Зимняя вишня на особом режиме

Особый режим

Это была «Американка» — модель камеры открытого типа. Тогда, в годы пенитенциарных экспериментов, такое ещё допускали. Четверо взрослых людей, у каждого — от пяти судимостей и выше. Они жили под наблюдением, но без решёток на окнах, и это, пожалуй, самое страшное наказание для того, кто привык к стенам.

Влад Марчук — вор-карманник, но с душой античного философа. Он цитировал Сократа на перекурах, поминал Диогена в своей циничной манере, а по памяти читал «Одиссею» — целыми песнями, не сбиваясь, и в эти минуты казалось, что он сам плывёт между Сциллой и Харибдой казённых коридоров.

Серёга Неклюд — вор в законе, «прошляк», имя, но не стать. Несколько лет он просидел в одиночной камере под вышаком, и только мораторий на смертную казнь заменил петлю на пятнадцать лет строгача. Он выходил в общий коридор с лицом человека, который уже пересёк черту и вернулся обратно — не живой и не мёртвый, а после.

Олег Тамбовский — тёмная лошадка. Знал полсоветского Союза, и полсоветского Союза знала его. Но кто он, чем промышлял, кем был на воле — никто не мог сказать ни слова. Умный, с подвижной, как у лицедея, мимикой. Глаза — два уголька: когда смеётся, вспыхивают; когда грустит — гаснут; в гневе мечут молнии. Казалось, он смотрит на тебя из глубины какого-то давно сгоревшего дома.

В «Американке» тогда царил странный, почти домашний распорядок. Двое резались в шахматы — чёрно-белая война на клетчатом поле, как метафора их же жизней. Один строчил письмо очередной очаровательной незнакомке — из тех, чьи лица он никогда не запомнит, но почерк выводил с каллиграфической нежностью. Четвёртый просто тупо пялился в одну точку на потолке — платоновский узник, добровольно приросший к собственной тени.

И вдруг из динамиков, ржавых и хриплых, поплыло:

«Вишня, вишня, зимняя вишня,
Прекрасных ягод аромат.
Белый снег ложится чуть слышно,
Никто ни в чём не виноват...»

Анжелика Варум. Попса. Девичьи интонации. В этом бетоне, в этой тоске — как глоток сиропа после щёлочи.

И все четверо, как один, подняли свои тощие задницы. Начали танцевать.

Сначала неловко, как заводные куклы, у которых кончился завод. Но потом… Неклюд — тот самый, кому глубоко за шестьдесят, в очках с толстыми линзами в огромной роговой оправе — задвигался так, что можно было ахнуть. Не пластично, не молодо. Скованно, угловато, но оригинально. Словно его тело помнило какой-то забытый танец — может быть, из семидесятых, может быть, из той короткой свободы, что была до первой ходки. Он поворачивал кисти, пританцовывал на полусогнутых, и очки его смешно съезжали на нос.

Тамбовский улыбался — и угольки в глазах вспыхивали в такт музыке. Шахматисты бросили королей. Писатель писем отложил ручку. Даже тот, кто смотрел в потолок, медленно сполз с нар и выставил вперёд руки — как во сне.

Они танцевали под «Зимнюю вишню» в камере открытого типа. И пусть на дворе стояла не зима, а вечная осень режима, пусть каждый знал: они все виноваты. Но три минуты, пока играла песня, никто ни в чём не был виноват.

И в этом, пожалуй, и заключался главный смысл эксперимента: заставить забыть о вине — хотя бы на время, равное длине попсового хита. Одиссей вернулся на Итаку не морем, а через динамик на стене. Сократ выпил цикуту, но не цикуту — сладкий яд девичьего голоса. А Диоген, которому не нужна была бочка, просто танцевал посреди казённого пола.

Они были уголовниками. Но в ту минуту — просто людьми, которых музыка вернула к жизни.