Мемуары Арамиса Часть 168

Глава 168

Анже разродилась мальчиком, которого решила назвать Шарль-Пари. Герцогиня де Лонгвиль решилась объявить крёстным отцом весь город Париж, так и появилось его второе имя. Весьма патриотический порыв, особенно в ту пору, когда патриотизм расслоился на два вида – патриотизм по отношению к городу и горожанам и патриотизм в отношении законного Короля и Королевы-матери. Не беда, когда патриотизм принимает две или более форм; беда, когда эти форму взаимно исключают друг друга. Это позволяет гражданам одной страны разделиться на два лагеря и убивать друг друга из патриотических чувств с обеих сторон. Парижане истребляют мазаринистов из патриотических чувств, мазаринисты истребляют парижан из тех же самых патриотических чувств. Прелестная картина, ничего не скажешь!
Я вновь пролистал мемуары Гримо в части изложения тех самых событий, которые я здесь и сейчас описываю. Встречаются фрагменты с небольшим преувеличением, встречаются и более занимательные места.
Скажу отдельно об участии моём и Атоса в битве под Парижем против мазаринистов, той самой, где мы взяли в плен Рауля.
Это описание нашего участия в битве под Шарантоном страдает лишь одним недостатком, а именно, неточностью абсолютно всех деталей и неточностью в отношении этого события как такового. Бедняга Гримо совершенно точно и подробно описал то, чего не было и не могло быть. Мы не участвовали в этой битве. Совсем. Никак. Да и что нам было бы делать на ней? Мы не могли бы сражаться против парижан, поскольку мы в глубине души сочувствовали их лидерам и даже находились в дружеских отношениях с ними, тогда как к Мазарини мы испытывали далеко не дружеские чувства!
А мог ли я или Атос сражаться на стороне парижан, понимая, что их лидеры уже договорились сложить оружие за те подачки, которые им предложил Мазарини? А ещё и с учётом того, что на стороне мазаринистов вероятнее всего сражается Рауль? Такого просто не могло быть!
Гримо весьма увлёкся идеей о том, что друзья, сражаясь в составе противоборствующих армий, спасают друг друга, беря в плен. Идейка так себе. В сражениях стреляют, не очень-то рассматривая лица, а когда дело доходит до битвы на саблях или шпагах, если ты узнаешь врага и замешкаешься, то рискуешь, что он тебя не узнает и тогда лицо этого врага будет последним, что ты увидел на этом свете. Даже если это враг – твой ближайший друг.
Эту бредовую идею Гримо уже использовал в описании того, каким образом д’Артаньян и Портос взали нас в плен в Англии. Ничего подобного не было и быть не могло. Повторно эта же самая бредовая идея использована Гримо и в описании нашего сражения под Шарантоном, в котором мы также, хвала Господу, не участвовали.
Вся эта чепуха о том, как Атос возглавлял какое-то подразделение, сохраняя хладнокровие и не вынимая оружия, может заинтересовать только романтических девочек из церковно-приходской школы, украдкой читающей подобную чушь и влюблённых в главных героев подобных сюжетов. Нельзя спокойно ехать, не сражаясь, и при этом возглавлять подразделение, которым тебя никто не назначал командовать. Ух Гримо-то должен был это знать! Ведь он столько лет служил слугой и по сути ординарцем у Атоса! Чтобы возглавлятькакое-либо подразделение, требуется, во-первых, чтобы тебя на это кто-то вышестоящий уполномочил, во-вторых, чтобы об этом знали бойцы этого подразделения, и, в-третьих, необходимо сражаться самому или же передавать приказы через ординарцев. Бывает, что командир убит и его место занимает наиболее мужественный боец, и его право вести сорадников в бой даётся ему его выдающимся мужественным поведением, решительностью и активностью в бою, либо, как минимум, военным талантом, ориентированным исключительно на победу здесь и сейчас. Человек, не намеревающийся добиться победы, должен держаться от сражения подальше, так как он будет мишенью для обеих сражающихся сторон. И его глупейшая гибель не принесёт ни славы, ни пользы ни ему, ни общему делу. Если же он не желает победы ни одной из сражающихся сторон, ему совершенно нечего делать в этом месте в это самое время. Повяляться в гуще сражения безоружным может только вестник мира, как в своё время это сдедал кардинал Мазарини в Казале в 1630 году. Да и то он это сделал не во время сражения, а ещё до того, как оно началось. Напомню, что молодой папский дипломат Джулио Мазарини выехал на коне прямо между готовыми сойтись в бою французской и испанской армиями. Размахивая документом о заключении перемирия и крича «Pace! Pace!» — «Мир! Мир!», он заставил войска не начинать сражение и начать переговоры, что стало его ярким дипломатическим дебютом.
Мы с Атосом, вероятно, не отказались бы выполнить подобную миссию в сражении под Шарантоном, но у нас не было ни подписанного соглашения о мире, ни белого флага, ни иных полномочий на этот случай.
Битва при Шарантоне стала первым шагом к поражению Фронды. Шарантон пал без нашего содействия той или иной стороне, генералы, командующими ополченцами, и сами не проявили себя наилучшим образом, однако, к их оправданию можно сказать, что парижане обладали многими достоинствами, кроме мужества, дисциплины и умения сражаться.
