощёкий пришёл в себя. Некоторое время он сидел, словно загипнотизированный, а затем, спохватившись, схватил трубку белого радиотелефона, лежащего на подставке между креслами.
-Шеф… шеф,- испуганно забормотал он, услышав отозвавшийся издалека голос.- Мы горим… Тут та-акое… даже не знаю, как вам объяснить. В общем, парни не вернулись! «Бордачонок» пропал. А в «желтушке» Колька Клещ… кем-то насмерть… придушенный!.. Что?.. Не понял… Повторите!.. Порю ерунду? Да клянусь вам! Я видел собственными глазами!.. Где сейчас мы? Напротив бывшего горкома. А «желток» на Почтовой… у «Сортсемовощи»… Как - туда? Но ведь там же… Хорошо… постараемся…
Он загнал антенку внутрь, положил трубку на место и обречённо повернулся к настороженному водителю.
-Шеф велел отогнать «желтушку» к «ОСВАРу». Сам нас будет там ждать. Такое вот дело. Так что «Хонду» паркуй и вали за «Москвичом».
-Почему это я?- окрысился водитель.- Тебе это приказано, ты и гони.
-А с меня взятки гладки,- усмехнулся толстяк.- Я водить необученный!
И вдруг, вспомнив, что оставил на ручке двери отпечатки пяти своих жирных пальцев, и представив, как их тщательно будет снимать милиция, моментально покрылся липким потом.
«Что же делать? Ведь прихватят ни за что, ни про что! Замордуют, пришьют дело, и уже не отвертишься…»
-Ну, чего ты волынишь?- тонко закричал он.- Или хочешь, чтобы шеф сам с тобой разобрался?
-Ааа, чтоб вас всех!- отчаянно выдохнул водитель, раздражённо ударив кулаком по рулю.- Там же труп! Мертвечуга! Разве можно соваться? И вдруг там уже засада? Только и ждут нас, лопухов!
Толстощёкий, обречённо вздохнув, промолчал, и шофёр, поколебавшись и шепча проклятия, развернулся и поехал в обратную сторону.
-Только ты не очень-то радуйся,- злобно предупредил он.- Я тебя здесь не оставлю, ты со мной покатишь. И не где-нибудь, а там… на заднем сиденье!
Эта придумка его позабавила, и он, не переставая радоваться ей, вскоре снова свернул на Почтовую. Однако сразу же затормозил и дал задний ход, услышав вой приближающейся милицейской сирены и увидев вдали, возле жёлтого «Москвича», суетящуюся, взволнованную толпу народа…

        11.
-Ну и ну!- только и смог прошептать Доценко, стоя на краю оврага и глядя вниз, где шипел, исходя горячим паром, заливаемый прибывшими пожарными «Москвич». Завершив своё дело, огнеборцы тут же смотали шланги и умчались, предоставив всё остальное милиции и врачам. Однако, судя по всему, медпомощь уже не требовалась, хотя прибывший с опергруппой майор Седов и попросил врачей немного задержаться.
Нетерпение возрастало ещё и оттого, что подъехавший вскоре водитель «ПАЗика» красочно описал всё, что сумел увидеть, не забыв упомянуть и о преследовании его самого.  Пока слушали шофёра и ждали спецодежду и автокран, старший лейтенант Деменина и капитан Дроздовский сняли слепки протекторов, соскоблили кровь с асфальта и сфотографировали место происшествия со всех сторон.
Наконец появились сразу два автокрана и четвёрка такелажников из Речного порта. Однако попросив рабочих перекурить, капитан Дрёмин и эксперт Дроздовский сами переоделись в брезентовые робы, натянули высокие резиновые сапоги и надёжно перепоясались широкими кожаными ремнями монтажников. Найдя неподалеку подходящую палку, Дрёмин употребил её вместо упора и. держась за пристёгнутый к поясу канат, осторожно сделал первый шаг.
Тонны разного мусора, годами сбрасываемого в овраг, и целое озеро воды, после таяния снегов и работы пожарных, распространяли вокруг удушливое зловоние, и вся эта хлюпающая, чавкающая, расползающаяся под ногами масса, вздрагивала, всасывала в себя, угрожая превратиться в неуправляемую лавину и увлечь за собой балансирующего, словно на болотных кочках, офицера. Чувствуя, что спуск может закончиться плачевно, Дрёмин попросил, чтобы подогнали автокран.
Один из «Ивановцев» тут же подъехал к краю оврага и распростёр над провалом свою стрелу. Не отцепляя страховочного каната, капитан подтянул к себе палкой увесистый крюк и, накинув на него поясную цепь, дал команду опускать себя к машине. Оказавшись в топкой жиже чуть ли не по пояс, он, с трудом волоча за собой тяжёлый крюк и трос,  подобрался к полузатопленному нечистотами «Москвичу» и заглянул внутрь. Три неестественно скорчившихся, обгоревших трупа плавали в грязной бензиновой воде. Усилием воли, схватившись руками за трос, Дрёмин вытянул себя из трясины и, скользя и сползая с покатого капота, взобрался на крышу машины. Под его тяжестью жижа вновь зашипела, зачавкала  и ещё на несколько сантиметров всосала в себя «Москвич». Вызывать сюда Дроздовского уже не стоило.
-Здесь три трупа!- сложив ладони рупором, крикнул Дрёмин.- Так что требуется помощник с крепкими нервами! И поставьте второй кран рядом с первым, на той же линии. Будем проводить подъём одновременно!..
Спустя сорок минут, протянув с одним из такелажников спущенные тросы под крышей кабины, капитан дал команду к подъёму. По приказу Седова оба крана одновременно включили механизмы. Машина с тяжким усилием вырвалась из топи и, выплескивая потоки воды и ошметья грязи, кренясь то в одну, то в другую сторону, закачалась в воздухе. Наконец, вытянув груз чуть выше уровня оврага, автокраны неторопливо откатились назад и бережно опустили «Москвич» на землю.
Дрёмин с облегчением вздохнул, отстегнулся, съехал с крыши на капот, а с капота на траву. Протянув руку, так же отстегнувшемуся такелажнику, помог спуститься и ему, и тот на мгновение присел не столько от слабости, сколько от увиденного перед этим, но тут же сделал невероятное усилие и на шатких, подворачивающихся ногах неуверенно заковылял прочь от страшной машины.
Такелажнику не пришлось топтаться в болоте, он был сухой и почти чистый. Зато с Дрёмина текло, брезентовая роба давила, как панцирь, и высокие резиновые бахилы были полны воды.
-Помыться бы!- простонал он, протягивая руки к подбежавшим Доценко и Седову.
-Чёрт! Пожарные уехали!- выругался Седов, беспомощно оглядываясь по сторонам.
-Так давайте его к нам!- крикнул один из стоящих неподалеку вторчерметчиков, прибежавших сюда сразу после взрыва.- У нас там душевая и горячая вода!
-Вот спасибо, товарищ!- поблагодарил его Дрёмин и в сопровождении одного из милиционеров, несущего его одежду, поспешил за работягой .
Проводив капитана, Седов и Доценко подошли к «Москвичу», возле которого, щадя нервы Демениной, в одиночестве работал начальник НТО Дроздовский.
-Ну, что там у тебя?- поинтересовался майор, не испытывая однако никакого желания заглядывать внутрь машины.
-Делов навалом,- буркнул капитан.- И нам, и судмедэкспертам надолго хватит. А что вам , сыскарям, предстоит, об этом лишь догадываюсь. А теперь, Андрей Иваныч, поработай и ты ,- вздохнул он, снова берясь за фотоаппарат и кивком головы подзывая к себе судмедэксперта Воротникова.
-Э-эй, а где же остальные медики?- удивился Седов, не находя машины «Скорой помощи».
-Да они умотали с минуту назад,- усмехнулся Воротников, полноватый. рыхлый мужчина лет сорока, поправляя сползающие с носа тяжёлые очки.- Побоялись, что заставят возиться с трупами. Да и помощи-то, по сути, от них никакой. Поприсутствовали и ладно… мы сами справимся. Я уже в морг позвонил, труповозка сейчас будет.
Действительно, не прошло и пяти минут, как подъехал крытый морговский фургон, из которого выскочили трое дюжих парней. По команде Воротникова они вытащили погибших и рядком уложили  их на расстеленных клеёнках. Бегло осмотрев каждый труп в отдельности, судмедэксперт присвистнул и покачал головой.
-А тут, граждане, не просто дорожное происшествие! Тут все уже были мёртвыми, когда их взорвали! Один явно застрелен, всё лицо размозжено… У второго висок пробит чем-то тяжёлым.
-Как висок? Опять висок? Неужели?- заволновался Доценко.- Ну-ка, глянь внимательнее, травма, как у тракториста? Ты же вскрытие делал и заключение давал!
-Да, похоже на ту… Но вы сами взгляните!- Присев на корточки, Воротников осторожно повернул голову убитого, и Доценко, увидев, глубокий черепной пролом, всплеснул руками.
-Неужели тот же самый злодей орудовал? Тогда вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Снова чья-то машина… пожар… всё сходится. Один план, один почерк… и ни следа, ни зацепки!
-Ну, следы и зацепки, наверное, будут,- обнадёжил капитана вернувшийся Дрёмин. И взглянув на свои «командирские», удивился.- Чёрт, прошло всего около часа, а кажется, что вечность. Вот так мы и в Афгане в своё время…
Он не договорил, потому что его осторожно тронул за руку Седов.
-Извини, Лев Александрович, но нам снова нужно ехать. Обнаружен тот жёлтый «Москвич», о котором говорил автоклубовец. И в нём новая жертва… Но уже удушенная. Так что вы, господа эксперты,  всё без нас завершайте. А мы едем. Не то прокурору не терпится,- усмехнулся он, глядя на недавно приехавшего следователя прокуратуры, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу возле милицейского «жигуля». - Ишь, напрягся, как рысак, того и гляди, поскачет! Ну, денёк… ну, денёк, давно таких не было. Тут и так столько дел висит на каждом, и как с ними управиться, ума не приложу…

…Гвоздь сидел на полу перед кучей вываленных из сумок свёртков и. перебирая их, то и дело оглядывался на дверь и на окна, словно боясь, что кто-то посторонний может ненароком подглядеть за ним.
-Лёш, везде по тридцать пять тыщ, как и я предполагал,- доложил он Череду, который, стоя возле обеденного стола, отмывал в тазу с горячей водой перепачканный засохшей кровью «ТТ».- Стало быть, они по пять «кусков» в день с палатки имели! А  их восемьдесят девять… я тут записал. Восемьдесят девять по тридцать пять… это сколько же будет?
Он старательно напрягся, отчего его узкий, низкий лобик покрылся морщинками, а глаза неподвижно уставились в потолок. Наконец, осознав, что его нехитрое мозговое устройство не рассчитано на столь трудное арифметическое действие, Гвоздь растеряно уставился на Череда.
-Всё в башке перепуталось, ни хрена не получается. Лёш, а сколько, по-твоему? Миллиона полтора?
-Полтора умножь на два,- снисходительно усмехнулся Черед.- Так что куш недурной, но отнюдь не запредельный. Мне для полного счастья нужно больше раз в тысячу.
-Мильярд?- подхалимски  хихикнул Фёдор.- А на кой тебе столько? Мне б и этих хватило. На первый случай.
-Темнота!- Алексей отодвинул тазик в сторону и, взяв висящее на спинке стула полотенце, аккуратно завернул в него пистолет.- Ты в какой стране живёшь? И в какое время? Тут же вечная инфляция изо дня в день! Через месяц эти бумаженции обесценятся втрое, а к концу года вообще ничего не будут стоить. – Помолчав некоторое время, он снова заговорил:- Ты думаешь, чистоделы, что ларёчников грабят, собранные бабки в кубышки складывают? Да они всё до копейки обращают в  валюту! Это ж самое надёжное, на все времена! Фунты, доллары, марки… ты их видел хоть раз?
-Обижаешь, дорогой,- насупился Гвоздь, торопливо запихивая в одну из сумок все ненужные теперь конверты и пакеты.- Я же с челноками ездил, товар возил… и в Румынию, и в Польшу… четыре раза. Так что видел, и щупал, и сам менял.
-А раз так,- прицельно уставился на него Черед,- голова должна работать, как компьютер! Какой курс на сегодня у доллара по «деревянным»?
-Я не знаю. По телику вечером скажут.
-Вот тогда и пересчитаем всё на баксы. И не по биржевым раскладкам, а по чёрному рынку. Ты ж не станешь соваться с такими суммами в банк? Значит, надо искать тех, кто держит валюту.
-Да их всюду полно! На всех базарах! И чурки, и наши… все с объявлениями: «Куплю ваучер, золото, СКВ»… Так что тут дело быстрое. Подходи и договаривайся.
-И оглядываться успевай, чтоб тебя не «накололи». Потому что эта публика придурков любит. Так нагреет порой, что пуп развяжется. Там и «ломщики»,  и «кукольники», и просто «штопорилы»… Ну, у нас , если что, им только пуля обломится, а удастся, так и сами любого вытряхнем. Ты, Федяшка. пойми,- ласково улыбнулся Черед.- Нам при наших способностях в России  делать нечего. Перспектив никаких, кроме наших уголовных. Так и будем всю жизнь вымогателей курочить, пока суки чубайсовские дербанят страну. Ты не думай, я все эти годы время не терял. И в последний раз сидел с такими «академиками», что все тайны экономики познал, как свою жизнь. Мужиков этих скоро, наверное, выпускать начнут, им в правительстве сидеть надо, в парламенте хотя бы. Они мне всю эту премудрость с азов растолковали – от общин первобытных до Адама Смита. Я и книгу Карнеги благодаря им прочёл. И теперь любого Гайдара заткну за пояс!
Он с нескрываемым презрением взглянул на сосредоточенного Фёдора, раскладывающего купюры по номиналам, и тотчас же прикрыл лицо ладонью, чтобы тот случайно не перехватил его взгляд.
-Уезжать отсюда надо,- продолжал он.- Тут до цивилизации ещё далеко. А на Западе при нашем уме и сноровке… понимаешь, какой там простор для деятельности? Ведь российские умельцы всех подряд  облапошивают . Слышал, что одесские бенчики с Брайтон-Бич творят? Разбавляли на бензоколонках бензин… водой! И пока америкосы уяснили, в чём дело, те уже успели миллионы нахапать. Ну а мы те миллионы у них отберём! Мы не Бени и не Мони, мы своё дело знаем. А не у них, так у других. Толстосумов там много. Я чего к тебе заехал? Потому что верил в тебя! Мне дружок нужен был верный, вдвоём всё же проще. А с таким бойцом, как ты, мы та-а-акое устроим! Но для этого необходимо покинуть страну. Только как?
-Понятия не имею.- Фёдор растерянно пожал плечами.- Дерануть в каком-то трюме?
-Да зачем,- досадливо хмыкнул Алексей.- Всё весьма элементарно . Законным путём. Просто мне надо выправить загранпаспорт. И с любыми туристами или «челноками» мы сначала окажемся где-нибудь в Польше, а оттуда, купив себе новые визы и тихонько грабанув приезжих коллег, поплывём хоть в Америку, хоть во Францию. Представляешь, какой будет простор для деятельности. Так что думай, Кириллович, над этим вопросом. С кем связаться, кому дать, чтобы дело уладилось.
-Да я вроде придумал,- радостно оживился Гвоздь.- Сейчас столько туристических агентств развелось! И все ищут клиентов. Они сами за неделю тебе паспорт сделают. Лишь заполнишь анкету и деньги уплатишь. А анкету я заверю.
-Интересно, где?- насторожился Черед.- Уж не в паспортном ли столе  по моему поддельному?
-Да оставь ты,- Фёдор снова помрачнел.- Все анкеты заверяются по месту работы. И я печать тебе шлёпну в нашем СУ – восемнадцать. Я подсобником там числюсь, но сейчас работы нет, и, считай, полконторы по загранкам мотается. Так что, думаю, пройдёт. Кадровик у нас толковый. Ему бутылку выставишь, и он, что хочешь, подпишет. Сейчас люди на заработки тысячами ездят. И в ОВИРе не очень ко всему придираются.  Знаешь, сколько шпаны за кордон уже выскочило? Так что всё будет тип-топ! И анкета, и фотка… потому как зацепил ты меня за живое. Я как себе представил: действительно, жизнь!
-Ну, братуха, ты голова!- беззастенчиво вновь польстил ему Черед.- Ты ж мечтам нашим заветным даёшь осуществиться! Да тебя, когда раскрутимся, вся шестерня на руках будет носить и  руки целовать!
Знал, давно знал подлец слабое место Фёдора. На что хочешь тот решится , лишь только умасли, похвали, возвеличь, уважь авторитетно. И Черед слов не жалел, говорил почти искренно, ставя Фёдору в заслугу и сегодняшний успех.
-И ведь если бы не ты, сидеть нам в замазке. Вон, как всё организовал и до мелочи выверил. Я лишь только поражался твоему умению. И теперь, когда мы, можно сказать, кровью повязаны, я пойду, куда ни скажешь, на что ни поведёшь! - Он умолк, глядя, как млеет Гвоздь. И опять подумал брезгливо: «Сявка ты, мурло тупое ! Но пока будешь нужен, будешь жить как вор в законе». - И чтобы ещё больше расположить к себе приятеля, отвлекая его от кровавых воспоминаний, поручил ему лично распоряжаться награбленным.
-Сейчас казну собери, пересчитай аккуратненько, и прикинь, на что и сколько мы можем израсходовать. Но главное, помни, наша цель – загранка! Поэтому основную сумму будем обвалючивать. А на вечер найди мне хорошую бабу. И желательно с хатой. Ты  всё же замазанный, у ментов не в доверии, так что лучше я перекантуюсь у какой-нибудь тёлки. Есть такие ?
-Есть,- обнадёжил Фёдор.- Люська Актриса. Её фуцан недавно загремел за бакланство, и теперь она свободная, и с хорошей хавирой. Так что вечерком, если хочешь, к ней нагрянем. А то у меня  действительно стрёмно. Не дай Бог, вновь маханша нагрянет, начнёт хипешовать. А нам это надо?..

