У меня была няня

Интересно устроена память: вспомнишь что-то из далёкого прошлого, и память цепляет другие факты и события, отстоящие друг от друга на годы, а то и на десятилетия. Занятная вязь получается, как песня акына, только не о том, что видишь, а о том, что помнишь. Ну вот, как-то так.

* * *

У меня была няня. Мы жили в Киеве на улице Мало-Житомирской (да, тогда писалось именно «Мало-», а не «Малая», как пишется сейчас). Мне было года три с половиной, то есть происходило это летом пятьдесят шестого года. Жил я с папой, мамой и бабушкой в двадцатиметровой комнате в коммуналке. И в этой же комнате с нами жила няня. Как мы там помещались?

Когда я чуть подрос, то считал, что няня или домработница может быть в семье весьма состоятельной, то есть няня - это признак благополучия. Однако и у нас была няня, хоть семья наша и не была состоятельной.

Папа. Папа работал почти рядом. На улице Михайловской (которая тогда тоже называлась Михайловской, а потом - Парижской Коммуны) не доходя до площади, которая тогда называлась площадью Калинина была небольшая контора под названием ВТИЗ – Всесоюзный трест строительно-технических изысканий. По специальности папа был инженером-гидротехником по строительству малых и средних гидроэлектростанций. Ни малых, ни, тем более, средних электростанций в Киеве не строили, поэтому папа работал геодезистом в этом самом ВТИЗе. Зарплата, разумеется, была копеечная. Дома папа бывал не часто, в основном был «в поле». Помню, что присутствие папы в доме определялось наличием в коридоре его сапог, заляпанных грязью. Позже ВТИЗ был преобразован в институт УкрГИИНТИЗ, а еще позже он переехал во вновь построенный Дом Проектов, что на бульваре Леси Украинки. Сколько себя помню, папина должность называлась «начальник партии». Когда я подрос, то поддразнивал папу: «Это какой такой партии ты начальник? Партия у нас одна, и начальник у нее один». Окончив КИСИ, я работал в институте Гипроград в том же Доме проектов, на пятом этаже. Папин отдел находился точно в такой же комнате, но этажом выше. Папа говорил мне: «До моего уровня ты ещё не дорос».

Мама. Мама работала также неподалёку. На территории Софийского собора есть дом митрополита, в котором в то время кроме Президиума Академии строительства и архитектуры УССР располагался Госстройиздат, и мама работала там корректором. Зарплата что-то около семисот рублей старыми (для молодёжи – очень старыми) деньгами. Много позже я учился по учебникам, где корректором значилась моя мама.

Бабушка работала в том же здании, но в редакции какого-то журнала (предполагаю – «Строительство и архитектура», но не уверен) машинисткой. У бабушки были ещё две сестры и брат - все с высшим образованием. Бабушка тоже хотела поступить куда-нибудь, но для этого нужно было ехать из их Верхнеднепровска, а отец её не отпустил, опасаясь почему-то за её моральный облик (странно, ведь старших сестёр он отпустил). И бабушка осталась только с аттестатом гимназии, которую окончила в 1918 году с отличными оценками. Должен сказать, что образование гимназия давала хорошее – бабушка была классной машинисткой, печатала под диктовку без единой ошибки, иногда по ходу исправляя стилистику. Много лет спустя бабушка напечатала пояснительную записку к моему дипломному проекту – двести тридцать страниц текста. Уверен, там не было не только ни одной ошибки, даже ни одна запятая не была пропущена. Но и у машинистки, даже классной, зарплата была, как вы понимаете, не ахти. К моменту моего рождения моя бабушка уже работала в журнале, но до этого всю жизнь проработала в НКВД и, по наследству, в милиции (при том на Владимирской, а тогда Короленко 15, в тех самых Присутственных местах) и имела звание старшины. Бабушка умерла в восемьдесят пятом, не дожив до перестройки, которую не приняла бы. Была она советским человеком, я называл её сталинским соколом, а она меня антисоветчиком, хоть я её и любил, а она меня обожала.