Возможно, если бы мы с Атосом имели основания и намерения возглавлять в этой битве парижан, они продержались бы намного дольше и даже, не исключаю, что победили бы. Подобная победа уж  точно не нужна была нам с Атосом.
Эта битва дала повод к написанию нескольких весьма талантливых и фривольных литературных произведений, среди которых следует выделить памфлет под названием «Встреча духов герцога де Шатийона и барона де Кланлё после их смерти, случившейся в Шарантоне». Памфлет описывает, как перебрасывались оскорблениями, справедливыми и не очень, герцог де Шатийон и маркиз де Кландлё. Оба они погибли в этой битве, и, по мнению автора, оба попали в Ад, где продолжили свою вражду уже словесно, будучи помещены в соседние котлы с кипящей смолой. Итак, один из наших противников на предстоящей дуэли пал на поле сражения. Я сожалею, что он пал не от моей руки, но ради счастья застрелить его я не стал бы ввязываться в битву против Принца Конде, Гастона Орлеанского и маршала де Грамона. Все они защищали свою Королеву, ради которой и мы когда-то в молодости решились на свою отчаянную поездку для того, чтобы возвратить ей столь легкомысленно подаренные Бекингему алмазные подвески.
 В назначенный час мы с Атосом явились на место дуэли. Туда пришёл один лишь де Фламаран.
 — Господин де Шатильон извиняется, что не смог явиться на эту дуэль, поскольку вчера он погиб в сражении под Шарантоном, — сказал он. — Я готов сразиться с вами обоими за себя и за него.
— Мы знаем о гибели господина де Шатильона, — сказал Атос. — Мы также ценим то, что вы явились сюда, несмотря на то, что это было, по-видимому, нелегко, ведь у вас уже не было пропусков  Париж, и с вами не было отца де Брюи, который замолвил бы за вас словечко перед лидерами Фронды. Вы не будете сражаться против двоих, мы с вами скрестим шпаги один на один, если только вы не принесёте извинений и не согласитесь в присутствии Королевы Генриетты признать себя лгуном, от своего имени и от имени покойного де Шатильона.
 — Мы сообщили Королеве то, что нам велел сообщить первый министр, — ответил де Фламаран. — Я могу лишь сожалеть о недостаточной достоверности этих сведений. Но коль скоро я пришёл сюда, далее я не сделаю ни одного шага, пока все вопросы не будут выяснены прямо здесь.
— Весьма благородно с вашей стороны, господин де Фламаран! — воскликнул Атос. — Если бы мы с моим другом были свидетелями подобного же благородства с вашей стороны при встрече с Её Величеством, нынешняя встреча могла бы и не потребоваться.
— Хватит слов, — холодно сказал де Фламаран. — К бою.
Он снял свой плащ, отбросил его в сторону, вытащил шпагу из ножен и принял боевую стойку.
Господин де Фламаран был на редкость искусным фехтовальщиком, так что я даже стал опасаться за жизнь Атоса. Уверен, что Атос победил бы, если бы применил свой коронный удар в горло, но он, вероятно, намеревался сохранить жизнь своему противнику, тогда как де Фламаран вовсе не имел подобного намерения в отношении Атоса.
Наконец, Атос осознал, что начинает уставать, тогда как его противник, более молодой, ещё не проявлял никаких признаков усталости.
— Сожалею, господин, де Фламаран, мне придётся вас убить! — воскликнул он. — Берегите свою шею!
— Лучше поберегите себя, граф! — возразил де Фламаран. — Ещё два три удара, и вы погибли!
Он сделал два яростных выпада, от которых Атос едва увернулся. При втором выпаде шпага де Фламарана нанесла поверхностную рану в левый бок.
В этот самый миг шпага Атоса вошла в горло де Фламарана.
— Простите, господин де Фламаран, — сказал Атос. — Мне не удалось сохранить вашу жизнь, не подвергая опасности мою. Ведь я же предупреждал вас, чтобы вы берегли свою шею!
 — Действительно! — воскликнул я. — Как можно быть столь неосторожным!
Мои слова относились на счёт Атоса, но он решил, что они обращены к де Фламарану.
Поверженный враг уже не мог говорить, но ещё оставался жив. Он сделал жест, показывающий на свою грудь, а затем показал пальцем на Атоса, после чего испустил дух.
— Он желал, чтобы мы осмотрели его карман, — сказал я.
В его кармане оказалось письмо. На конверте было написано: «Графу де Ла Фер».
Мы вскрыли конверт и прочитали вложенное в него письмо.

«Граф, если вы читаете это письмо, я уже погиб. Следовательно, вам надлежит узнать из него то, что я намеревался сказать вам в том случае, если исход дуэли был бы более благоприятным для меня. Я знаю, что вы разыскиваете своих друзей, лейтенанта д’Артаньяна и шевалье дю Валона. Я всегда с симпатией относился к д’Артаньяну. Ваши друзья арестованы и находятся в Венсенском замке. Они приговорены к смерти и через сутки после того, как вы прочитаете это письмо, они будут казнены. Сожалею, что нам пришлось лгать Королеве Генриетте, но таковы был приказ кардинала».

— Что ж, Арамис, — сказал Атос. — Господин де Фламаран был весьма благородным человеком и заслуживает достойного погребения. Мы должны оплатить заупокойную службу по нему и расходы по похоронам. И мы тотчас же направимся в Венсенский замок для того, чтобы освободить д’Артаньяна и Портоса!