      12.
Все последние дни Доценко находился в положении слепого. Он дотошно рылся в архиве, пытаясь раскопать в старых «делах» нечто похожее на расследуемые ныне преступления, наведывался в больницу к Зимину, надеясь узнать что-то более существенное из новых показаний пострадавшего. Однако на все вопросы журналист отвечал одно и то  же: «Не видел… Не помню…» И раздосадованный капитан, возвращаясь к себе, вновь и вновь упорно листал тощую папку «дела».
Тщательное изучение милицией «злачных» мест и подозрительных квартир в городе не принесло желаемого результата. В аэропорту , на Речном и железнодорожном вокзалах, на автостанции и автострадах было установлено круглосуточное дежурство. Ежедневно по два- три раза в день раздавались звонки из областного Управления внутренних дел. Начальник ГУВД подполковник Ковжин, его замы, и начальник УГРО майор Седов чуть ли не прописались в горотделе. Однако дать положительный ответ в УВД пока не могли.
-Ищем, ищем,- глухо отвечал на все запросы Ковжин, обычно свежий, подтянутый, пахнущий дорогим одеколоном, а сейчас осунувшийся и словно  бы постаревший сразу на несколько лет.
Да и остальные сотрудники, и розыскники, и следователи, выглядели не лучше. Переутомление сказывалось на многих. И в течение дня то один, то другой пробегал по кабинетам в поисках анальгина или какого- нибудь иного средства, избавляющего от головной боли. Все работали на пределе, но никто не жаловался, понимая, что за их работой следит сейчас не только начальство, но, по сути дела, и весь город.
Проходя по улицам, переодетый в штатское Доценко привычно выхватывал то здесь, то там лица людей, казавшихся то праздными зеваками, то спешащими по неотложным делам сотрудникам учреждений, и тёплое чувство сопричастности к ним неизменно охватывало его. Нет, эти люди не проворонят убийц, если только они появятся в поле их зрения, однако кто эти убийцы и как их узнать, пока не знал и не ведал никто. Доценко почти физически чувствовал свою вину из-за того, что поиск идёт впустую и все их надежды рассчитаны лишь на случай, на то, что затаившиеся преступники где-то неожиданно снова проявятся. Капитан по-прежнему интуитивно связывал гибель тракториста и расправу с рэкетирами в один нерасторжимый, крепкий узел. Однако доказать эту связь не мог, хотя она и была принята всеми как одна из главных версий.
В отличие от многих своих товарищей Доценко не считал случающиеся преступления пережитками прошлого, оказывающими влияние на психику и характер убийц и насильников. Большинство из них родилось при советской власти, училось и воспитывалось в советских школах. Главными очагами неблагополучия были, по его мнению, семьи, и этого вывода он держался ещё со времён работы участковым инспектором. Да, конечно, порою срабатывали и гены. Однако пьянки, драки, аресты родителей, поганая мораль, вдалбливаемая в неокрепшие детские души, а в последние годы и стихийный разгул так называемого рынка – вот где были основные источники зла, Доценко хорошо знал, какова криминальная обстановка в стране. Только за последний год число убийств  превысило число погибших в Афганистане за все годы войны. И это не предел. Бандитизм растёт. Огромное количество оружия, оказавшегося в руках подонков, постоянно «работает». А тут ещё и новые проблемы – рэкет, наркомания. проституция. национальные размежевания… И повсюду замешана молодёжь, зачастую только что вышедшая из детского возраста.
Неожиданно подъехавшая и остановившаяся возле тротуара машина вывела капитана из печальных рассуждений.
-Иван Тимофеевич!- следователь прокуратуры Зиновьев, открыв дверцу «Волги», пригласил его к себе.- Садись, съездим в больницу к Зимину!
-Да зачем к нему ехать? Он всё рассказал, ничего не помнит, никого не подозревает. Для чего опять человека травмировать?
-Э-э, ты снимал с него показания, когда он ещё от шока не оправился. А сейчас прошло время, и человек на многое может по-иному взглянуть. Садись, садись, не отнекивайся!
-Ну, садись, так садись,- недовольно проворчал Доценко, забираясь на заднее сиденье машины.- Только чует моё сердце, ничего нового журналист не скажет.
Спустя некоторое время «Волга» остановилась в больничном парке возле 2-го хирургического отделения, и Доценко с Зиновьевым направились в корпус. Переговорив с заведующим, они набросили на плечи белые халаты и в сопровождении дежурной сестры прошли к Зимину.
Сергей лежал на своей кровати и бесцельно смотрел в потолок. Рядом на тумбочке стоял стакан с остывшим чаем и мензурка с не выпитым лекарством.
-Сергей Николаевич, к вам гости,- мелодично пропела сестра и, выразительно скосив глаза на вошедших следом Доценко и Зиновьева, неслышно прикрыла за собой дверь.
-Здравствуйте, товарищ Зимин,- поздоровался Зиновьев.- Я – следователь прокуратуры Зиновьев Станислав Аркадьевич. Ну а с капитаном Доценко вы, конечно, знакомы.
-Да, встречались не раз. Приветствую вас, Иван Тимофеевич. Проходите, присаживайтесь…
-Ничего, я постою,- замахал руками Доценко, предоставляя единственный в палате табурет младшему советнику юстиции.- Ты уж извини, Сергей Николаевич. Но мы снова по тому же делу.
-Судя по всему, вы чувствуете себя гораздо лучше,- улыбнулся Зиновьев и, раскрыв принесённую с собой кожаную папку, вынул из неё несколько фотографий.- Посмотрите внимательно, может, кто-то из них знаком вам?
-С удовольствием. Если это поможет следствию…- Сергей поочерёдно брал снимки в руки, подносил их к глазам и,  вздыхая, откладывал в сторону.- К сожалению, или к радости, но никогда и нигде ни с кем из этих граждан я не встречался.
-Ну, тогда, может, вспомните какие-то новые детали? Сейчас, когда ваше сознание прояснено и многое, несомненно, проанализировано… Постарайтесь, пожалуйста. Это очень важно!
-Да я понимаю,-  развёл руками Зимин, огорчённо глядя на следователя.- Но могу повторить только то, что запомнил. Ехал нормально, скорость шестьдесят… И вдруг неожиданно этот взбесившийся… А дальше получилось, словно  в «Бриллиантовой руке»: шёл, споткнулся, очнулся – гипс!
-Но ведь вы – журналист,- продолжал  настаивать Зиновьев.- И различные детали должны запоминать лучше других. Не было ли у вас каких- либо конфликтов на почве вашей деятельности? Может быть, вам кто-то угрожал?
-Ну, что вы,- засмеялся Сергей.- Не такая я персона… и никаких конфликтов. Да и ехал я в Волжанск готовить материал о нём. То есть и о городе, и о людях… вообще, о сегодняшнем нашем дне. Тут же вроде замышляется свободная экономическая зона. А это – центр России, и всё это впервые. Конечно, задумок разных было по горло. Выпишусь – продолжу работу. И на помощь приедет половина редакции. А вот как объяснить аварию… просто затрудняюсь. Неужели вы по-прежнему считаете, что это покушение?
-Мы прорабатываем всякие версии,- уклончиво ответил следователь.
-Понятно. Ну, тогда я вам выдам свою . Если, конечно, не возражаете. Скорее всего, это был обычный угонщик. Или же алкаш рисковый… невменяемый. Прихватил где- нибудь бутылку, залил глаза и…
-О, если бы так!- переглянувшись с Доценко, воскликнул Зиновьев.- Если бы так,- повторил он,- всё было бы гораздо проще.
-Ну, так вы разъясните, если дело непростое. Может, это поможет и вам, и мне. Я же чувствую, что это не только наезд. Вероятно, потом ещё что-то произошло? Ведь не зря же вы так беспокоитесь?
-Эх, Сергей Николаевич,- вздохнул Доценко.- Произошло, произошло… И  насчёт угонщика вы угадали. Но об этом поговорим в следующий раз. А пока поправляйтесь, становитесь на ноги. До свидания! Надеюсь, что ещё увидимся.
Выйдя из отделения, следователь и капитан присели на одну из скамеек, стоящих в тенистой аллее. Прямо перед ними, под высоким крутым обрывом, плескалась Волга, и от неё тянуло терпким запахом свежей воды, влажным песком, водорослями и ещё чем-то необъяснимым, присущим только живой весенней реке.
Зиновьев достал папиросы, предложил Доценко, но тот отказался, продолжая начатый на выходе разговор.
-…ответственность за ребёнка – вот заповедь, которая должна стать непреложным государственным законом. Но какую ответственность могут нести родители, не отвечающие даже за самих себя? Одни жизнь коротают в ЛТП и в колониях, им детишки – обуза, бельмо в глазу. Для других, любвеобильных, чадо их – свет в окне. Ну а если ещё и единственный, да к тому же эгоист? Шалун, баловень, отрада, как для этой мамаши,- кивнул он в сторону стоящей неподалеку молодой женщины, которая с умилением наблюдала, как её карапуз увлечённо швыряет камешками в голубей.- Ведь из этого сорванца тоже может вырасти преступник. Сначала камень в птицу, потом кувалдой кошку, а там уже и до ножа в бок кому-то недалеко… А она всё будет сюсюкать и возмущаться:  «Мой сынулька не такой! Вы его оклеветали!» Знаешь, мне, видно профессию надо менять, потому что я с некоторых пор в каждом ребёнке потенциального бандита стал видеть. Вот какие дела!
Он вытащил из кармана пачку «Примы», но закуривать не стал, а смял сигарету и бросил её в близстоящую урну. Однако, когда  вернулся в отдел, его там ожидал приятный сюрприз.
Явившийся к начальнику уголовного розыска рабочий СУ-18 Фёдор Гвоздёв, в прошлом незадачливый карманник Федька Гвоздь, сообщил следующее:
7 мая он, Гвоздёв, случайно встретился в Центральном парке культуры с некой Люськой Актрисой, которая в пьяном виде похвалялась ему, будто закадрила залётного вора в законе, и что этот новоявленный козырь срочно ищет связи и крышу, так как сорвался на крупном деле и сейчас горит, как швед под Полтавой. Подмигивая и кривляясь , как она это умеет, Люська пыталась совратить его, Фёдора,  с пути истинного, приглашая завалиться к ней на хату, где его ожидает всяческое угощение и почёт. Однако твёрдо решив идти по избранному честному пути, Гвоздёв сослался на неотложные дела и нежелание подставлять свою шею за криминального гастролёра.
Тогда Актриса заявила, что она припомнит ему эти слова, и пусть он лучше мотает из города, так как Лёха Черед измены воровским идеям не прощает и с любым легавым расправляется как в песне: ариведерче, Рома! Поэтому, не желая быть втянутым в опасную авантюру, Гвоздёв считает своим патриотическим долгом заявить протест и раскрыть местопребывание бандита, вероятно, уже разыскиваемого органами.
Последние слова Гвоздёва соответствовали действительности. Вторую неделю возле горотдела милиции на специальном стенде висел плакат «Разыскивается особо опасный преступник» с фотографией и приметами Чередова Алексея Александровича ( он же Давыдов Степан Арсеньевич, он же Капитулов Егор Кузьмич, он же Трубилин Алексей Федосеевич).
Зная трусоватый характер Гвоздёва (дважды вёл его «дела»), Доценко решил, что Фёдор прибежал к ним лишь из страха за собственную шкуру, а не оттого, что его побудило к этому высокое осознание общественного долга.  В кругах местной шпаны и хулиганья Гвоздёв продолжал оставаться тем же авторитетным Федькой Гвоздём, временно «завязавшим», дабы успокоиться и передохнуть после очередной отсидки. В СУ-18, куда он устроился подсобником, о нём были самого нелестного мнения. Доценко понимал, что рано или поздно Гвоздь не выдержит, сорвётся, и всё-таки был благодарен ему за информацию. Понимал он и то, что после нынешнего визита Гвоздёва можно будет держать «на привязи», если только визит этот  и вся его болтовня не являются какой-нибудь оголтело задуманной аферой. А афера была. Посчитав полученный «навар» и решив, что ему всего этого хватит надолго, Фёдор решил, не испытывая судьбу, сдать ментам непредсказуемого своего дружка, предварительно связав его с  «Актрисой».
-Ой, сомнительный тип,- поморщился Доценко, глядя на дверь, за которой скрылся посетитель.- Юлит что-то, в глаза глядеть не может.
-Мне он тоже не по душе,- согласился Седов.- Однако на обман не похоже. Знает ведь, что проверим. Похоже, что он не только с Актрисой, но и с самим этим Чередовым встречался. Тот его прижал, приказал что-то сделать, а у этого кишка тонка. Он к нам…
-Дай Бог, чтоб так оно и было,- потёр руки Доценко.- Но главное-то, если Гвоздёву верить, этот Лёха у нас объявился!
-Да, подарочек… Нападение и убийство охранника, побег из колонии, грабеж, бандитизм, изнасилования… Весь преступный букет!
-Из могикан,- подтвердил Доценко.- Всех наших «юрок» прижать сумеет, не то что «Гвоздя». Что с Актрисой делать будем. Захар Ильич? Брать? Или поглядим?
-Поводить бы надо, может, ещё кто объявится. Да уж больно опасен «гастролёр». Собирайся, поедем с визитом. Предупреди остальных…
Спустя полчаса несколько милицейских машин блокировали с четырёх сторон один из окраинных переулков, где располагался ветхий и запущенный домик Люськи Актрисы. Окружив его, оперативники с оружием в руках ворвались в комнаты, но обнаружили там одну лишь хозяйку. Она сидела за кухонным столом перед наполовину опустошённой чекушкой и плакала, размазывая по щекам слёзы и грим. Весомый фиолетовый синяк под правым глазом свидетельствовал о недавно состоявшемся разговоре с кем-то серьёзным.
Людмила Анатольевна Долгова была в некотором роде явлением уникальным. Жизнь её начиналась красиво и гордо, обещая ослепительные огни рампы, богатый репертуар и. конечно же, персональную пенсию по истечении положенного срока. Она окончила театральное училище, затем работала в местном театре и работала, как уверяли местные меломаны, весьма интересно. Однако заслуженной и народной стать ей было не суждено. Одна из нелепых случайных связей привела её на скамью подсудимых, как соучастницу тяжёлого и грязного преступления. Муж, артист того же театра, от неё отрёкся и, забрав пятилетнюю дочь, уехал со стыда и горя неизвестно куда.
Оказавшись через несколько лет на свободе, Людмила Анатольевна ни его, ни чадо своё искать не пыталась. Почти ежедневно её видели в кафе и ресторанах в компаниях подвыпивших мужчин. Затем вместо ресторанов пошли третьесортные забегаловки, а через некоторое время её стали находить уже и под заборами. Молодая интересная женщина опускалась всё ниже и ниже. Ни беседы, ни вызовы в милицию, ни пятнадцатисуточные вытрезвления не помогали. Наконец, по требованию городской общественности, Долгова была направлена на принудительное лечение в ЛТП. Но и это ей пользы не принесло. Вернувшись, она несколько раз устраивалась на работу, но отовсюду её увольняли за прогулы и  дебоши . Последнее время она числилась дворником в одном из ЖЭКов и горожане, помнившие её триумфальные роли на местной сцене, ужасались при встречах с ней, искренно сочувствуя гибели личности и таланта.
-Ааа, соколики, явились!- воскликнула Людмила Анатольевна, обводя взглядом неожиданно возникших перед ней милиционеров.- Вон сколько вас… Только опоздали вы , мусора. Тю-тю орёлик наш! Намылился на хвосте, исчез, как привидение!
Она фальшиво захохотала и потянулась к бутылке, но Седов быстрым движением перехватил её.
-Не надо, Долгова. Приведите себя в порядок и постарайтесь отвечать на вопросы.
-А если я не хочу?- закуражилась Людмила.- Ты кто такой, чтобы мне указывать? Думаешь, звезду нацепил, так уже и начальник? А я плевать хотела на твои два просвета! Для меня ты нуль с револьвером! Я и не таких видала!
-Лю-ю-юся!- резко оборвал её Доценко.- Ты говори, да не заговаривайся!
-О, и ты тут, старый хрыч!- засмеялась Актриса.- В отставку давно  пора, а и он туда же. Видать, хороша ваша мильтонская жизнь, если даже на пенсию не торопишься.
-Тороплюсь, тороплюсь,- беззлобно ответил капитан.- После встречи с таким сокровищем, как ты, не только на пенсию – в петлю полезешь!
-Скорее бы! Одним мусором меньше станет и воздух очистится!
-Тётя Люся, ну зачем вы так?- неожиданно вступил в разговор лейтенант Куропяткин, родившийся и выросший на этой улице, через дорогу от дома Актрисы.
-Ах, Витенька, живая душа,- всхлипнула Людмила.- И тебя уже купили!
Она потянулась к нему, пытаясь обнять.
-Никто меня не купил,- увернулся лейтенант.- А только обидно за вас! Вон ведь вы какая!- Он кивнул на замызганные стены, где висели чудом сохранившиеся афиши и портреты Долговой в ролях Офелии, Дездемоны и Нины Заречной.- Вот то – вы! А это,- он ткнул пальцем в загаженный стол, дурная роль… не ваша! Да и вы не для неё… Извините, товарищ майор,- смущённо повернулся он к Седову.
-Ничего, ничего,- подбодрил его майор.- Всё правильно. Не ваша это роль, Людмила Анатольевна, мальчик верно сказал. А ведь я вас именно такой помню. Как это вы когда-то в «Гамлете»: «Надо быть терпеливой. Но не могу плакать, как подумаю, что его положили в сырую землю… Поворачивай, моя карета! Покойной ночи, леди! Покойной ночи…» У меня до сих пор мороз по коже от этих слов! Я ведь, если признаться, увлечён был вами тогда… честное слово! Он примирительно улыбнулся Актрисе и присел рядом с ней на продавленный старый диван.
Будто ведро воды вылили на ошеломлённую опухшую женщину. Она как-то странно выпрямилась и, недоверчиво вглядываясь в волевое лицо Седова, прошептала:
-Вы… помните меня… Офелией? Это правда?
-Ещё бы!- улыбнулся майор.- Как сейчас вижу… В театре аншлаг, билетов нет. Так мы по служебным удостоверениям прорывались. Вот какую пользу из своих погон извлекали. «Поворачивай, моя карета! Покойной ночи…»
Что-то беспомощное появилось в засиневших глазах Людмилы. Губы её задрожали, лицо искривилось и, неожиданно повалившись головой на стол, она заплакала в голос. Это было так не похоже на неё, недавнюю, что все растерялись. Только Куропяткин, крутанувшись на каблуках, зачерпнул из ведра, стоящего у порога, воды и протянул Людмиле.
Долгова пила, разливая воду и захлёбываясь, зубы её стучали о жестяные края кружки.
-Сейчас… сейчас  это пройдёт… Прошу, извините меня,- прерывисто всхлипывала она.- Сейчас…
Наконец она успокоилась, рукавом кофты вытерла мокрое лицо и выжидательно уставилась на Седова. Он развернул перед ней розыскной плакат с портретом Чередова и спросил:
-Этот?
Она вгляделась, кивнула головой.
-Шакал! Всё, что можно было… забрал. На последнее… оставшееся от мамы колечко позарился.
-Где он сейчас?
-Не знаю. С вечера как ушёл, так с концами. Душно ему тут было, бежать хотел… А Гвоздь-то, сексот, что ж он раньше к вам не пришёл?
-Какой гвоздь?- сделал непонимающее лицо Доценко.- О ком ты говоришь?
-Не финти, начальник,- прежним тоном сказала Людмила.- Я ведь его нарочно к вам направила. Знала, что струсит козлёнок! Кроме меня да него об этом,- он кивнула на портрет Чередова,- никто не знает. Только вам его не поймать. Он парик и бороду носит, и ещё тёмные очки. Маскируется, гад ползучий!
-Ну-у?- удивился Доценко.- Это ты его, что ли, надоумила?
-Сам, небось , не дурак,- процедила Долгова.- В кино ходит, детективы читает…
-Та-а-ак,- задумчиво протянул Седов.- Ну а как он, вооружён?
-Не знаю,- помолчав, ответила Людмила.- Говорил, что «пушку» имеет. Только я не видела. Да и что он у меня… всего два дня пожил. Водку жрал, паскудничал… садист какой-то!
-Хуже,- мрачно сказал капитан.- Убийца! Так что тебе, Людмила Анатольевна, можно сказать, повезло.
-Убийца!- побледнела Долгова.- Значит, он и меня мог… а я не верила.
-Мог. Зря сомневались,- подтвердил Седов.- Кстати, чему вы не верили?
-Да когда кольцо забрал. Я к нему – отдай! Единственная ведь память от матери! А он – катись, сука… пришью!.. Сволочь!
-Да,- согласился Доценко.- И всё-таки, Люда, подумай, куда он мог податься? Где его искать? Ведь не исключено, что он может к тебе вернуться и… неизвестно, как себя поведёт. Ибо обычно он свидетелей не оставляет.
-Ну, не знаю, не знаю, говорю вам,- закричала Долгова.- Думаете, мне не страшно?
Она беспомощно уронила руки вдоль туловища. Что-то прежнее, далёкое и искреннее, на мгновение проступило в её опухшем красном лице.
-М-да ,- вздохнул Седов, поднимаясь с дивана.- Что ж, спасибо и на этом. Думаю, Людмила Анатольевна, для вас ещё не всё потеряно.- Он пристально взглянул на её портреты.- Встреча с Чередовым должна, наконец, отрезвить вас. О муже и дочери своей что-нибудь знаете?
-Нет,- пряча глаза, прошептала Актриса.- Стыдно ведь.
-Стыдно,- согласился Седов.- Только жизнь не из одних падений состоит. Может, и ваш новый взлёт недалёк.
-Едва ли…
-Всё от вас зависит,- Седов надел фуражку, одёрнул китель.- Если что понадобится, заходите, поможем. И на прощание ещё вопрос: Фёдор Гвоздёв был здесь? Встречался с Чередовым?
-Нет,- презрительно поджала губы Долгова.- Он как услышал про него, так перепугался, что позеленел сразу.
-Странно,- удивился Доценко.- С чего это он?
-Вот и я так подумала. Чего ты мандражишь, говорю, или должен ему что? А Гвоздь как завизжит: «Знать не знаю, ведать не ведаю! Отстань от меня, делов мне до вас нет!»
-Однако как этот Чередов вышел на вас? Через кого? Вы об этом не задумывались?
-Спрашивала, кто да как, откуда про меня узнал? А он: да твой хахаль недавний адресок передал. Я с ним недавно в тюряге встречался. Он мне о тебе всё и рассказал. Вот такой был ответ.
-Хм, ну ладно,- помрачнел Седов.- До свиданья. Людмила Анатольевна. Спасибо за беседу.
-Не мне, вам спасибо.
-А нам-то за что?
-За Офелию,- вздохнула Актриса.- Вернее, за память о ней…