К чему я всё это? Ах да, к тому, что при небольших доходах моей семьи у меня всё-таки была няня. Вот мы к ней и вернулись. Это была молодая здоровенная деваха по имени Валя, которую её мама пристроила в городе, спасая от работы «на буряках». В послевоенные годы, ещё до моего рождения, в нашей комнате у бабушки периодически жили разные люли – с жильём было трудно. Вот и Валю она приютила и, чтобы та не чувствовала себя приживалкой, «назначила» моей няней, а через некоторое время нашла ей приличную работу.

Именно с Вали начались мои «дальние» путешествия и, видимо, именно тогда меня поцеловала муза дальних странствий. Хорошо помню наши походы на Владимирскую горку. Мы шли через скверы вдоль Владимирского проезда. На углу Михайловской улицы и Правительственной площади, которая раньше называлась и сейчас называется Михайловской, стояла будка, в которой сидел милиционер, вручную переключавший сигналы светофора. Много позже я понял, зачем он был нужен. Ведь на площади находился недоделанный правительственный комплекс, где были обком и горком, и нужно было обеспечивать зелёную улицу для начальственных машин. Тогда меня это мало занимало, а интересен был сам милиционер. Дальше мы шли на Горку к «верхней» беседке и заканчивали маршрут у беседки «нижней».

Такие путешествия стали привычными. Но однажды Валя вместо обычного маршрута выбрала другое направление. Вы знаете, что находилось на месте гостиницы Москва (теперь гостиница Украина) в середине пятидесятых годов. Не знаете? Сейчас расскажу. Мы спустились по Мало-Житомирской и вышли на площадь Калинина. На пересечении площади с Крещатиком стоял милиционер на деревянной тумбе и регулировал вялое движение транспорта. На милиционере была белая гимнастёрка. Тогда ещё в милиции были летние белые гимнастёрки и мундиры. Потом их отменили и осталась только синяя форма. В середине шестидесятых ввели новую форму серого цвета. Возможно это была моя первая шутка: «В армии форма защитного цвета – хаки. В милиции теперь тоже форма защитного цвета – серого, под цвет асфальта».

Да, так вот. Милиционер в белой гимнастёрке красиво повернулся на девяносто градусов, остановил движение и жезлом указал пешеходам, куда им идти. И мы перешли на другую сторону. Там на горке, чуть ближе к Крещатику, чем то место, где была потом построена гостиница, был павильон «Соки-воды». Вероятно, это было временное сооружение, прикрывавшее остатки дома Гинзбурга, взорванного во время войны. Не знаю, так ли это – всё мое внимание было сосредоточено на павильоне.
Такого я ещё не видел (заметьте: мне три с половиной года). Соки наливали из большущих стеклянных перевёрнутых конусов с краником внизу. Но самое главное: здесь были сатураторы. Молодежь, вы и слова такого не знаете. Сатуратор – это волшебный аппарат, производящий восхитительный напиток под названием газированная вода. А еще к этому аппарату прилагалось несколько стеклянных цилиндров с разными сиропами.

Такие сатураторы летом встречались в городе повсеместно, установленные на специальных тележках, возле которых хлопотали тётеньки в белых халатах. Те, кто постарше помнят еще автоматы с газированной водой. Не путайте это убожество, обслуживаемое «специалистами» Киевавтоматторга, с настоящими сатураторами, выдававшими шипящую, искрящуюся, бесподобную на вкус газированную воду.

Сейчас я живу в Нью-Йорке. Время от времени покупаю ящик итальянской минеральной воды Pelegrino. Так себе водичка, слабенькая, но всё же лучше, чем обычная сельтерская. Недавно обнаружил новую продукцию фирмы Pelegrino. Та же минеральная вода, но с добавлением фруктовых соков и, что совершенно удивительно, «содержащая натуральный CO;» (!!!), как указано на упаковке. Покупать это пойло я не стал. Разве может оно сравниться с божественным напитком моего детства.

* * *

Ну вот, вспомнил свою няню, а наплёл с три короба. Впрочем, как и обещал.

Нью-Йорк, декабрь 2019