     13.
Свято место в больнице пусто не бывает. Буквально через час после бегства старика Савоськина в палате появился очередной новосёл. Это был паренёк лет семнадцати с плаксивым лицом и затравленным взглядом. Капельница, безобидно стоявшая возле постели Лясавого, повергла его в ужас. А когда явилась медсестра Мария Фёдоровна взять у него кровь из пальца, парнишка совсем ополоумел . Он плакал, постанывал, закатывал глаза и трясся всем телом.
-Ну, что ты, что ты. Витя,- ласково уговаривала его сестра.- Будь мужчиной! Это совсем не страшно.
-Нет, нет, нет!- шарахался молодец до тех пор, пока Костя, взбешенный его поведением, не заорал на него.
-Ну, ты, амёба ползучая, веди себя прилично! Небось , по закоулкам да подворотням не такое геройство показывал? Ещё раз взвизгнешь, я тебя сам конским шприцем колоть буду! Помнишь, как в «Кавказской пленнице»?
-По-о-омню.- всхлипнул «герой».
-Ну, так влупим тебе пару подобных , сразу поздоровеешь! Подставляй руку!
Витя зажмурился, отвернулся и протянул скрюченный от страха палец Марии Фёдоровне. Та в мгновение ока уколола его и засмеялась.
-Вот и всё. И не стыдно тебе? Такой большой!
-Стыдно, - потупился вьюнош.- Только я всё равно боюсь.
-Так от этого не умирают. А если тебе оперироваться предложат, что тогда?
-Я домой убегу.
-Домой! Не очень-то ты с воспалённым аппендиксом побегаешь. Жених уже, а ведёшь себя хуже младенца. Да ведь и в армию, наверно, скоро пойдёшь. А уж там с тобой точно чикаться не будут.
Однако никакие уговоры и доводы на парнишку не действовали и те три дня, что провёл он в палате, были сплошным кошмаром и для него, и для медперсонала. Перед процедурами ( а ему, как назло, были прописаны уколы) он пускался в бега. Его находили то в больничном парке, то в прачечной, то в котельной, а однажды даже в небольшой, заросшей молодым бурьяном канаве, возле морга. Боязнь за своё драгоценное седалище пересилила в нём даже страх перед мёртвыми. Это была какая-то патология. Но поскольку диагноз острого аппендицита не подтвердился, Витю на четвёртые сутки выписали домой. И вспоминали о нём долго, как о личности необыкновенной.
Затем на его освободившееся место положили ветерана Великой Отечественной, прошедшего всю войну от Москвы до Дрездена без единой царапины. После Победы он вернулся в Волжанск, обучился сапожному ремеслу и работал прилично, обретя добрую славу и массу заказчиков. Но, как иногда случается с именитыми мастерами, стал  помаленьку выпивать, затем втянулся, запил крепко, курил, не переставая, пока не заработал себе облитерирующий эндартериит, а за ним и гангрену. Ему отрезали левую ногу по колено, но процесс продолжался, и её пришлось ампутировать до самого бедра.
Однако сапожника это не отрезвило. Получив инвалидность, он стал пить ещё больше, выкуривал ежедневно по две, а то и по три пачки «Беломора», и через год снова попал в больницу с гангренозной закупоркой вен. Теперь ему ампутировали и правую ногу. Состояние было тяжёлым. Он жил на кислороде. И дежурившая круглосуточно возле его постели  измождённая, худенькая жена, прислушиваясь к хриплой и отчаянной одышке мужа, лихорадочно комкала в руке  мокрый от слёз платок и вдруг принималась торопливо показывать давние выцветшие фотографии, с которых весело глядел молодой  сержант с орденом Славы и медалями на могучей груди.
-Ах, какой он был хороший, какой ласковый! И так-то мы жили первые годы, так-то жили… А потом пошло… Друзья - приятели, будь они прокляты! Стёпушка, не дури, Стёпушка, остановись!.. А он:- Пошла вон! Не твоё дело!.. Когда первую ногу отрезали, думала, успокоится. А он ещё хуже стал. Давай, кричит, водки! Давай «Беломор»! А где их взять, если я всё из дому распродала? А он, чуть что не так, за костыль… И всё лежит, не встаёт, не двигается… Пролежни начались! Я и так, я и сяк,- не помогает. Теперь вот и вторую отрезали… Врачи говорят:  не жилец. Да я и сама вижу. Только как же я его хоронить буду? Как тело в гроб положу… без ног-то? О, господи, господи, господи!..
Женщина говорила почти спокойно, чувствовалось, что она уже всё пережила и обдумала, и именно эта простота и спокойствие были самым жутким. Слушая её, Зимин чувствовал, как у него самого холодеют руки и сжимается сердце.
Через два дня сапожник умер. Ещё целый час лежал он в палате – огромный человеческий обрубок, полностью покрытый измятой простынёй, и возле него недвижимо и горестно сидела немолодая обессиленная женщина в чёрном платье и чёрном платке, видимо, давно приготовленными ею на этот случай.
Присутствие мёртвого в палате накладывало драматический отпечаток на живых. Но страха не было, а была спокойная и тихая печаль, и ещё полностью неосознанное понимание простоты и величия смерти. Столь лёгок, и доступен, и короток был переход из одного состояния материи в другое, что невольно думалось о бренности бытия, тщете надежд и бесполезности жизни, логическим завершением которой является неожиданное и неумолимое исчезновение с лица земли.
 «Из праха вышел – прахом станешь»,- зазвучали в ушах Сергея далёкие бабушкины слова.- Но это неправда!- заспорил он сам с собой.- Мы будем продолжаться в наших делах, в детях… станем травой, деревьями, почвой, из которой прорастут новые деревья и травы, и, следовательно, жизнь бессмертна, как бессмертна эта земля, это небо и солнце над нами. «Пока дышу – надеюсь»,- вспомнилось ему древнее латинское изречение. И повторяя его, он всё смотрел на покрытое простынёй тело, пока не пришли санитарки и сестра Сильва с небольшой клеенчатой биркой, на которой были написаны последние данные об умершем .
Сестра привязала эту бирку куском марли к руке покойного, санитарки перевалили мёртвое тело на носилки и понесли ногами вперёд – к выходу. А вдова всё сидела, отрешённо глядя в одну точку, словно бы всё это её не касалось. И только когда Сильва тронула её за плечо, она оглядела всех пустыми холодными глазами и, отстранив сестру, пытавшуюся её поддержать, вышла из палаты, прямая и строгая, словно бы поняв какую-то страшную тайну, недоступную пока никому из остающихся здесь.
-Сик транзит глориа мунди,- глядя ей вслед, негромко проговорил Зимин. И повторил уже по-русски, поймав недоуменный взгляд Лясавого.- Так проходит земная слава! Это латынь, Прокоп… и лучше не скажешь.
Он взбил свои подушки, подложив их под спину, откинулся, прикрыв глаза, и вновь встрепенулся, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Он знал, что кроме него и Прокопа, в палате никого нет. И Милов, и Пруткин, и Константин, едва сапожник издал последний вздох, тут же, не сговариваясь, покинули помещение, оставив вдову наедине с её горем. Теперь же Милов сидел на своей койке, опершись подбородком на трость, и смотрел на Сергея строго и задумчиво.
-Когда ты появился? Я даже не заметил,- с недоумением вздёрнув плечи, сказал Зимин.
-Как всегда по-диверсантски,- невесело усмехнулся Илья.- А ты, я вижу, совсем раскис. Неужели никогда не видел, как умирают?
-Почему? Приходилось…- Сергей вздохнул.- Женщину однажды на моих глазах… трамваем… Да и бабушка при мне от рака скончалась. Но тогда было как-то всё по-иному. В первом случае ужас, недоумение, отчаяние: ведь такая молодая, ей бы жить да жить! Во- втором , наоборот, какое-то облегчение: наконец-то отмучилась и отстрадалась. Я тогда лишь понял смысл изречения «Отдать Богу душу!» И мне было не страшно. Я сидел возле неё, держал её за руку и не мог из себя выжать ни одной слезинки. Но, вообще-то, лучше бы никогда такого не видеть.
-Да и я тоже не думал, что попаду в мясорубку. Мы же верили, что война нас не коснётся, за нас кровью в Отечественную расплатились отцы и деды. А всё вышло не так, бездарно, глупо. И поэтому каждая смерть оставляла болевые зарубки на сердце. Ведь ребята погибали не за правое дело, не за Родину, а за жалких саттелитов кремлёвских маразматиков, ограждаемых от народа нашими штыками. И ведь все понимали позор и бессмысленность этой… даже не  войны, а карательной экспедиции, и тем не менее продолжали её вести. И Героев получали, и высокие звания… У меня самого два «Красных Знамени» и «Красная Звезда». Но горжусь ли я ими? Правда, когда первый орден получил, радость была  - такая награда! Как у отца! А с годами прозрел, да и повзрослел очень быстро. Т а м  вся юношеская дурь улетучилась мгновенно.
Илья, поморщившись, отставил трость и стал неспешно массировать немеющую ногу.
-Ты писал об «афганцах»,- снова заговорил он.- Ну, так видно, порассказали тебе…
-Да нет. Знаешь, многие не слишком раскрывались. Так… отдельные эпизоды, сражения, атаки. Лишь один разговорился и понёс такое, что я, честно говоря, ему не поверил. Не могли наши парни быть такими безжалостными. Нам же вечно внушали, что мы – самые гуманные… и всегда освободители, но никогда – захватчики
-Ну и что же он рассказывал?
-Да всякие ужасы. Вроде наши и насиловали, и резали, и жгли… Но, конечно же, придумывал, привирал почём зря.
-Привирал?- как-то странно усмехнулся Милов.- А ты представь: вдруг неожиданно пропадает солдат. А спустя некоторое время у ворот КПП появляется мохнатенький ишачок с двумя мешками. А в мешках этот наш пропавший… расчленённый, как в мясницкой. Глаза выколоты. уши и нос отрезаны, голова отделена, руки - ноги изрублены… На следующий день бредёт следующий ослик. И в мешках тоже солдатик… с кожей, содранной заживо. Раз получишь от душманов такой «подарочек», другой, третий, и весь твой гуманизм как рукой снимет! И когда, наконец, накроют банду, то, считай, что в живых никого не оставят.
-А ты не мог бы рассказать мне об этом подробнее? Хотя бы два – три подобных эпизода? Кстати, сам-то ты, извини за бестактность, тоже жёг и насиловал, благо это поощрялось?
-Ну, насилия никто поощрять не мог. И сам я этого не делал, и бойцам не позволял. Ну а если вспоминать… то, по совести, у меня лично не было ни одного счастливого дня. Ну, может, когда первый орден получил и отбыл в первый отпуск к жене и дочери. А затем день ото дня одно и то же. Даже чувство опасности притупилось, так всё стало привычно и обыденно. Но человек привыкает ко всему, кроме смерти. Тут уж, как ни бодрись, а когда она рядом, поневоле зажмёшься и будешь оглядываться. И не только в бою, но и в мирной обстановке. Многие, конечно, искали забвения, кто в водяре, кто в наркотиках… анаша или опий. Этой дряни там хватало. И ещё хочу сказать…
Он не договорил, потому что дверь распахнулась и в палату влетел возбуждённый шофёр , ошарашенный какой-то свежей новостью
-Бра-атцы, вы не знаете, что в городе творится! Ко мне дружок приходил, так я еле дослушал. В общем, у нас с ним сосед по дому, некий Колька Клещёв. Недавно вышел из колонии, а раньше боксом занимался, дошёл до первого разряда. Ну, так этого Клеща на днях кто-то придушил в его же собственном «Москвиче». А ещё, говорят, четверых рэкетиров постреляли и сожгли в такой же лайбе. Весь Волжанск теперь бьётся в истерике! Изо всех городов ментов понаехало. Докатились, допрыгались, не Волжанск, а Чикаго!
«Ах, ты ж, чёрт! Не поэтому ли вновь приходил Доценко?- разгорячёно подумал Зимин.- Ведь и он, и Зиновьев были очень озабочены. И мой случай, вероятно, аналогичный. Там машина, тут машина…Господи, ну помоги мне хоть что-то вспомнить!.. Нет… ничего нового. Ослепление… торможение… резкий удар… Однако, неужели это звенья одной цепи? Неужели я был принят за кого-то из тех? Да нет, сомневаюсь… Хотя всё очень загадочно. И едва ли я когда-то докопаюсь до истины…»

           14.
Наутро опустевшую койку сапожника занял новый пациент – художник, истерзанный панкреатитом. Неоднократно лежавший в этой больнице и даже в этой палате, он совершенно равнодушно выслушал сообщение Пруткина о том, что на его кровати вчера вечером скончался потомственный алкоголик.
-Вы, как человек интеллигентный,- продолжал Михаил Юрьевич, - должны меня понять. У меня три недели перитонит, а они не хотят признать даже язвы желудка! Говорят, что если бы я не надоедал, было бы лучше. Кому лучше? Им? Но, как всем известно, настоящую болезнь трудно распознать. И я почти не сомневаюсь, что у меня даже рак! А они говорят о функциональных нарушениях перистальтики и заставляют меня есть чёрный хлеб и дрыгать ногами, словно я чемпион по бегу и по прыгу. Ещё немного и они сделают из меня Ольгу Корбут и Василия Алексеева, вместе взятых. А я из всего спортивного арсенала признаю только фигурное катание, да и то… по телевизору.
Ошеломлённый столь бурным натиском, художник изумлённо смотрел на  говорливого соседа, не зная, что ему ответить. Положение исправил Костя. Без лишних слов, он распахнул настежь окно. Михаил Юрьевич тут же вскочил, натянул на себя чужой халат и засеменил к двери.
-Убийца!- выдохнул он, окидывая шофёра взглядом, от которого наверняка расплавился бы даже танк.- Вроде он не знает, что любой сквозняк – это потенциальная пневмония. Полюбуйтесь, товарищ, с кем приходится сосуществовать! И это в то время, когда вся наша страна…
Он не договорил, схватился рукой за грудь и выскочил из палаты.
-Неврастеник!- пояснил Константин.- Ты на него, друг, внимания не обращай. Мужик он неплохой, но малость недостроенный. А это надолго и само по себе едва ли пройдёт. Помешался на болезнях. Думает, что его неправильно лечат и стараются доконать, как наследного принца какого-то племени. У него гастрит и холецистит, а ему мерещатся рак, цирроз, и ещё чёрт знает что. А сквозняков боится больше атомной бомбы! Не кооператор, а Собинов какой-то.
-Бывает,- согласился художник.- Эти чёртовы неврозы кого хочешь с ума сведут . У меня тоже одно время был синдром боязни пространства. На площадях, на улицах чувствовал себя преследуемым. Всё хотелось в какую-то нору забиться, в какой-либо подвал. Переработался, устал, вот и сказалось. А потом ничего, прошло. Главное, в руках себя держать.
-А сейчас с чем лежите?- поинтересовался Зимин.
-С панкреатитом. Второй год терзает. А началось всё с неудачной операции аппендицита. Теперь вот дважды поджелудочную железу резали, а всё без толку. Друзья говорят: в столицу езжай! Конечно, там и клиники, и профессура, а здесь… обычная городская. Да и ту реконструировать давно пора.
-Реконструкция, модернизация… это сейчас модно,- глубокомысленно высказался шофёр.
-Какая мода? Веление времени!- поправил его художник.- Эту больницу взрывать будут – ни одна мина не возьмёт. Стены-то крепостные! А пока новую спроектируют, построят, оборудуют, сколько времени уйдёт. Так что гораздо выгоднее – в старые мехи новое вино. А техника медицинская и сейчас уже вон какая ! Что ни отделение – то и энцелографы, и кардиографы, оксигенерация, физиотерапия… А ведь два года тому назад один тонометр был на троих.  Врачи в очередь друг за другом стояли, чтобы своим больным давление измерить. .. Ну а теперь давайте знакомиться. Григорьев Герман Максимович. Член Союза художников. Женат. Двое детей. Не курящий. Не пьющий. Не гуляющий. Хоть в местком избирай!
-С такой болезнью не разгуляешься,- посочувствовал шофёр.
-А мне и раньше подобное было ни к чему. Любимая жена, любимая работа, любимые  малыши… Чего ещё желать? Выставлялся я широко. В Союз художников вступил молодым. Творческими командировками не обижен . В областное Правление избирался. Некогда было пить и гулять.
-О бессмертии заботились?- усмехнулся Константин.
-О хлебе насущном,- мягко парировал Григорьев, болезненно прикусив губу и осторожно поглаживая живот.- Кое- что в Художественную лотерею предложишь, что-то на выставке купят, иногда музеи, иногда организация какая-нибудь… Некоторым до сих пор копии шишкинских медведей подавай, ну а большинство просвещённые – их авторские оригиналы интересуют. Кто знает, может, лет через сто кого-то из нас новым Гогеном или тем же Шишкиным признают. Вот и стараемся!
-Стало быть, деньгу лопатой гребёшь,- без тени сомнения  высказался Костя.
-Тремя!- тряхнул головой Герман Максимович.- У нас ведь не частная лавочка, а государственная организация – Худфонд. Все заказы через него. Так что, основное – конторе, а остальное – тебе. Ну а ты-то сам кто?
-Шофёр!- с некоторым вызовом ответил Константин.- На международных гоняю.
-Стало быть, имеешь?
-А как же? Не хуже других.
-Не хуже,- устало согласился художник.- Только лапу в государственный карман запускать не страшно?
-А я не запускаю,- обиделся шофёр.- Я как все. Да ведь и вы нас поймите. Любая поломка – каждому дай! Слесарю рубль, диспетчеру трояк, механику пятёрку, а там аккумуляторщику, стекольщику, художнику… У нас такой художник, почище Пикассо! Этот «Шишкин» пока тебе новые номера намалюет , или таблички в салоне протрафаретит, тонну здоровья твоего изничтожит… в смысле разрушения кровяных телец. Он этих медведей и богатырей, знаешь, как лепит? Пачками! И ещё лебедей на ковриках… Живёт! «Жигуль», дом пятикомнатный, сад чуть не в полгектара. И на кой ему сдались ваш Союз и Худфонд? Он в творческую командировку только за «дефиситом» ездит. «Ты мене уважаешь, я тебе уважаю!» Райкин, эге!- это правильно подметил. Я, например, в Москву гоню, «Шишкин» со мной. Бесплатно, конечно. Да ещё по городу поездить заставит. Краски ему, дескать, нужны для клуба, холсты всякие. А сам, то в ГУМ, то в ЦУМ, в «Белград», в «Ванду»… Набьёт рюкзак под завязку – и себе, и начальству, и на продажу кое-что. Всё вернёт, ни на чём рубля не потеряет.- Константин усмехнулся, видимо, вспоминая «умельца», покрутил головой.-  А ведь тоже кричит: -Я –человек творческий, меня уважать надо!.. А я бы таких…
Он прошёлся по палате, привычно волоча ногу, и остановился перед Григорьевым.
-И ещё этот «Ван-Гог» грозится, что его вот-вот в ваш Союз примут. Неужели пролезет?
-Всякое бывает,- уклончиво ответил художник.- Ты случайно в «Правде» статью «Остановите колобок!» не читал?
-Я читал,- вмешался в разговор Зимин.- И продолжение тоже. Так ведь деятеля того хоть и разоблачили, и осудили, а в членах Союза оставили. И неизвестно ещё  о т с т а в я т  ли?
-Вышвырнут!- убеждённо сказал Григорьев, и желваки на его скулах заиграли крупно и жёстко.- Не только его. Развелось паразитов… И ведь удаётся им… нахрапом, лестью, подачками… Пробиваются к кормушкам, жрут, захлёбываются, и всё им мало, всё не хватает…
Слушая этот яростный выпад, Сергей подумал о том, что и в областной писательской организации, членом которой он мечтает стать, не всё идёт гладко. Сколько одарённых ребят по три, четыре года ждут обсуждения своей первой книги, которую каждый из них давно перерос. Сколько сорокалетних поэтов и прозаиков ходят в «начинающих», издав за десять, пятнадцать лет от силы одну –две тоненьких, похожих на брошюры, книжки. И в то же время совершенные бездари ухитряются и в Союз пролезть, и чуть ли не собрания сочинений выпустить. Книжные магазины забиты их никчемным товаром, а они, знай, переиздают из года в год одно и то же, меняя только названия и объём своих  «талмудов».
Зимин хотел поделиться и своим наболевшим с соседями, но в это время за дверью послышались шум, крики, плач, и он, вслед за Костей и художником, заковылял к выходу.
В коридоре отделения на полу стояли брезентовые носилки, а на них, удерживаемый сёстрами и ходячими больными, бесновался какой-то пьяный окровавленный тип. Рядом с носилками, утирая куском марли разбитое лицо, стояла операционная сестра Алевтина Эдуардовна.
-Ууубью-у!- орал пьяный, закатывая глаза под лоб.- За-а-арежу! Всех переколю! Га-ады!
-Кто это?- спросил Зимин.
-Алкаш какой-то,- ответили ему.- Трактор на него наехал.
-Рёбра, ноги переломаны, а он всё куражится .
-Шок!- сказал ещё кто-то.- Вон Алевтину Эдуардовну ни за что, ни про что кулачищем… до крови!
-Таких подонков не лечить надо, а под другой трактор бросать!- раздались возмущённые женские голоса.
-Мало его придавило, раз орёт и дёргается!
-Ни черта с ним не будет. Оклемается и вновь за своё возьмётся!
-А Алевтина Эдуардовна его сейчас спасать будет.
-Иии… я бы на её месте…
-Так это ты… Помолчи лучше!
Люди возмущались, переговаривались, с отвращением глядя на одутловатую синюшную, бессмысленную физиономию пострадавшего. Наконец кто-то из выздоравливающих крепче прижал его, санитарки подхватили носилки и внесли их в операционную ,
Часа через три загипсованный алкаш был помещён на свободную кровать в соседней палате. Алкоголь и наркоз, смешавшись, дали невероятную реакцию, и чёртов босяк, хрипя и бредя, орал на всё отделение, и никакие успокоительные средства его не брали.
 На служебном столике сестры Милы лежала его «История болезни». С разрешения Милы Зимин прочёл записанный там диагноз. Множественные переломы таза, бедра и голени, разрыв мочевого пузыря, повреждение диафрагмы и ещё многое другое. И не смотря на всё это, больной жил и выл, мычал, дёргался, вырывая из вены иглу капельницы, а из многочисленных анастомозов всевозможные трубки, дающие ему возможность жить и орать.
Он лежал на деревянном щите, покрытом простынёй, без подушек и одеяла. Трубки тянулись к нему отовсюду, торчали из носа и мочеполового канала, из живота и откуда-то из-за спины. Запах водочного перегара зловонно разносился по коридору, и тошнотворный этот запах не могли заглушить ароматы эфира и йода, хлорки и витаминов, вместе взятые.
-Вот ещё одно чудо природы,- констатировал Константин, побывав у соседей и наглядевшись на необычное явление.- Повезло ребятам в шестой палате, нечего сказать. Там доцент пединститутский, худрук Дворца культуры, двое работяг, и этот… А у Алевтины Эдуардовны глаз заплыл, синяк по всему лицу разлился. Говорят, она этому гаду свою кровь при переливании дала. Ну, не обидно ли это?
-Обидно,- сказал Герман Максимович.- Я бы так не смог.
-Ээээ,- щёлкнув челюстями, неожиданно возник из небытия Лясавый.- Доктор на больных не обижается. И пострадать от руки ближнего , значит, венец мученический принять.
-Да что ты!- изумился Костя.- Значит, если тебя в левый глаз заехали, так и правый подставь?
-Воистину так,- утвердительно кивнул Прокоп.- Господь всё видит, за всё воздаст. А ты прости обиду ближнему, и терпи.
-А чего же ты не терпишь?- взорвался шофёр.- Чего же на своих мастеров и подручных в суд подал? Привлечь всех к жестокой ответственности требуешь, компенсации за увечье ждёшь? Так ты тоже прости их! А Господь зачтёт  тебе…
-Не поминай всуе Имя Божие,- назидательно пропел Лясавый, и скрылся под одеялом.
-Ну, жизнь, ну, легенда,- развёл руками шофёр.- И откуда они такие берутся? Ну, я не без греха, ты, он, все мы… но, чтобы вот так… О! А вот и новое явление борца с простудой!- воскликнул он, приветствуя возвращение в палату утомлённого жизнью и непониманием окружающих Михаила Юрьевича.- Милости просим, дорогой заготовитель грибов и ягод! Только я сейчас вообще окно распахну, чтобы вам легче дышалось
-Оставьте меня в покое!- раздражённо крикнул Пруткин.- Свои  глупые шуточки поберегите для приятелей. И не распоряжайтесь в палате, вы тут не хозяин. Прямо житья нет! Я пожалуюсь главному!
-Ай-ай-ай!- притворно взволновался шофёр.- Что же теперь будет? Выкинут меня, недошитого, на произвол судьбы! А ты прости меня, мил человек. Вон, Лясавый говорит, что друг дружку любить надо. А если простить не хочешь, то терпи. Господь терпел, и нам велел. Так, что ли, Лясавый?
Но Сектант не ответил. Рука его, выскальзывая из-под одеяла, безошибочно влетала в тумбочку, хватая то огурец, то редиску, то ещё какой-либо овощ. Слышалось счастливое хрумканье, кряхтенье, бронетанковый лязг челюстей, заглушаемый воплями прооперированного в соседней палате, да надрывными криками чаек, залетающих в больничный парк с Волги…

       15.
Прошла неделя. В городе было тихо и никаких следов Чередова не обнаруживалось. Руководствуясь этим, в горотделе решили, а вышестоящее начальство согласилось с мнением, что преступнику, несмотря на принятые меры к задержанию, удалось скрыться.
Розыск, тем не менее, продолжался. О приметах особо опасного уголовника было оповещено население. Наблюдение за квартирой Людмилы Долговой  так же не было снято, ибо на этом настояли Седов и Доценко. Да и за «Гвоздём»  надёжно приглядывали двое приезжих – курсанты областной школы милиции Рязанцев и Сахаров. Ребята были крепкие, начитанные, удальства и дерзости им было не занимать, и вскоре вся местная «отрицаловка» уважительно приняла их за узаконенных «гастролёров».
Однако Гвоздёв, почувствовав их интерес к себе, тут же явился в горотдел  МВД и «заложил» «братков» начальнику угрозыска.  Поэтому, чтобы развеять его подозрения, на следующий день на Комсомольском озере, где в укромных местах, за вином и картами собиралась местная шпана, была произведена облава. В сети милиции попало немало плотвы, но «акулы», преданные «Гвоздём», оказали отчаянное сопротивление и, открыв пальбу из двух «винтов», сумели скрыться.
Но вечером того же дня они встретили его в переулке возле  дома и, приставив «дуры»  к его опасливо втянутому животу, учинили допрос.  Однако «Гвоздь» почти не испугался натурально играющих «налётчиков» и их тяжеловесных старых «тэтэтшек».
-О, ребятушки, вы-то мне и нужны,- с вызывающей фамильярностью обратился он к «залётным».- Ловко вы из невода выплыли, никак не ожидал.
-Ты нам зубы не заговаривай,- цыкнул на него Рязанцев.- Пацанов менты много повязали?
-Достаточно. Вы да я, да ещё пара огольцов, свалили, а остальные в торбе.
-Та-ак,- сквозь зубы процедил Рязанцев, ещё крепче упирая «ствол» в живот «Гвоздя».- Мы рванули – понятно, за нами коса ходит. А вот ты как ушёл? Да и сейчас тебя оперы не щучат… Значит, служишь им? Ссучился? Пришьём!
-Не надо,- сплюнув через губу, просипел Фёдор.- Губить меня не стоит. А вы, говорят, одного мента начисто уложили, а второго просквозили в трёх местах. Так что, граждане коллеги, рвать вам надо отсюда, и как можно скорее. Вышка вам корячится! Кранты по всем статьям!
-Заткнись!- грубо оборвал его Сахаров.- Пока нас зацепят, мы ещё кучу мусорни положим. В том числе и тебя, дешёвка!
-Дешёвка!- охотно согласился «Гвоздь».- Только для ментов я ментяра, а для своих – брат родной… Здрасьте, Марь Иванна! Добрый вечерочек вам!- внезапно крикнул он и помахал рукой остановившейся на противоположной стороне улицы высокой, худощавой женщине, лицо которой закрывали густые и тёмные пряди спадающих волос.- С работы, что ли? Так я сейчас с вами. Погодите маленько!.. Спокойно, мальчики!- прошипел он, видя, как один из курсантов рванул затвор пистолета.- Это уже не по-деловому. Зачем же при свидетелях? Лишняя улика – лишняя статья. Да и где гарантия, что и вы сейчас под «пушками» не стоите?.. Тут вами хороший человек интересуется. Может помочь. У меня и ксива от него есть.- Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда какую-то бумажку.- Вот… Но ведь я эту цидульку и зажать могу. А в ней для вас много полезного… глядите!
-Читай!- бросил Рязанцев Сахарову, продолжая держать Фёдора под дулом пистолета.
Сахаров развернул записку и, напрягая зрение в неверном свете уличного фонаря, прочёл вслух:
«Завтра в одиннадцать ночи на железнодорожной ветке за угольным складом. Потолкуем за жизнь. Кореш».
-Ах, ты, мразь,- заскрипел зубами Рязанцев.- На мормышку берёшь… В засаду направляешь?
Женщина на той стороне улицы недовольно затопталась на месте, то и дело, поправляя низко натянутый на глаза полушалок и выбивающиеся из-под него волосы.
-Продать хотел бы, другой способ нашёл бы,- усмехнулся «Гвоздь».- Ну, хватить меня пугать, а то портки не держатся.
-Ладно,- сказал Рязанцев, опуская оружие.- Но учти, если что… всех твоих… до седьмого колена! Сечёшь?
-Иди, иди, не боись,- облегчённо задёргался Фёдор.- Рисуетесь тут, как в кине. А того не думаете, что мильтоны и здесь пастись могут. А? То-то! Завтра в одиннадцать, как написано. Да «стволы»- то с собой прихватите, мало ли что… Иду, иду, Марь Иванна! Покедова вам!
 Он ухарски цикнул слюной сквозь зубы, приятельски подмигнул парням, и перебежал к тётке.
-Хиляем!- громко сказал Сахаров, так, чтобы его услышали на той стороне улицы.- Как бы не спалиться !
Парни спрятали оружие и почти бегом направились к центру города. Радость от неожиданной удачи и успешно проведённого спектакля кружила им головы. Они шагали, беспечно посмеиваясь, болтая, и не замечая, что по затемнённой стороне улицы за ними бесшумно движется чья-то осторожная тень. Возле первого же телефона-автомата они остановились.
-Докладывай!- сказал Сахаров и, вбежав в будку, торопливо набрал нужный номер и протянул трубку Рязанцеву.
-Товарищ майор!- закричал в трубку Рязанцев.- Говорит «Зенит»… говорит «Зенит». Задание выполнено! Завтра в двадцать три ноль- ноль за угольным складом…
Больше он ничего не успел сказать. Пуля пробила ему затылок и вышла через левый глаз. Вторая пуля свалила Сахарова.
Чья-то осторожная тень метнулась во тьму. А на выпущенном из рук раскачивающемся шнуре ещё долго болталась телефонная трубка и в ней безудержно, словно подавая сигналы бедствия, отчаянно раздавались громкие короткие  гудки…

На следующее утро больница была взбудоражена новым известием. Во 2- ю хирургию привезли неизвестную женщину, на теле которой хирурги насчитали одиннадцать ножевых ран. Лицо её было изуродовано до неузнаваемости, голова превращена в кровавое месиво. Дежурная сестра в приёмном покое осторожно обрила голову потерпевшей, чувствуя, как проваливаются пальцы в большие и малые вмятины её черепа.
Женщину нашли рано утром на пустыре, возле хлопчато- бумажного комбината. Была она, видимо, изнасилована, а уж затем изуродована, но ещё дышала, и обезумевшая от ужаса ткачиха, нашедшая её, сначала вызвала «скорую помощь», а затем уже милицию.
Когда оперативный «газик» прибыл на место происшествия, женщину уже увезли. Оставив экспертов обследовать пустырь. Доценко помчался в больницу. Он знал о гибели курсантов, сам отвозил их в морг, со следователем прокуратуры присутствовал на вскрытии, но, вернувшись в отдел и узнав о новой трагедии, не ушёл отдыхать, а тут же присоединился к опергруппе. Майор Седов, увидев его измученное лицо, приказал ему отправляться домой, но Доценко отказался, и майор лишь рукой махнул на это явное нарушение субординации.
В больнице уже находился следователь прокуратуры Зиновьев, но ни он, ни Доценко ничего существенного пока узнать не могли. Пострадавшая находилась в операционной и возле неё хлопотала бригада хирургов во главе с Ветровым и срочно вызванным из области профессором – нейрохирургом Жуковым.
Проводить операцию поэтапно было невозможно. Больная потеряла много крови, состояние казалось безнадёжным, её на время поместили в барокамеру. И уже потом, на операционном столе, пока Жуков с ассистентами, исследуя многочисленные повреждения черепа, пытался предотвратить развитие отёка мозга, Ветров с Родиным, в присутствии судмедэксперта, зондировали, прочищали и зашивали ножевые раны на бёдрах, руках и ногах неизвестной.
Операция шла в течение пяти часов. Доктора прилагали немало усилий, чтобы ослабевшее от непосильной борьбы за жизнь сердце женщины продолжало работать. Однако самостоятельно дышать она пока не могла и её, со всеми предосторожностями, перевели в палату интенсивной терапии, ни на секунду не отключая ИВЛ, или, попросту говоря, аппарата искусственной вентиляции лёгких.
Все эти пять часов Доценко дремал на диване в ординаторской, и лишь когда больную вывозили из операционной, он, с разрешения Ветрова, натянув на лицо марлевую повязку и облачившись в стерильный жёлтый халат, на минуту приблизился к каталке. Как ни было изуродовано лицо женщины, капитан узнал его. Перед ним лежала Долгова. И он, больше ни о чём не спрашивая врачей и ничего не пытаясь узнать, бросился вниз по лестнице, на ходу срывая с себя душащую маску и неуклюже высвобождаясь из тесного и неудобного для его массивной фигуры халата…

Город вновь оказался как бы на необъявленном военном положении. Усиленные посты ГАИ и передвижные милицейские группы, комсомольские оперативные отряды и народные дружины патрулировали в отведённых им кварталах, перекрыв все ходы и выходы из города. По просьбе городского комитета партии командование военного округа подключило к поиску преступников воинов местного гарнизона.
В полдень в город прилетела бригада опытных криминалистов во главе со следователем по особо важным делам прокуратуры РСФСР Жмакиным и заместителем начальника областного УВД полковником Коробковым.
Между тем в городское управление время от времени доставлялись граждане, чем-то заинтересовавшие сотрудников органов. Среди них выявилось несколько  карманных и квартирных воров  и один профессиональный брачный аферист, долго и безуспешно разыскиваемый МУРом. Этих молодцев тут же определили на временное местожительство, а перед остальными извинились, и отпустили с миром.
День клонился к вечеру. Напряжение возрастало. Собака, прибывшая с опергруппой на место гибели курсантов, след взять не смогла. Но на газоне, возле телефонной будки, обнаружились свежие отпечатки мужских калош, что было удивительно. Весна стояла сухая, тёплая, и калоши в эту пору были явно не по сезону. Но вскоре нашлись и они.
Рано утром их подобрала гражданка Шуваева, проживающая в одном из близлежащих домов. Калоши валялись в траве, напротив её калитки, и она долго осматривалась по сторонам прежде, чем принять их на свой хозяйственный баланс. Судя по показаниям свидетельницы, она обожала запах свежей резины. Эта страсть осталась у неё с малых лет, когда отец купил ей новые резиновые ботики. Однако приблизив находку к носу, дабы восстановить в памяти ароматы далёкого детства, Шуваева была поражена неприятной вонью, исходившей от неё.  Обнаружив, что подошвы изделий испачканы какой-то липкой грязью, она тщательно вымыла данную обувь под краном и повесила сушиться на колышки возле сарая, где они были обнаружены и изъяты.
Эксперты НТО выявили на подошвах калош следы сложного химического соединения, компонентами которого были ДДТ, табачная пыль, молотый перец, негашёная известь, дёготь, нашатырный спирт и скипидар. Кроме того, следствие установило, что одна из пуль, оказавшаяся смертельной для курсанта Рязанцева, застряла в стенке телефонной будки, откуда, сильно деформированная, была извлечена. Вторую обнаружили в теле курсанта Сахарова, и тоже передали на экспертизу. Согласно заключению баллистиков пули (идентичные) были выпущены из одного и того же огнестрельного оружия системы «наган».
По делу гражданки Долговой пока никаких прояснений не было, так как пострадавшая не приходила в сознание и продолжала оставаться в критическом состоянии.

Пятнадцатого мая в больничном саду неожиданно запел соловей.
-Ну, так соловьиный же день сегодня,- мечтательно заметил бодро выздоравливающий Лясавый.- Второе мая по-старому. Соловей в этот день защёлкает, значит, скоро конец весне.
Выдав эту столь ошеломляющую информацию, он ловко запустил руку в тумбочку и. выхватив оттуда нечто съестное, вновь окопался под одеялом.
-Соловьиный день!- счастливо улыбнулся Зимин и в голове его вдруг зазвучали стихи, от сочинения которых отвык в последнее время. Он схватил с тумбочки блокнот и ручку, и торопливо вывел на чистом листе первую строчку.
Второе мая – соловьиный день.
Однако тут же вспомнил, что второго мая по григорианскому календарю соловей не поёт и, следовательно, кто-то обязательно упрекнёт его в искажении фактов. Он зачеркнул удачную на его взгляд, но несколько сомнительную, строку и заторопился, зачастил, стараясь поспеть за набегающей и убегающей мыслью.
Сегодня страстный соловьиный день –
день первой трели в середине мая,
когда во всех садах цветёт сирень
и соловьи поют не умолкая.

От этих песен – сердце из груди!
Но трель за трелью – как за дублем дубль…
И жизнь, и мир, и счастье впереди!
И только вот весна пошла на убыль…
Перечитав написанное, он зачеркнул слово «страстный», но не найдя другого эпитета, отложил стихотворение до лучших времён.
-Доделаю,- умиротворённо подумал он.- Главное – настроение передать…
Широкое окно палаты было распахнуто настежь. Готовящийся к выписке Костя ушёл в парк на свидание с женой. Михаил Юрьевич, привычно опасаясь сквозняков, исчез тоже. Лясавый жевал. Герман Максимович дремал, грудь его вздымалась глубоко и спокойно.
Сергей осторожно задрал рубашку и внимательно осмотрел свой живот и правый бок. Два зарастающих длинных шрама стали для него привычными и не пугали, как в первый раз, когда он в отчаянии увидел их. Он знал, что ему удалили желчный пузырь и ушили повреждённый желудок. Боль не беспокоила его, из отверстия в боку до сих пор торчала небольшая резиновая трубка, из которой, время от времени, в привязанную к бедру бутылочку потихоньку стекала зеленоватая гнусная жидкость.
С помощью приезжавших на субботу и воскресенье матери и сестры Светланы, вернувшихся из Чехии, а так же благоволящей к нему сестры Милы, Сергей всё чаще выбирался в больничный парк, старый, ухоженный, густо заселённый цветами и птицами. И на этот раз, выйдя из палаты, благо обход закончился, а до обеда оставалось часа полтора, он решил побродить по территории больницы, изучить на всякий случай её расположение.
Через парк, мимо урологии, он миновал глазное отделение и вышел на пустырь, где велось строительство нового терапевтического корпуса. Глубокий фундамент был почти забетонирован, а неподалеку, в сторонке, навалом лежали ряды плит из сборного железобетона. Осмотрев эту бесхитростную и безлюдную баррикаду. Сергей по тропинке, протоптанной в зарослях лебеды, крапивы и татарника, побрёл к стоящему возле забора невысокому, длинному строению, возле которого суетилось несколько больных. Подставляя под ноги ящики, бруски и камни, они заглядывали в наполовину закрашенные белой краской окна домика и затем, соскакивая с возвышений, возбуждённо спорили о чём-то, жестикулируя и волнуясь. Зимин подошёл и, ни о чём не спрашивая, поднялся на пустующий ящик. То, что он увидел, поразил его, и он был вынужден схватиться за раму окна ослабевшими и побелевшими от напряжения пальцами.
Помещение, в которое он так самонадеянно заглянул, было резекторской морга. В нём стояло несколько оцинкованных высоких столов с деревянными бортиками, на которых лежали обнажённые трупы мужчин и женщин. Смерть предстала перед Сергеем во всей своей наготе, противозаконная и противоестественная.
Зимин никак не мог примириться с тем, что постаревшие люди, как и всё живое на земле, обязательно должны умирать, уступая место идущему вслед новому и молодому. Но здесь перед ним лежали совсем ещё юные , мало пожившие, в одном из которых он с содрогание узнал Сашу Сахарова, курсанта школы милиции, весельчака, балагура, поэта, постоянного посетителя заседаний литобъединения при  «Молодёжке», которым руководил Сергей. Саша лежал с лицом спокойным, улыбающимся, и даже смерть не смогла стереть с его лица этого выражения. Зимин подумал, что Саша в момент гибели был по-настоящему счастлив и оттого не успел осмыслить трагедии, случившейся с ним.
Осторожно спустившись с ящика, Сергей прижался лицом к стене.
-Эй, парень, что с тобой?- окликнул его белобрысый тощий мужичок с костылём под мышкой.- Мертвецов испугался? Так они не кусаются. лежат себе и лежат.- Он помолчал, озадаченно разглядывая резко повернувшегося к нему Сергея, и неожиданно спросил:- Может, кто из них родич твой? Или знакомый?
-Н-нет,- против воли выдавил из себя Сергей.
-Тогда, значит, испугался,- авторитетно заметил мужичок.- Ну а раз тебе это противопоказано, не лезь, куда не следовает. Милиционеры это, двое, которые с края лежат. Бандит их какой-то ухлопал. А остальные наши – больничные. Болезнь – она не разбирает, кто ты и что ты. От неё не денешься. Сейчас на костыле, а завтра, глядишь...
Доморощенный философ явно хотел потолковать «за жизнь», больные слушали его с интересом, но Сергей отвернулся, зябко втянул голову в плечи, и заковылял в палату...
16.
-...Итак, чем мы располагаем?- полковник Коробков придвинул к себе папку с документами и стал перебирать бумаги.- Попытка ограбления... Угон самосвала и столкновение на шоссе. Убийство тракториста... Убийство двух курсантов... Попытка убийства гражданки Долговой. И всё это в течение каких-то двух недель. Не слишком ли много для одного негодяя?
-Так ведь какой негодяй,- сказал Седов.- Принимая во внимание его личность и предыдущие деяния...
-Деяния?- перебил его Коробков.- Злодеяния, майор! ЗЛОдеяния! И никакая он не личность, а злодей!- Он захлопнул папку и брезгливо отодвинул её от себя.- Какие будут соображения? Прошу высказываться!
Подполковник Завадский и майор Седов переглянулись. Следователь по особо важным делам Жакин мрачно смотрел в окно.
Коробков, выйдя из-за стола, косолапо прошёлся по кабинету. Затем налил в стакан воды из стоявшего на подставке графина, выпил и невесело оглядел собравшихся.
-Какие будут соображения?- повторил он.
-Мне кажется, он действует не один,- осторожно заметил Седов.- Записка , найденная у Сахарова, подтверждает это. Не сами же ребята написали, кто-то её им передал.
-Логично. А что говорит НТО?
-Экспертиза пока не закончена.
-Та-ак... Продолжайте.
-Несомненно, у Чередова имеется пособник, или пособники. Мы выясним это буквально в ближайшее время.
-Раньше надо было выяснять,- сердито бросил Коробков.
-Но мы ведь не ясновидцы,- защищая подчинённого, парировал Завадский.- И так делаем всё, что в наших силах.
-Да, да,- Коробков усилием воли подавил нахлынувшее раздражение, побарабанил пальцами по столу.- Не будем искать виноватых. Продолжайте, майор. - Проверяя связи Чередова, мы выяснили, что на протяжении нескольких лет вместе с ним отбывали срок в ИТКа волжанцы Карагезов, Ольшевскер и... Гвоздёв.- Майор достал из кармана платок и вытер им вспотевший лоб.- Однако, по нашим сведениям, Карагезов находится сейчас в Красноводске и за последние полгода оттуда не выезжал. Ольшевскер в прошлом году убыл к родственникам за границу. А Гвоздёв...- Майор замолчал, сосредоточенно уставясь в одну точку, словно обдумывая внезапно пришедшую в голову мысль.- Гвоздёв...
-Что - Гвоздёв?- нетерпеливо спросил Коробков.
-С Гвоздёвым такое дело, товарищ полковник... Узнав от Долговой, что Чередов появился в городе, Гвоздёв тут же явился в милицию и сообщил нам об этом. Далее... видя, что Рязанцев и Сахаров проявляют к нему повышенный интерес,- а ведь он принимал их за уголовников,- он так же поставил нас в известность... Инициатива прощупать Гвоздёва исходила от меня. Как говорится, доверяя, проверяй. Инструктаж был проведён самый полный, кажется, было предусмотрено всё. Но ребята вышли за рамки дозволенного, проявили ненужную самостоятельность, забылись и... – Он вздохнул и снова потёр лоб.- Мы установили новое наблюдение за Гвоздёвым, но это ничего существенного не дало. На работу он ходит, хотя и филонит там, ни с кем из посторонних не общается. После смены возвращается домой, возится по хозяйству... ведёт себя вроде спокойно.
-Где он работает?- подал голос молчавший до этого Жакин.
-В СУ- восемнадцать. Каменщиком.
-А самосвал был угнан из какой организации?
-Самосвал?- переспросил Седов.- А, чёрт!- хлопнул он себя кулаком по колену.- Самосвал-то ведь тоже из СУ- восемнадцать! Но это может быть простое совпадение.
-Может быть,- согласился Жакин.- Но на заметку это совпадение придётся взять.
-Разрешите,- попросил слова сидящий в конце стола Доценко.- Сегодня утром я встретил Гвоздёва, когда он шёл на стройку. Так вот, был он явно не в себе. И что характерно, проситься стал, чтобы мы временно спрятали его у себя. Боюсь, говорит. Долгову он убил, и меня достанет. Отомстит, во чтобы -то ни стало.
-За что?- спросил Жакин.
-Ну-у... Долгова приглашала Гвоздя... то-есть, Гвоздёва к Чередову. А он отказался. Знать, говорит, не знаю, ведать, не ведаю. Струсил, наверное. А может и впрямь решил со старым покончить. Скользкий он парень, товарищ полковник. И что характерно, глаза у него всё время бегают. Хочешь ему поверить и в то же время сомневаешься. Но тут-то ведь алиби у него!
-Алиби,- задумчиво процедил Коробков.- У всех алиби... Но почему Чередов заявился именно в Волжанск? Не в Москву, не в Казань, не в Саратов... Значит, ждал его кто-то здесь, надеялся он на что-то. На укрытие, во всяком случае. У той же Долговой. Дескать, узнал адресок у кого-то из её бывших? Но сомневаюсь.! Если бы это было так, держался бы за неё. А так... Нет, нет, здесь что-то другое. Никого больше не выявили из тех, кто в колонии с ним находился?
-Пока нет,- покачал головой Завадский.- Мы послали в Красноводск запрос, чтобы там побеседовали с Карагезовым о колонистских связях Чередова. Ответа пока нет. Но...
В это время дверь распахнулась, и в кабинет вошёл начальник НТО капитан Дроздовский. Подойдя к столу, он положил перед Коробковым заключение экспертизы и застыл, ожидая дальнейших распоряжений.
Полковник надел очки, быстро просмотрел переданные ему листки и, отобрав один, протянул подполковнику.
-Полюбуйтесь!
Завадский уткнулся в бумагу, брови его удивлённо поползли вверх.
-Алиби, говорите,- обращаясь к присутствующим, яростно выдохнул Коробков.- Нет у него алиби! И не могло быть!
Подполковник передал листок Седову, и майор прочёл следующее:
-«... на записке, обнаруженной в кармане Сахарова, наряду с отпечатками пальцев Сахарова , обнаружились отпечатки и другого лица, а именно Гвоздёва Д.Г. Сличение имеющихся дактилокарт с папиллярными узорами Гвоздёва Д.Г. с выявленными на записке, доказало их полную идентичность». Ну и ну!
-Гвоздёва задержать!- приказал полковник.- Только незаметно. Просился, говорите, спрятать его?- повернулся он к Доценко.- Вот и пойдите ему навстречу. А затем немедленно сюда! Мы его тут сами допросим.
-Слушаюсь,- Доценко поспешно поднялся.- Разрешите идти?
-Идите.
-Иван Тимофеевич, я с вами,- заторопился Седов.- Разрешите, товарищ полковник?
-Конечно, конечно...

Однако ни на работе, ни дома Гвоздёва не оказалось. Молоденький стажёр Алёша Богатырёв , которому было поручено наблюдение за Гвоздёвым, чуть не рвал на себе волосы.
Подобное состояние испытывал и Седов.
«Молодо- зелено,- раздражённо думал он.- Поручили им дело, а они завалили. И чему их только учат? Теперь хлопот с объяснениями не оберёшься. «Опытные розыскники  допустили... прозевали... прошляпили!..» А что мне было делать? Что?»
Седов представил себе отчуждённое лицо Коробкова , неприязненный взгляд Жакина, растерянные глаза Завадского и, словно бы доказывая, уже не себе, а им, всю нелепость сложившейся ситуации, мысленно повторил:
«Что мне было делать?»
Неоднократно имевший дело с милицией, Гвоздёв отлично знал в лицо всех старых и новых сотрудников горотдела. Поэтому, волей- неволей, получив «добро» начальника ГУВД, Седов подключил к работе прибывшую на стажировку молодёжь.
Богатырёв клялся и божился, что Гвоздёв со стройки не уходил. Место наблюдения, выбранное им, подтверждало его слова. Строительство школы было видно отсюда со всех сторон. Никто из рабочих не мог прийти или уйти незамеченным. И всё-таки Гвоздёв пропал, исчез, испарился, неизвестно куда.
Доценко с помощниками дотошно исследовали строящееся здание, осмотрели подвал, облазили вознёсшиеся этажи, но безрезультатно. Ни прораб, ни бригадир, ни работяги на вопросы  о местонахождения Гвоздёва ответить не смогли.
-Был с утра здесь... Крутился возле подъёмника... А где сейчас – понятия не имеем.
Ясность в ситуацию внесла крановщица Морозова. Спустившись со своей верхотуры и узнав, что ищут Гвоздёва, она шлёпнула себя рукавицами по заляпанным мазутом брезентовым штанам и, неизвестно чему радуясь, воскликнула:
-Так он же в самосвале уехал!
-Как в самосвале?- вскинулся Доценко.
-Да так... Я кирпич поднимала, стрелу разворачивала. Посмотрела вниз – самосвал отходит. А в кузове человек лежит. Гвоздёв! Чего, думаю, он там ищет? Но тут меня отвлекли, заорали: «Кирпич давай!». Я и отвернулась. Когда снова глянула, самосвал ушёл. О том, что Гвоздёв уехал в кузове, мне и в голову не пришло. Что он в кабину не мог сесть? Шофера – свои ребята...
-Видимо, не мог,- задумчиво сказал майор.- Спасибо, Вера Макаровна.
-За что?- удивилась крановщица.- Дело житейское. А он, Митька, опять, видно, чего-то натворил?
-Да, как вам сказать,- замялся Седов.- Разговор у нас с ним наметился. И довольно серьёзный. Так что, если вы его где-нибудь случайно встретите, позвоните нам по этому телефону...
-По-нят-но,- протянула Морозова, пряча в карман переданную ей бумажку.- Если встречу, сообщу, будьте уверены.
-До свидания.
-Всего доброго!
-Ну, вот,- майор строго посмотрел на Доценко, на Алёшу, на остальных розыскников, покуривавших возле прорабской.- Эх, не мог ты его утром  с собой прихватить, Иван Тимофеевич! Раз он так просился...
-Так кто же его знал,- развёл руками Доценко.- Если бы всё заранее предугадать...
-Ааа,- майор с досадой потёр гладко выбритую щёку.- Все мы хороши. И вы, Богатырёв, тоже. Видимо, заметил он вас, раз скрылся.
-Не мог он меня заметить, товарищ майор,- взмолился стажёр.- Не мог! Я ведь так замаскировался...
-Значит, почувствовал. А может, просто перестраховался. На всякий случай... Далеко он не уйдёт, это ясно. Но розыск вновь зашёл в тупик. И следствие тоже. А нам этого допускать никак нельзя. Мы и так все сроки затянули. Что же будем делать, капитан?
-Искать,- решительно ответил Доценко.- Опять по всему городу, из конца в конец. Считайте, что мы диверсантов ловим.
-Эк, куда хватил,- усмехнулся Седов.- Диверсантами пусть ГБ занимается. Нам и уголовников хватает.
-А по мне, так уголовник ничем не лучше диверсанта. Тот хоть чужой, заклятый... переметнувшийся, а этот свой... сорняк, на родимом поле выросший. Вот что характерно! И обидно особенно.
-Ну, ладно, думай, не думай, а искать надо. Поехали! Распишемся перед начальством в своём бессилии.
-Вы езжайте,- Доценко расстегнул ворот рубахи, покрутил крепкой, докрасна загорелой шеей.- Езжайте! А мы с ребятами походим, поглядим, поищем. Давай, Богатырёв, присоединяйся к нам. Ты сегодня именинник, тебе и карты в руки.
-Издеваетесь, товарищ капитан,- обиделся стажёр.- Ну разве мог я предположить, что он в кузов нырнёт? Вот ведь и вы сами до этого не додумались.
-Не додумался, Богатырёв, не додумался. За что себя и казню. А ты не обижайся. Я к тебе, как к сыну. Найдём мы этих поганцев. Из-под земли достанем. Только поскорее бы. Хочется тебе их поскорее поймать?
-Ещё как, товарищ капитан! Может быть, тогда бы я в себя поверил.
-А сейчас не веришь?
-Сомневаюсь пока.
-Это хорошо. Сомневаться полезно. Конечно, в разумных пределах. Так мы пошли, Василий Данилыч.  Счастливенько!
-Машину возьмите,- желая хоть чем-то помочь им, предложил Седов.
-Нет, нет,- отмахнулся Доценко. Нам она ни к чему. Мы всё равно скоро разойдёмся. А вы езжайте, поглядите, чем другие группы занимаются. Вперёд, шерлоки холмсы! Вперёд!..

    17.
Только в семь часов вечера Доценко и Богатырёв, побывав и в порту и на станциях, добрались до нового – юбилейного- приволжского парка Победы. Не чувствуя под собой ног, плюхнулись на скамейку, стоящую возле павильона «Соки - воды», и позволили себе расслабиться.
В парке играла музыка. На танцевальной веранде кружилось несколько пар. Возле качелей, каруселей и аттракционов звенели счастливые детские голоса. Мамы и папы, принаряженные по случаю субботнего дня, добродушно поглядывали на резвящихся малышей. У бочки с «жигулёвским» гомонила азартная очередь. Медленно крутилось колесо обозрения. Из тира слышалось хлопанье пневматических винтовок и пистолетов. На открытой эстраде, возле центрального фонтана, шёл концерт художественной самодеятельности.
Всё было так знакомо, привычно и мирно, что Доценко на мгновение усомнился в реальности происходящего. Он взглянул на себя как бы со стороны, и увидел пожилого измотанного человека в мятом чесучовом костюме, в запылённых полуботинках, в которых прямо-таки выли о помощи его гудящие, пропотевшие ноги.
Алёша выглядел лучше, но усталость проступала и на его чистом лице. Он сидел, отрешённо откинувшись на спинку скамьи, полуприкрыв глаза и бессильно свесив тяжёлые затёкшие руки.
Доценко облизал пересохшие губы, с трудом проглотив горькую горячую слюну.
-Пивка бы сейчас холодненького.
-А можно?- встрепенулся Алёша.
-Почему бы нет,- улыбнулся капитан.- Мы с тобой, Богатырёв, сегодня столько отмахали, что нас не пивом, а шампанским отпаивать надо. Желательно розовым мускатом из подвалов Абрау-Дюрсо. Ничего заявочка?
-В порядке!- одобрил стажёр.- Так я сейчас слетаю... Принесу пивка-то!
-А на мускат финансов не хватает?
-Почему?- покраснел Богатырёв.- У меня есть...- Он стал рыться в карманах.- Я стипендию получил... и мама подкинула... Хотите?
-Спасибо, Алёша. Не до шампанского сейчас. Да и не до пива, по правде сказать. Водички же мы с тобой выпьем. А ещё лучше соку какого-нибудь. Для поддержки штанов и бодрости духа. Идём, я угощаю.
-Неудобно, товарищ капитан,- засмущался Алёша.- Лучше я...
Доценко нахмурился.
-Ты эти мерехлюндии брось! Тоже Ротшильд нашёлся. Мать от себя, может, последнее отрывает, а он... Запомни, Богатырёв, у нас гусарство не в почёте. Ох, и не люблю я этих «гусар»! Всё у них показное, навязчивое... Да я не о тебе, не о тебе,- засмеялся он, видя, как обиженно вытянулось лицо стажёра.- Поднимайся , пошли. Нам ещё в отдел зайти надо, оружие сдать. А здесь людей и без нас хватает.
С трудом оторвавшись от такой удобной, такой жаленной скамейки , они выпили в павильоне по два стакана прохладного сока, и двинулись к выходу.
Улица, идущая параллельно парку, была пустынна. Длинный ряд обречённых на слом домов, откуда уже были выселены жильцы, смотрела на парк пустыми провалами выщербленных окон. Вплотную к ним подходила стена реконструируемого ликёро- водочного завода, расширяющего свою территорию за счёт всех этих сносимых деревянных бедных домишек.
-Модернизируют,- удовлетворённо констатировал Доценко, хозяйским взглядом окидывая корпуса завода.- Дело хорошее. Хотя опять-таки, с какой стороны на него взглянуть. С одной – взгляд алкоголика. С другой – его забитой жены и несчастных детишек. С третьей – наш,  милицейский. С четвёртой – экономический . С пятой – медицинский . А там, глядишь, ещё столько же наберётся. И ведь, что характерно, любой довод будет правомочен и общественно правоприемлем. А золотой середины не будет. Потому как сухой закон – не панацея. А по карточкам водку продавать мы пока не решаемся. Самогонщиков боимся, денатуратчиков... А чего их бояться? Самогонщиков изведём – всем миром возьмёмся! А вот с алкоголизмом бороться – это вопрос вопросов. Алкаши-то ведь и сейчас и денатуру, и одеколоны всякие потребляют. Пьют и радуются. Никакие кагоры им не нужны. Или там плодовоягодные – «Слёзы Мичурина», к примеру. Пил «Слёзы Мичурина», Богатырёв?
-Нет,- растерянно ответил Алёша.- Не пробовал.
-Счастливчик! А эти пьют и «слёзы», и «чернила»... есть такая суррогатная гадость, и даже спироль – средство от перхоти – лакают за милую душу! Глянешь на такого бесстрашного, и сердце в пятки уходит. Да что же это за организм у него такой бронетанковый? Непьющий человек и от бокала шампанского может загнуться, а этих гаубицей не возьмёшь. Был тут у нас случай недавно. Федя Боров- пьянь подзаборная – с перепоя под трактор попал. И думаешь, окочурился? Как бы не так... Стоп! А это что ещё за ерунда?
Доценко замер, придержав стажёра за рукав.
Метрах в тридцати от них через каменный забор завода перелетел прямоугольный тяжёлый предмет. А через несколько мгновений там же появилась и, воровато оглядевшись по сторонам, лихо спрыгнула на землю худощавая высокая женщина в длинной юбке и тёмном платке.
-Вот это цирк!- остолбенел Капитан.- Ну-ка, глянь внимательно, Богатырёв, у тебя глаза молодые. Кто это?
-Тётка какая-то... женщина. Через забор сиганула.
-С канистрой?
-С канистрой!
-Спирт, значит. Или ликёр. Вот тебе и разгильдяйство с одной стороны, вот тебе расхитительство с другой. А куда охрана смотрит, бог её знает! Ну, пошли, Богатырёв, задержим эту птицу перелётную. Совсем обнаглели, чуть не белым днём воровать стали.
Они перешли на противоположную сторону улицы и, прижимаясь к забору, заспешили за торопливо уходящей женщиной, сгибающейся под тяжестью автомобильной канистры.
-Стоять!- Доценко расстегнул кобуру, переложил пистолет в карман брюк.- Затем вытащил из другого милицейский свисток.- Давай, сыщик, беги на проходную, поднимай охрану. Сообщников с завода надо взять. А я с ней один управлюсь. Женщина, как-никак...
-Иван Тимофеевич!
-Выполнять!
Есть!- Алёша развернулся и побежал к КПП завода.
Доценко поднёс к губам свисток. Резкая требовательная трель разнеслась окрест.
Стой!- крикнул Доценко.- Стоять, тебе говорю!
Женщина оглянулась и прибавила ходу. Канистра покачивалась на её плече, но она её не бросала.
Доценко настигал.
Женщина свернула с дорожки к одному из пустых домишек и юркнула в распахнутую калитку.
-Ишь, ты, - усмехнулся Доценко.- Хитрунья! Прямо Мата Хари! Всё рано не уйдёшь! Сама же себе хуже делаешь!- закричал он, подбегая к калитке и заглядывая во двор.
Заросший крыжовником, лопухами и одуванчиками двор был пуст. В глубине его стоял покосившийся полуразваленный сарай, а справа, окружённая фруктовыми деревьями, такая же растерзанная кухня-времянка.
Доценко вошёл во двор, огляделся, прислушался. Было тихо, лишь с танцплощадки волнующе и грустно доносились приглушённые звуки старого знакомого вальса.
«На сопках Манчжурии»,- мельком подумал Доценко.- Любимый! На счастье...»
Он спрятал свисток и опустил руку в карман брюк.
-Гражданка! Выходите! Зря прячетесь!.. Кому говорю? Сейчас охрана набежит, милиция подъедет. Давайте лучше по-хорошему... ну?
За спиной раздался шорох, скрип прогнивших досок.
Капитан обернулся, напрягся, словно перед прыжком.
В дверном проёме, прислонясь к косяку, стояла женщина, прижимая к груди тяжёлую канистру. Несмотря не то, что было ещё довольно светло, лица её Доценко разглядеть не мог. Тень от косяка и выбивающиеся из-под низко надвинутого платка пряди густых тёмных волос закрывали её глаза, лоб и щёки.
-Спускайтесь сюда!- скомандовал Доценко, вынимая руку из кармана и демонстративно поправляя на поясе пустую кобуру.- Выходите на улицу!
Женщина кивнула и осторожно спустилась по разбитым ступеням крыльца. Проходя мимо капитана, она вдруг хищно оскалилась, присела, рыкнула и неожиданно бросила в него тяжёлую канистру.
Как ни был готов капитан к неожиданностям, этого он не ожидал. Удар пришёлся ему в грудь, и ещё не ощутив его, но предполагая всю его силу, Доценко успел подумать:
«Не женщина...»
Не удержавшись на ногах, он рывком откатился в сторону, привстал на одно колено, но нападающая, по-кошачьи распластавшись в воздухе, бросилась на него.
Холодное острое лезвие вонзилось капитану в левый бок. Затем ещё раз...
Сразу обмякнув, Доценко стал заваливаться вправо, пытаясь удержаться на коленях. На мгновение он почувствовал, как чужие торопливые руки рвут с него кобуру, увидел склонённые к лицу белые от напряжения и ужаса чьи-то глаза, услышал торжествующее:
-Каюк , легавый!
И вырубился, отключился, воспарил куда-то высоко-высоко. Всё это длилось секунду или две, потому что когда он снова поднял голову, женщина, путаясь в юбке, убегала в сторону сада. Невероятная боль, ненависть, обида вернули ему бодрость. Упираясь левой рукой в землю, он сунул правую в карман, желанно ощутив горячую рубчатую рукоять родного «Макарова».
-Чееееред ,-  прохрипел он, захлёбываясь кровью и сплёвывая её в густую, влажную от вечерней росы, траву. -Чееееред...
Грохнул выстрел.
Женщина метнулась в сторону, взмахнула руками и, словно бы запнувшись за что-то, рухнула на землю.
-Я узнал ,- хрипел капитан.- Не уйдёшь...
Зажимая локтём израненный бок, напрягаясь из последних сил, он полз к поверженному телу.
«Только бы не труп,- мысленно молился он.- Только бы не труп! Возмездия ему... возмездия!..»
Со стороны парка летели приближающиеся голоса, лай собак, милицейские свистки.
-Только бы не труп, - сипел Доценко, продираясь сквозь застилающую ему глаза густую туманную пелену.
«Женщина» заворочалась на земле, стараясь подняться, оглянулась и увидела приближающегося капитана.
-Гво-о-оздь!- испуганным трубным басом заорала она.- Добей его! Добей!
Сбоку от калитки послышался тяжкий топот ног, чьё-то срывающееся дыхание, треск отрываемой доски.
Доценко обернулся.
С обломком штакетника в руках на него нёсся Гвоздёв.
-Аааа,- капитан поднял пистолет, но всё плыло перед глазами, двоилось, меняло очертания.- Аааа!- застонал он и в последний момент, видя над собой занесённую палку; теряя сознание, нажал на спусковой крючок.
Удара он не почувствовал, так же, как не услышал ни выстрела, ни ублюдочного визга раненого Гвоздёва. Стремительный и сладкий тошнотворный смерч подхватил его и понёс, раскачивая и убаюкивая, словно в гамаке или в колыбели; по морям, по волнам, к облакам золотистым, и к звёздам...
       18.
К этой ночи Вадим Васильевич Ветров готовился всю свою жизнь. Он никогда не думал о ней и даже, заступив на дежурство, как всегда, тайно рассчитывал, что оно пройдёт довольно спокойно. Но обстоятельства сложились так, что именно в эту ночь ему пришлось показать всё, на что он способен, и даже более того.
После обхода, он уединился в ординаторской. Позвонил жене, спросил, спит ли Алёнка и что намечено в телепрограмме. Узнав, что должны крутить слащавую мелодраму, телевизор включать не стал, а завалился на диван с каким- то старым детективом, оставленным  кем-то из выписавшихся больных.
Время летело незаметно. Вечер был светел и чист. В открытое окно выплывал аромат листвы и некошеных трав, с Волги доносилось стрекотание катеров и моторок, гудел неподалеку маслозавод, носились над деревьями, кувыркаясь, взмывая, пикируя, неугомонные стремительные стрижи.
Вадим Васильевич уронил книжку на грудь, закрыл глаза, и долго лежал так, прислушиваясь к шуму жизни и биению собственного сердца. Ему было хорошо и покойно, думалось легко и как-то сразу обо всём.
Обрывки воспоминаний – полузабытые споры, поступки, свершения возвращали к былому, но уже не волновали, как тогда. Всё улеглось, отстоялось, определилось, всё было проштемпелевано и оприходовано, и мирно лежало в архиве памяти, почти не отражаясь на нынешнем состоянии души.
-Ка-ак молоды мы бы-ы-ыли,- пел где-то далёкий голос.
И Вадим Васильевич усмехнулся, подумав, до чего не соответствует эта песенная строка его постоянному ощущению молодости и задора. Несмотря на возраст, он чувствовал себя мальчишкой. И пусть на висках серебринки , пусть прорезались и разбежались морщинки у глаз, молодость не ушла, не забылась, осталась, как праздник, который всегда с тобой.
Выросший на Волге, породнившийся с ней с колыбели, Ветров изумлённо чувствовал её течение в себе. Это было не от мира сего, но, тем не менее, ему иногда казалось, что в его жилах течёт не кровь, а вода Волги.
-Мы – дети Волги,- привычно окая, частенько говаривал отец, в недалёком прошлом капитан известного теплохода «Чернышевский».- Она нас вспоила и вскормила, она нам мать и хозяйка, и наивысшая инстанция на все времена, пока мы живы...
Отец не раз брал сына в плавание, и Вадим отлично изучил и бассейн, и фарватер, все волжские порты и очертания берегов от Рыбинска до Астрахани. В роду у них все были волгари – и дед, и прадед,- бурлаки, рыбаки, водознатцы. Женщины не отставали от них: вязали сети, солили и вялили рыбу, кашеварили в промысловых артелях, влюблялись, рожали, растили детей, и умирали тут же, на берегах этой великой реки.
Вадим был единственным, кто порвал с фамильной традицией. Но Волга и всё связанное с ней навсегда осталось в сердце, как первая любовь, как добрая надежда, помогающая держаться и прочно стоять на земле.
-Здесь мой причал, и здесь мои дру-у-узья,- фальшиво пропел он, открывая глаза, и осёкся, потому что на пороге ординаторской стояла Мария Фёдоровна и, с трудом переводя дыхание, смотрела на него.
-Вадим Васильевич... раненых привезли,- наконец выпалила она.- Огнестрельные и ножевые ранения...
-Огнестрельные?- удивился Ветров, вскакивая с дивана и неловко двигая ногой, нашаривающей тапочки.- Это что же, с маневров?
-Нет, Вадим Васильевич... Милиционер и двое преступников. Вроде те, которых разыскивали.
-Да?- Ветров пригладил волосы, натянул на лоб шапочку и двинулся к двери.- Трое, говорите7
-Трое. И все тяжёлые. Борис Леонтьевич уже ими занимается.
-А он здесь откуда? У него же выходной.
-Не знаю. Мы и Василия Николаевича вызвали. На свой страх и риск.
-Правильно сделали. Готовьте вторую операционную.
-Она готова... Там начальства понаехало! В вестибюле сидят. Из горкома, из милиции... из Москвы даже,- торопливо докладывала Мария Фёдоровна, поспешая за ним по коридору.

Раненые находились в реанимации и возле них хлопотала дежурная бригада во главе с Родиным.
-Чувствовала моя душа,- бросил Борис Леонтьевич вошедшему Ветрову.- Проходил мимо, дай, думаю, заглянул, посмотрю, чем ты занимаешься. А тут... как после Орловско- Курской дуги!
-Ты осмотрел их?
-Да,- Борис Леонтьевич поднялся и отошёл от пожилого грузного мужчины, лицо которого показалось Ветрову странно знакомым.- Это капитан милиции Доценко.- Иван Тимофеевич... А те двое – субчики, которые кашу заварили. Гвоздёв – слепое пулевое ранение, видимо, рикошет. Повреждение внутренних органов. Думаю: диафрагма, кишечник, печень... Чередов – сквозное, раздроблена коленная чашечка. Возможна ампутация... Иван Тимофеевич – два колото-резанных... с проникновением в брюшную полость... и так далее. Повреждена селезёнка, боюсь, не задета ли поджелудочная. У всех большая потеря крови. Особенно у Доценко и Гвоздёва. Секретарь горкома Тарасов сказал, что уже вызвали из области профессора Бойцова. Вот-вот должен быть... Татьяна Семёновна, как Гвоздёв?
-Всё так же. Состояние тяжёлое.
-Давайте на стол! Кого будешь оперировать?
-Кого угодно. Лишь бы спасти.
-Ааа,- раздражённо сжал кулаки Родин.- От меня бы зависело, я бы этих бандитов...
-Перестань,- мягко одёрнул его Ветров.- Разговоры одни... Вера Аристарховна, Доценко во вторую операционную!
Он склонился над капитаном, стал ловить пульс на его похолодевшем безжизненном запястье.
-Пульс не пальпируется,- сказала сестра, не отрывая глаз от приборов.- Частота сто семьдесят... давление девяносто... Гемоглобин ниже сорок. Шок!
-Выводите, выводите быстрее!
-Делаем всё возможное, Вадим Васильевич. Галя, глюкагон!
-Дайте, я сам,- Ветров перехватил у Галины Николаевны шприц, по наитию нашёл вену, истончившуюся, опавшую, осторожно и медленно ввёл в неё раствор.- Пульс?
-Прежний... Дыхание Чейн-Стоксово... Давление восемьдесят.
-Сколько крови перелили?
-Пока восемьсот.
-Мало, мало! Норадреналин?
-Ввели.
-Морфий?
-Сразу же... «Скорая» - молодцы, не растерялись!
-Ещё бы! Профессионалы... Давайте лобелии!
-Есть...
-Пульс?
-Двести!..Давление восемьдесят... Желудочковая тахикардия.
-Что у вас?- отходя от Гвоздёва, спросил подошедший Родин.
-Никак из шока не выведем.
-Сейчас Батурин появится. Легче будет... Ну, моего повезли. Я пошёл...
-Счастливо!
-К чёрту! Тьфу, тьфу, тьфу!
Родин почти бегом выскочил из палаты.
-Вадим Васильевич,- глядя на кардиограф, закричала сестра.- Сердце...
-Что?- вскинулся Ветров.- Клиническая?
-Трепетание желудочков... Крупноволновое мерцание!
-Ах, ты! Что же это вы, товарищ капитан? Дефибриллятор!.. Так, включайте... Есть!
-Диастола отсутствует... Крупноволновое мерцание...
-Ничего... Лидокаин введите... Ещё разряд... Есть!
-Асистолия желудочков,- трагически доложила сестра.- Остановка сердца...
-Стимулятор!.. Отойдите... так... разряд!.. Ну?
-Работает!.. Остановилось...
-Ай, яй, яй, Иван Тимофеевич!- Ветров упёрся ладонями в грудь Доценко, начиная прямой массаж сердца.- Галя, рот в рот!.. Дышим!.. Раз...два... Р-раз... два... Ничего, ничего... Как?
-Не работает...
-Ещё разряд!.. Включаю... Ну?!
-Пошло... пошло... Пошло, Вадим Васильевич! Ура-а!
-Спокойно, спокойненько... Пойдёт оно... не может не пойти! Мы этого молодца ещё на сто лет отремонтируем! А то ишь, какие фокусы выкидывает... Нет, Иван Тимофеевич, вам ещё жить да жить! Внучат нянчить! Свету радоваться! рыбалить!.. Пульс?
-Слабый... не прощупывается... Сто семьдесят.
-Давление?
-Девяносто пять.
-Хорошо. Кислород не отключать! Кардиограф тоже. Везите больного. Я пошёл мыться...
        19.
Утром, где-то в начале шестого, Сергея разбудили. Он недовольно поёжился, пробурчал, не открывая глаз:
-Хоть в воскресенье не будили бы так рано. Не убегут ваши процедуры.
-Надо, Серёжа, надо. Жизненная необходимость!- услышал он голос Ветров и открыл глаза.
Было совсем светло, но в палате почему-то горело электричество.
-Что случилось, доктор?- спросил Зимин.
- Функционалка требуется,- Ветров похлопал рукой по спинке кровати.- Такие дела!
-А меня куда?
-Вас... на любую из этих.- Вадим Васильевич указал на койки Пруткина и шофёра.- Пруткина мы перевели в терапевтическое. У него процесс затухает, оперировать не придётся. А Фролова сегодня выписываем. Вот так... К вам же нового оперированного положим. Хороший человек!
-Ну, что ж, возражений нет.- Зимин поднялся с кровати, скатал матрац и подушку.- Пора бы и меня выписывать.
-К тому дело идёт,- обнадёжил Ветров.- Швы у вас снимем и через недельку, возможно домой...
Словно бы умываясь, он ладонями помассировал лицо, сделал несколько резких гимнастических движений руками.
-Трудная ночь?- посочувствовал Зимин.
-Невозможная ,- кивнул Ветров.- Такой у меня ещё не было . Пришлось поволноваться.
-Сочувствую вам.
-Что вы... Радоваться надо! Человека спасли! И ещё двоих... – Лицо его неожиданно ожесточилось, тени под глазами проступили темнее и резче. Он распахнул обе створки дверей и приказал кому-то в коридоре:- Доценко в пятую!
В коридоре засуетились, забегали.
Пришла санитарка Маша, быстро поменяла бельё на освободившейся койке.
Затем послышалось скрипение каталки и в палату ввезли то ли спящего после наркоза, то ли потерявшего сознание больного.
Стоя у окна, Зимин нервно следил за тем, как несколько женщин перекладывали на кровать грузного обнажённого человека, которого он сразу узнал.
Анестезиолог Владимир Петрович, ловко манипулируя, приладил трубки, идущие из носа раненого, к кислородному аппарату, включил его, проверил, прислушиваясь к прерывистому тяжёлому дыханию капитана.
-Порядок!
Затем подмигнул Сергею.
-Как дела, герой? Чего не спишь?
-Да уж какой тут сон,- Зимин взглянул в окно, прислушался к шуму неугомонно работающего маслозавода.- Душа болит о производстве!
-А ты бромчику выпей,- посоветовал анестезиолог.- Мила, налей ему бромчику с валерьянкой, пусть душу успокоит!
Сестра Мила, необычайно серьёзная и деловитая, покосилась на Сергея.
-Налить?
-Ну вот ещё... Занимайтесь своим делом.
Ветров, внимательно выслушав больного, поднялся, свернул фонендоскоп и спрятал его в карман.
-Пока ничего... Пустите родственников! Да стулья им поставьте, чтобы не стояли.- Он пригладил волосы, помассировал виски, и повернулся к Миле.- Я домой не поеду. Посплю на кушетке у главного. Так что, если что, зовите. И всё время следите за сердцем!
-Не беспокойтесь, Вадим Васильевич. Всё будет сделано,- заверила Мила.
Врачи вышли. А спустя несколько минут в палату вошли две очень похожие женщины – пожилая и юная. Обе с заплаканными глазами, обе с какими-то наивными и неожиданными в данной ситуации крохотными кружевными платочками в руках.
Они сидели скорбно, обречённо, и Сергею внезапно захотелось крикнуть:  «Да не сидите вы над ним, как над покойником!» Но он сдержался, с досады ткнул кулаком в подушку, и прямо в пижаме, в нарушение всех правил, повалился на койку.
Девушка встревожено подняла голову и каким-то отсутствующим взором обвела палату. Затем глаза её приняли осмысленное выражение, и она шёпотом, боясь разбудить ещё не проснувшихся Лясавого, художника и Костю, сказала, глядя на Сергея:
-Мы потревожили вас... простите. Это не наша вина.
-Что вы, что вы,- замахал руками Сергей.- Вы не беспокойтесь... этого ещё не хватало. И держите себя в руках. Это самое важное в вашем деле. Чтобы он... не видел ваших слёз. Я сам был в подобном состоянии... знаю.
-Он очнётся?- словно бы не веря самой себе, спросила девушка.
И Сергей понял тревожный подтекст её слов и душевное смятение.
-Почему «очнётся»? Проснётся! Наркоз ещё не вышел.- Он помолчал, взъерошил волосы и спустил ноги на пол.- А вашего отца я знаю. Он приходил ко мне несколько раз... показания снимать.
-К вам?- удивилась девушка. И мать её так же удивлённо и обеспокоенно взглянула на Сергея.- Именно, к вам?
-Ну да,- кивнул Зимин, в свою очередь удивляясь их удивлению.- В меня какой-то лихач врезался, так его найти надо было... А вы о чём подумали?
-Да так,- смущённо опустила голову девушка.- О работе отца... будь она проклята!
Сергей промолчал. Чем он мог опровергнуть эти слова? Лепетом о высоком долге, благородстве, отваге? Так капитанская дочь знала всё это не хуже его.
«А ведь и впрямь проклятый труд1- неожиданно согласился Зимин.- Разгребатели грязи... мусорщики страны. Но чтобы мы делали без них? Да этим людям надо трижды поклониться в ноги за то, что они взяли на себя этот тяжкий, этот каторжный труд. Подставлять свою грудь за любого из нас, постоянно жертвовать собой во имя счастья и покоя других... на это не каждый способен. Вот я бы лично не смог жить так, как они... Хотя, при стечении обстоятельств, в безвыходном положении... Вот!- тут же упрекнул он себя.- В безвыходном положении! А большинство из них – сознательно. По велению сердца. И – души! Как это... девиз у медиков? «Светя другим, сгораю»...  Светя другим!.. 
Зимин поднялся, взял полотенце и вышел в коридор. Проходя мимо сестринского поста, остановился за спиной Милы, готовящей шприцы и микстуры. В коридоре было людно. Шаркали тапочки, стучали костыли, поскрипывали плохо смазанные двери туалетов и ванных комнат.
-Что, Сергей Николаевич?- улыбнулась Мила.- Всё-таки бромчику?
-Да нет, лучше коньячку,- усмехнулся Сергей.- Что с нашим новеньким? Тоже авария?
-Бандиты!- вздохнула Мила.- Те, что курсантов убили. Двое на одного... Но он их всё равно положил! А сам очень тяжёлый... Если бы не Вадим Васильевич, может, уже и не жил бы.
-Так плохо было?
-Да-а... клиническая смерть в реанимации, клиническая смерть в операционной... Намучались мы с ним!
-Но жить-то будет?
-Кто его знает?- Мила пожала плечиком.- Как сердце потянет. А оно у него... не очень сильное.
-Ну а эти двое... преступники... где они?
-Тут пока. В тюрьме у них операционной нет. Одному ногу отрезали. Между прочим, это он на вас на самосвале наехал!
-А откуда это известно?
-Оттуда!- загадочно улыбнулась сестра.- А лежит он сейчас  в первой. Ну а второй, очень тяжёлый, в тринадцатой, в боксе... Ой, Сергей Николаевич,- притворно рассердилась девушка, видя, что к их разговору настороженно прислушиваются некоторые больные.- Ну-ка, все по палатам! Готовьтесь к процедурам! Иванов! Жуленкова!.. Махонина!
-Идём, идём, Милочка, заторопились больные.- Приказ начальника – закон для подчинённых!
Зимин зашёл в ванную, почистил зубы, умылся до пояса, стараясь не мочить шрамы, растёрся полотенцем и, перебросив его через плечо, вернулся в палату.
Увидеть виновника своего несчастья стало для него делом необходимым. Как Мила узнала, что это именно он, Сергея не интересовало. Медики, как и милиция, знают обо всём. Тут у них как в аптеке, всё точно, не подкопаешься.
В первой общей – просторной, трёхоконной палате лежали в основном обезноженные – с ампутациями, переломами, тромбофлебитами. За двухнедельное пребывание в отделении Зимин успел со многими познакомиться, и встретили его тут радушно, как своего. Однако отпечаток какой-то тревоги и недоговорённости лежал на лицах больных.
-Чего вы такие смурные?- поинтересовался Сергей у Жени Канторова – слесаря-сборщика судоремонтных мастерских.- Какая вас пчела покусала?
-Да так,- неопределённо ответил слесарь и выразительно скосил глаза в сторону.
Сергей проследил за его взглядом и увидел в противоположном углу, возле колонны, поддерживающей потолочный свод, сидящего на стуле молодого милиционера. Лавируя между койками и тумбочками, он подошёл к кровати, на которой лежал Алексей Чередов.
-Вот ты, значит, какой... бандит,- процедил он, разглядывая лежащего перед ним коротко остриженного, тонкогубого, с ввалившимися глазницами мужчину.
-Нельзя с ним разговаривать,- обеспокоенно поднялся со стула милиционер.- Пройдите, гражданин...
-Я сейчас не гражданин, я больной,- упрямо нахмурился Зимин.- И из-за этого гада вынужден здесь лежать. Это он в меня врезался на самосвале!- крикнул он.
-Не имеет значения,- загораживая кровать с Чередовым, сказал милиционер.- Суд разберётся, кого он и как... Проходите, проходите, нечего вам тут делать!
Чередов неожиданно заворочался, заскрежетал зубами от боли и бессилия. Гнилая, тёмная тяжёлая вода стояла в стылых лужах его глаз.
Чего шумишь, мент?- хрипло спросил он.- Не бойся, не сбегу. Мне теперь бегать несподручно.- Он протянул руку, взял с тумбочки стакан воды и, приподнявшись на локте, отпил глоток.- А это что за фрайер?- уставился он на Сергея.- Чего глядишь, козёл? Чего вытаращился?
-Это ты меня сбил самосвалом,- неожиданно теряя голос, просипел Зимин.
-Ну и что? Жаль, что не убил,- презрительно скривил губы Черед.
-Идите, больной, идите,- чуть не плача, взмолился милиционер.
-Ухожу,- сказал Сергей.- Ухожу! А ты – сволочь! Гад, каких мало,- бросил он в лицо Чередову.- И тебя расстреляют! Слышишь? Прикончат, как бешеного пса!- Он зло стиснул кулаки.- Если бы можно было... я бы тебя сам... своими руками!
-Х-ха!- хрипло каркнул Черед.- Лапы коротки!.. А тебя не добил – жалко. Но, ничего... другие добьют!
-Других не будет!- истерически засмеялся Сергей., стараясь держать себя в руках, хотя его всего трясло и руки сами тянулись к морщинистой шее бандита. ..
-Милочка, а теперь бромчику,- попросил он, вновь оказавшись у сестринского поста.
Мила взглянула на него и ахнула.
-Что с вами? Вы такой бледный!
-П-поговорил,- с трудом усмехнулся Зимин.- С «крестным» своим!
-С тем... аварийщиком?- ахнула Мила. хватаясь за голову.- Что же вы делаете? Вы меня под выговор подведете
-Надо было... надо, Милочка. Но я больше не буду, честное слов, не буду... Наливайте!
Он залпом выпил мензурку брома с валерьянкой, вытер губы и, изо всех сил заставляя себя расслабляться, направился в родную «пятую»...

    20.
В полдень выписывался Костя. Он пришёл в палату, принаряженный, нафабренный, насыщая воздух вокруг себя мягким ароматом югославской туалетной воды «Атташе».
-Ну вот, старики! Гуд бай, как говорится. Кто куда, а я в сберкассу.
-Счастливо тебе!
-Счастливо и вам. Хорошие вы мужики, ничего не скажешь. А тебе, он подошёл к Сергею и крепко пожал ему руку.- Тебе спасибо особенное. Сам знаешь, за что...
-Брось.- засмеялся Зимин. Нашёл, о чём вспоминать.
-Я серьёзно,- насупился Костя.- Если бы не ты, куда бы я сейчас двинул? Не знаю... А так – д о м о й  иду! Заходи, когда выпишешься. Адрес знаешь.
-Зайду,- пообещал Зимин.- Только бы выписаться.
-А куда ты денешься? Всё твоё с тобой. И ты, Герман Максимович, и ты, Лясавый... Стойте!- Он бросился к тумбочке, достал оттуда пакет с продутами и торопливо засунул его в тумбочку Сектанта.- Не побрезгуй, Прокоп. Чего добру пропадать.
-Дар искренний – дар Божий,- вдохновенно изрёк Лясавый. заинтересованно заглядывая в тумбочку.- Чего там у тебя?
-Колбаса, сметана, черешни свежие...
-Ооооо!- закатил очи долу Прокоп.- Благодарствуйте! Век помнить будем. Во славу Отца и Сына и Святаго Духа... аминь!
Он запустил руку в пакет, выхватил оттуда что-то съедобное и, дабы не смущать остальных, оставшихся без подаяния, со вздохом спрятался под одеяло.
-Ты знаешь,- заговорщицки склонился к уху Сергея Константин.- Обо всём этом надо писать! Жаль, мне не дано. А ты – попробуй.
-Попробую,- пообещал Зимин.- И о тебе, и о себе, и обо всех остальных...
-О нас не надо,- запротестовал Костя.- Что – мы? Ты о врачах напиши! Ведь какой роман получится! Чего-чего мы здесь не повидали.
-Да-а,- Зимин задумчиво потёр лоб.- Насмотрелись немало и пережили не меньше... Ну, бывай, друг! Татьяна-то пришла?
-А как же,- расцвёл шофёр.- Ждёт в парке. С цветами!
-Привет ей от меня передавай. И живите дружно. Ты особенно, не дури...
-Не буду,- пообещал Константин и широко раскрыл объятия, словно желая обнять одновременно всех присутствующих.- Выздоравливайте! И живите до-о-олго!
-Будь!
Костя стиснул ладони, взметнул их над головой в прощальном приветствии и на цыпочках, чтобы не потревожить спящего Доценко, вышел из палаты.
--Надо Ветрова попросить, чтобы к нам больше никого не подселяли,- сказал Григорьев.- А свободную койку женщинам отдать. Им ещё дежурить возле своего не одни сутки придётся. А без отдыха нельзя.
-Верно,- обрадовался Сергей.- Я сейчас хожу, переговорю...
-Спасибо вам.- растроганно сказала девушка.- Только не стоит хлопотать. Мы и так управимся... по очереди.
--Ну да.- хмыкнул художник.- Это вам сейчас так кажется. А ночь наступит, не больно-то на стуле рассидишься. Иди, иди, Серёжа, договаривайся. Вы не знаете. что такое – ночные бдения. А возле меня жена не раз сидела, намучалась не меньше меня.
-О чём разговор?- поддержал его Зимин.- Сказано – сделано.
Он вышел из палаты.
Возле сестринского поста никого не было. Но в конце коридора, возле тринадцатой палаты, царило оживление. Там  стояло несколько ходячих больных, с жаром обсуждавших какую-то проблему. Чуть поодаль от них, возле окна, на больничном белом табурете сидела небрежно одетая старая женщина.
«В тринадцатой второй лежит... тяжёлый,- вспомнил Зимин.- А это, по-видимому, мать его...»
Он ещё не решил, что делать, как вдруг дверь тринадцатой распахнулась и оттуда выскочила растерянная сестра Мила. Больные, толкая друг друга, рванулись к дверям. Старая женщина вскочила и бросилась вслед за ним.
-Не входить!- тонким голосом закричала Мила.- Всем убраться отсюда! Вон! Немедленно!.. Серёжа,- попросила она, увидев Сергея.- Подержите старуху, а я сейчас...
Она всплеснула руками и, смешно, по-девчоночьи закидывая ноги в сторону, побежала в ординаторскую.
-Успокойтесь, мамаша, успокойтесь,- забормотал Зимин, беря женщину за плечи и уводя её от дверей палаты.- Ну, вы,- рявкнул он на неохотно разбредающихся больных.- Помогите же мне!
-Двое мужчин подхватили старуху под руки, и повели к табуретке. Третий побежал за водой.
-Сынок мой... Сын это мой... Митенька- а!- вырывалась старуха.- Пустите меня к нему... Да пустите же!
-Не пускать!- тонко, совсем как Мила, крикнул Сергей.- Что это вам здесь? Кинотеатр?
Однако сам на цыпочках подошёл к распахнутой двери и заглянул внутрь.
Это была даже не палата, а бокс. В нём стояла всего одна кровать. И на стой кровати, широко разинув рот и раскрыв глаза, лежал худой, остролицый, веснущатый парень.
Жизнь медленно уходили из его глаз. Словно бы вода просачивалась сквозь мелкое-мелкое сито. И её оставалось всё меньше и меньше, как на дне прохудившегося старого ведра.
Это было так необычно и жутко, что Сергей застыл на месте, не в силах оторваться своего взора от лица умирающего.
«Вот как начинается смерть,- мелькнула у него мысль.- Вот так мы прощаемся с жизнью...»
Больной захрипел, задёргался, кровавая пена выступила у него на губа.
«Агония! Конец...»
-Ми-и-ила!- закричал Сергей.- Ми-и-ила-а!
Сестра уже бежала по коридору, спотыкаясь на своих нелепых платформах. За ней огромными прыжками нёсся взлохмаченный Ветров, а за ним спешили анестезиолог, Борис Леонтьевич, и ещё кто-то.
-Скорей!- крикнул Сергей.- Скорее же!
Старуха взвыла, стараясь вырваться из рук держащих её мужчин.
Ветров  влетел в палату и бросился к Гвоздёву.
Мила подала ему шприц с какой-то жидкостью. Он торопливо опорожнил его в шланг капельницы и протянул руку за следующим.
Мила торопливо сменила иглу, разбила две ампулы и набрала в них лекарство.
Гвоздёв задыхался, хрипел. Однако постепенно глаза его вновь стали наливаться зелёной осмысленной влагой.
-Уф!- Ветров, отдуваясь, присел на стоящий возле кровати табурет.- Ещё бы чуть-чуть...
-Всё равно,- сказал анестезиолог, осматривая раненого.- Всё равно интоксикация нарастает. Сепсис!
-Сепсис,- глухо, как эхо, откликнулся Борис Леонтьевич.- Но мы сделали всё... всё, что вообще в человеческих силах!
-Что случилось?- спросил неожиданно появившийся профессор  Бойцов, сопровождаемый Батуриным.
-Агония,- вздохнул анестезиолог.- Сепсис... да и внутренности все искорёжены. Странно пуля прошла. Так что долго не протянет.
-Помолчи,- оборвал его Ветров и поднял измученное лицо навстречу вошедшим.- Да каких пор мы будем бессильны, профессор? Мы, наследники Гиппократа, дававшие клятву...
-Что поделаешь,- развёл руками Бойцов.- Ему не помог бы и сам Вишневский. Люди – не боги.- Он наклонился над раненым, оттянул ему веки, потрогал пульс, и снова вздохнул:- К сожалению, не боги!
Часа через два протяжный женский вой огласил коридор отделения. Больные, все, кто мог, несмотря на «мёртвый час», выскочили из палат.
Валя и две санитарки из первой хирургии выносили из бокса накрытое одеялом тело умершего.
 А за ними, обрывая на себе волосы и царапая руками ввалившиеся, морщинистые щёки, брела, раскачиваясь из стороны в сторону, с полоумными белыми глазами остролицая старуха, причитая и воя на одной страшной, низкой трагической ноте:
-Сы-ы-ынок.... сы-ы-ыночек мо-ой... Ми-и-итенька-а... Кровинушка-а-а-а Ааааа!..
        21.
Через несколько дней к Доценко пустили первых посетителей. Их было трое – подполковник Завадский, майор Седов и курсант областной школы милиции Алексей Богатырёв.
Собственно говоря, это было не первое их посещение. Всё время, пока капитан находился в критическом состоянии, и Завадский, и Седов по нескольку раз в день звонили в больницу, а к вечеру обязательно наведывались. Что же до курсанта, то он, с разрешения своего и больничного начальства, вообще дневал и ночевал здесь. за эти дни ему удалось крепко подружиться с женой Доценко Лилией Кирилловной и найти общий язык с их дочерью Алёной, без которой он уже не представлял себе своей дальнейшей жизни и службы.
Вообще все эти дни поток посетителей не иссякал. Приходили товарищи по работе и представители горкома партии и горисполкома, рабочие и служащие, студенты и школьники. Ставшая популярной пятая палата была завалена цветами, а их всё несли и несли.
-Хорошо, что у меня нет аллергии к цветам,- шутил понемногу приходящий в норму Герман Максимович.- Хорошо, что ни у кого из нас нет цветочной непереносимости. А то бы труба! Вот так, наверное, пахнет в раю!
Он попросил жену принести ему картон и краски, и за несколько дней написал несколько изящных цветочных композиций, а заодно и очень похожие портреты всех обитателей палаты. Акварели он раздарил врачам и сёстрам, а портреты церемонно вручил потрясённым и польщённым натурщикам.
Лясавый, правда, поначалу отбрыкивался от подарка, считая изображение своего лика на картоне смертным грехом, но затем присмотрелся, воспрянул духом, и попросил Сергея прикрепить данный лик к спинке кровати. у себя в ногах. Теперь в перерывах между насыщением плоти и неизбежными процедурами Прокоп сосредоточенно созерцал себя, подвергая и данное изображение, и живую свою физиономию глубокомысленному и тщательному анализу.
Возмущённые верующие, видя греховную суетность собрата, всячески пытались отвлечь его от этого, убеждая в тщете славы мирской и обвиняя в преступном желании возвыситься. Они пытались унести богохульный портрет, предать его огню, но Лясавый, уже вкусив от греха , и оценив его сладостность, на их провокации не поддавался.
По мнению Сергея, Прокоп почувствовал себя святым, в ранге не ниже апостольского, хотя это не сулило ни ему лично, ни всей его единоверческой братии ничего хорошего. Однако Лясавый «завёлся», и уже вслух мечтал о том, как выйдя из больницы, приобретёт цветной полупроводниковый телевизор «Электрон -260» с финским кинескопом «Валка» - 67 см по диагонали, и будет им безраздельно наслаждаться.
Так что жизнь в палате бурлила и била ключом.
К тому же, Иван Тимофеевич стал понемногу приходить в себя, а затем дело у него и вовсе пошло на поправку. Правда, был он ещё слаб и беспомощен. Жена и дочь кормили его с ложечки, протирали спину спиртом и одеколоном во избежание пролежней, потихоньку массировали руки и ноги.
Алёша Богатырёв неизменно присутствовал при этом, хотя и держался в сторонке, стараясь не попадаться на глаза капитану и не будить в нём ненужных воспоминаний.
Но Доценко всё помнил и неоднократно пытался говорить  об этом с женой и дочерью, которые тут же переводили разговор на другую тему, и он вновь засыпал, покорный и тихий, как малый ребёнок.
И вот наступил день, когда Ветров разрешил первое официальное свидание. Перед этим он полчаса занимался психотерапией, готовя капитана к приёму гостей, убеждая его не волноваться и не говорить о делах.
Доценко обещал. Но едва офицеры оказались в палате, как он тут же забыл своё обещание и своё стремление быть спокойным и невозмутимым. Чувствовавший это Ветров тут же сделал ему укол промедола, и Иван Тимофеевич порозовел, расслабился и даже попросил повыше приподнять его на подушках.
Лидия Кирилловна посмотрела на дочь, Алёна на Ветрова. Вадим Васильевич разрешил, и они втроём, осторожно и радостно придали капитану желаемое положение.
-Пять минут!- предупредил Ветров. Но, увидев несчастное лицо Доценко, смягчился.- Ладно, десять... но без служебных бесед!
-Но, как же, доктор,- взмолился капитан.- Я же без этого не могу!
-Кхм- кхм,- откашлялся Вадим Васильевич. И, не зная, что делать, махнул рукой и вышел из палаты, при этом строго и многозначительно посмотрев на женщин.
Лилия Кирилловна и Алёна поняли его, и обещающе покивали головами.
-Значит, так.- безапелляционно сказала Лилия Кирилловна, поправляя сползающее с мужа одеяло.- Ты лежи, а товарищи будут рассказывать. Только коротко и спокойно.
-Да,да, конечно,- обнадёжил Завадский и, торжественно достав из кармана новенькие серебристые погоны с двумя просветами, положил их на грудь капитану.- Поздравляю, Тимофеевич, с выздоровлением и званием майора! Сегодня пришёл внеочередной приказ Министра.
-Поздравляем!- загудели в лад Седов и Алёша.- С вас причитается. товарищ майор!
-За мной дело не станет,- пообещал Доценко.- Дайте лишь на ноги встать.
-Встанешь,- улыбнулся подполковник.- У тебя такие врачи!.. Хочу сообщить ещё одну приятную новость. Так сказать, для быстрейшего заживления ран. За мужество и героизм, проявленные при задержании особо опасных преступников, ты, Иван Тимофеевич, представлен к ордену Боевого Красного Знамени. Думаю, высокая правительственная награда, не заставит себя долго ждать.
Лилия Кирилловна заплакала. Доценко осторожно взял её руку в свою.
-Не надо, родная... Я ж не ради награды, а ради людей...
-А как же иначе!- воскликнул Завадский.- Только так! На том стоим... ну а об остальном тебе Василий Данилович доложит.
-Ну, что я скажу,- бодро начал Седов.- У нас в отделе полный порядок. Все сотрудники передают тебе приветы, желают...
-Ты о другом скажи,- перебил его Доценко.- Взяли этих волков?
-Взяли, взяли, лежи спокойно!
-И Гвоздёва?
-И Гвоздёва. Да и как его было не взять, если ты его ранил.
-Ранил?!- удивился Доценко.- А я всё время мучался, что не выстрелил.
-У тебя рука дрогнула... ты в камень попал. Там, во дворе, небольшой такой мельничный жернов лежал. Но, видимо, есть справедливость! Пуля срикошетила от него и ударила в Гвоздёва... Только он уже...умер,- хотел сказать Седов, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд Завадского, осёкся.- Короче, никому они больше зла не причинят.
-А Чередов?
-Пуля попала ему в ногу. Пришлось ампутировать. Сейчас его лечат в тюремной больнице. Ну а следствие идёт своим чередом.
-Хорошо,- облегчённо вздохнул Доценко.- Хорошо, что именно я его встретил. Только я не думал, что это Чередов... женщина и женщина! Оттого и сплоховал. Но ведь как ловко маскировался и играл, сукин сын!
–Артист! Покруче Долговой,- согласился Завадский.
-Ну а с ней-то что? Жива?
-Жива. Поправляется! Это ведь Гвоздёв её так... по приказу Чередова.
-Това-а-арищи!- укоризненно зашумел Ветров, появляясь в палате.- Время!- Он выразительно посмотрел на часы.- Давайте перенесём вечер воспоминаний на следующий раз....
-Секундочку, доктор,- умоляюще попросил его Доценко.- Секундочку... Как Гвоздёв с бандитом встретился? Где?
-Да они с первого дня были вместе,- жёстко сдвинул брови Седов.- Чередов ведь к нему приехал. Гвоздь его и к Долговой направил. А к нам бегал для отвода глаз, вроде снисхождение себе готовил. Хитрый тип оказался. Но только ты их переиграл.
-Он тоже в тюремной больнице?
-Он...- Седов замялся и вопросительно взглянул на врача.
-А вот это уже не обязательно, Иван Тимофеевич,- вмешался в разговор Ветров.- Кто да где? Разве это главное? Вы и так сегодня огромную информацию получили. До свидания, товарищи! Ступайте...
-Видал, Тимофеевич,- засмеялся Завадский.- Медицина! Это сейчас твой главный командир. Ну а мы у неё – подручные. Не скучай, поправляйся!
Посетители на цыпочках выходили из палаты. Майор Седов обернулся и приветственно помахал врачу.
-Спасибо, док!
-Идите!- махнул рукой Ветров и повернулся к Доценко.- А теперь спать!..

                22.
Сергей появился в ординаторской перед самым обедом. В белом чешском костюме, в оранжевом блейзере и туфлях на высоких каблуках, он разительно отличался от того полусогнутого больного в синей, похожей на рабочую спецовку, пижаме, которого привыкли видеть врачи.
Сейчас они занимались «писаниной», скрупулёзно ведя истории болезней своих пациентов. Зачастую «истории» эти напоминали летописи и манускрипты. Они разбухали от всевозможных вкладышей рентгено и кардиограмм, результатов анализов, проб, заключений. Некоторые из них были настолько поучительны и интересны, что их вполне можно было предлагать студентам медвузов, в качестве дополнительных пособий к лекциям и практикумам.
Увидев преображённого и одухотворённого журналиста, «летописцы» оторвались от своих работ и окружили его.
-Хорош, хорош,- торопливо потирая руки, заговорил «Боцман».- Вот сейчас сразу видно, кто есть кто. И эта бородка... прямо хоть в кино снимай!
-Борис Леонтьевич,- засмеялся Зимин.- Вечно вы меня в краску вводите. Ей-богу, я не заслужил такого отношения.
-Ну что вы обижаетесь на меня, Серёжа?- парировал Родин.- Я к вам отношусь очень тепло и искренно. А то, что попадаю иной раз не в «ту степь», так это от воспитания. От зависти, смею вас уверить.
-Чему же мне завидовать?- удивился Сергей.- Живу, как все... пашу, как вол, болею...
-Ничего вы не понимаете,- Родин смешно и обиженно совершенно по-детски, сложил губы трубочкой.- У вас ещё всё впереди! В то время, как мы... как я,- он печально шмыгнул носом,- уже «не жалею, не зову, не плачу»...
-А вот это просто слова, слова!- с жаром опроверг его Зимин.- Это в сорок-то с небольшим, уже «не зову»? Да вас самого ещё на сто лет хватит! И дай Бог каждому из нас заслужить столько добрых слов в свой адрес, сколько заслужили вы.
Ну, вы и льстец!- развёл руками хирург. Однако по выражению его лица было видно, что признание Сергея пришлось ему по душе.
-Поэтому я и пришёл сказать  такие же обычные и вечные слова, дороже которых не представляю... Спасибо великое всем вам... за жизнь!
-Будь здоров, дорогой!
-Постарайся больше сюда не попадать!
-Разве это от нас зависит?- усмехнулся Сергей.- Лошадь о четырёх ногах и то... а тут...
-Спотыкается, спотыкается,- кивнул головой Ветров.- И всё-таки... Желаем вам не знать больше подобных огорчений. Да и мы от этого сами будем здоровее. Знаете, почему по статистике хирурги долго не живут? Слишком много у них шрамов на сердце. И не смотрите на меня так!
-Я знаю,- вздохнул Сергей.- И понимаю вас. А в знак того, что это действительно так, прошу принять на память вот это...
Он достал из кармана несколько длинных полос бумаги и протянул их Ветрову.
-Что это?- не понял Вадим Васильевич.
-Гранки моего очерка. В воскресенье будет опубликован в областной партийной газете. Хотел дать в нашу «Молодёжку», но редактор сама передала его в «Волжскую правду». « Для более широко общественного резонанса», как она объяснила.
-«Герои в белых халатах»- вслух прочёл Ветров.- Ну, вы даёте! Грому-то, грому сколько,- иронически хмыкнул он.
-Но я же говорил, я же говорил,- возбуждённо засуетился Родин.- От этих больных всего можно ожидать. Ну, Зимин, Зимин!- Он изумлённо оглядел Сергея с головы до ног, и, прикрывая любопытство напускной добродушной грубоватостью, поинтересовался:- Обо  мне-то хоть пару слов написал?
-А как же,- обнадёжил его Сергей.- Обо всех! И о вас, и о Василии Николаевич, и о Миле... Марии Фёдоровне, Маше... Вале...
-Нет, вы послушайте, что он насочинял,- уцепившись взглядом за какие-то строчки, возвысил голос Ветров.- Вот... «...обыкновенные... как многие из нас. Но если мы живём, работаем, радуемся мирной жизни, которой столько лет живёт наша страна, то эти люди постоянно находятся на передовой. У этой передовой нет границ и флангов. Бой идёт по всему фронту – бескомпромиссный, жестокий, изнуряющий бой со смертью. За жизнь. За здоровье человека. За его высокое бессмертие...» Да-а, громкие слова и голая риторика! Хотя... в общем- то верно. За бессмертие человека – ради этого стоит жить.
-Слова бессильны в передаче чувств,- процитировал Сергея строчку из своего давнего стихотворения.- Музыка – это да! Но я, к сожалению, не композитор. Как сумел... А патетика пусть остаётся. Считайте, что это журналистская симфония – «Медицинская патетическая». И судите о ней не по одному абзацу, а в целом...
-Да уж, естественно, в целом,- заверил его Родин.- Слава Богу, что хоть не фельетон. Спасибо вам!
-Вам спасибо!-  растроганно глядя на врачей, улыбнулся Зимин.- И я, наверное, пойду... Там меня ждут... понимаете...
-Понимаем,- улыбнулся Ветров.- До свидания, Серёжа!
-Желаю вам стать классиком и издать тридцатитомное собрание стихов и прозы,- пожелал Борис Леонтьевич.- Выйду на пенсию , обложусь вашими книгами, и буду рассказывать внукам, как мы с Ветровым потрошили вас во имя будущего Литературы. Голубая мечта! Дерзайте!
-Буду!- пообещал Сергей, и вышел из ординаторской, осторожно прикрыв за собой дверь.
Голова его слегка кружилась от пережитого волнения, разговора, впечатлений, радости возвращения домой. У скамейки, стоящей возле крыльца, его встретили Светлана и Костя с Таней.
-Наконец-то!- радостно воскликнул шофёр.- Живой и здоровый! Ты, погляди, Танюша, какой парень! Ну, Светочка, держите его крепче, не то украдут.
-Пусть только попробуют, я его где угодно найду,- шутливо пригрозила Светлана.
-Куда я от тебя денусь,-  засмеялся Зимин. -Ну что, братцы, потопали?
-Мы на «жигуле»,- торжественно объявила Татьяна, протянув Сергею букет ярких пионов.- Так что, сначала едем к нам. А потом Костя доставит вас в Славгород.
-Спасибо,- поблагодарил Зимин.- Только не стоит себя утруждать.
-А утруждать и не придётся,- засмеялась Светлана.- Рита Павловна прислала вашу редакционную «Волгу». Да, да, ту самую! Поедешь на ней?
-А почему бы нет?- Сергей поднёс букет к губам, с наслаждением вдохнул нежный аромат цветов, и передал букет Светлане.- Почему бы нет? Машина не виновата. Да и за рулём, наверное, буду не я, а Валера...
-Валера, Валера,- подтвердила Светлана.- А иначе бы я ни за что не согласилась. Идём...
-Сергей Николаевич!- послышался за спиной у них робкий женский голос.
Все оглянулись. Сестра Мила, как-то зябко прижав руки к горлу, стояла у крыльца отделения и смотрела на них.
Сергей растерялся и беспомощно взглянул на жену.
-Чего же ты стоишь?- прошептала Светлана.- Иди! И вручи ей этот букет!
Она  сунула цветы в руки Сергею и, слегка подтолкнув его, повернулась к молодожёнам.
-Идёмте, а он нас догонит...
-Милочка... милая,- Сергей подбежал к крыльцу и, протянув букет девушке, слегка обнял её.- Милочка, спасибо за всё! Я никогда не забуду вас!
--Я тоже,- прошептала Мила.- Тоже.... А теперь идите, а то я...
-Ну что вы, что вы,- забормотал Сергей, видя, как её глаза наполняются слезами.- Вы такая красивая... у вас всё впереди... А я... я...
-Да идите же!- тонко вскрикнула девушка.- Сколько можно...
-Хорошо, хорошо...- Сергей торопливо кивнул  и резко повернувшись, поспешил к своим, бессознательно отмечая всё, что происходит вокруг.
Сбоку, за забором, гудел маслозавод. Носились стрижи над деревьями. Больные в халатах и пижамах тянулись из парка на обед. Всё, кажется,  было таким, как всегда, и в то же время не таким.
Что-то незаметно изменилось в огромном мире, в жизни, в самом Сергее. Только сейчас он осознал это. И не найдя ещё точного определения произошедшему , он подсознательно, каким-то шестым чувством понял, что это было прощание с юностью. В единый миг он почувствовал себя не только возмужавшим и умудрённым летами и опытом, но и очень постаревшим человеком, лишившимся самых дорогих и наивных юношеских иллюзий. Они жили в нём до этого часа, и вот теперь их нет, они ушли безвозвратно.
И всё-таки он не жалел ни о чём. Так, видно, и должно быть. Так было, и так будет со всеми.
Медленным взглядом он обвёл парк, больничные постройки, двухэтажный свой корпус с позолоченной вывеской над дверью «2-е ХИРУРГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ», вздохнул, и направился к воротам.
Однако на изгибе дороги, возле урологии, неожиданно обернулся. На крыльце хирургии по-прежнему стояла тонкая девичья фигурка с букетом ярко-красных пионов, прижатых к груди.
А впереди, у ворот, ему махали руками Света, Костя с Таней и редакционный шофёр Валера.
Сергей ускорил шаг. Тяжёлая решительная складка, которой не было до сих пор, прорезалась у него между бровей.
Жизнь продолжалась.
И надо было жить и хорошо делать своё дело на этой прекрасной и доброй земле, озарённой солнцем, продутой всеми ветрами, полной злаков, плодов, и цветов, и деревьев, и птиц...