Джульетта

Она лезет на руки. Каждое утро, едва я сажусь за стол с чашкой, – этот настойчивый, бесцеремонный штурм. Мохнатые лапы упираются мне в грудь, коготки, чуть выпущенные, цепляются за майку, и вся она, грузная, тёплая, тяжело переваливается через локтевой сгиб, чтобы удобно устроиться в ямке подмышки. Будто я – не человек, не хозяин, а предмет мебели, предназначенный для того, чтобы в него втискивались.

– Ну имей же совесть, – говорю я строго, но голос предательски мягок. – Ты ведь бабка уже. Вон усы седые, на морде – осенняя желтизна, а ты туда же.

Она поднимает голову и смотрит на меня. Глаза у неё – перламутровые, с зеленоватым отливом, какие бывают у старого фарфора, который стоял на буфете ещё при бабушке. В них нет ни тени сомнения, ни стыда. Только лёгкое, чуть прищуренное удивление: «И что?». И, не дожидаясь моего разрешения, она суёт мне свои мохнатые, в рыжих проплешинах лапы прямо под мышку, поворачивается несколько раз, топчась на одном месте, и наконец замирает клубком. Сопит. Вибрирует всем телом. Как ни в чём не бывало.

И вот тогда я понимаю, что эта бессовестность – самая честная вещь на свете. Она не знает своего возраста, потому что животные не ведают числа. Для неё каждый день – первый и последний. Она помнит только тепло, запах, прикосновение. А всё остальное – морщины, седина, хриплый кашель по утрам – это мои заботы, мои счёты с временем. Она в расчёт их не берёт. Она лезет на руки не потому, что забыла старость, а потому что старость для неё – не повод отказываться от жизни.

Я сижу неподвижно, боясь спугнуть эту минуту. Чувствую, как её дыхание, горячее и чуть влажное, пробивается сквозь шерсть к моему боку. И думаю о том, что, наверное, мы слишком много знаем. Знаем, что нам столько-то лет, что скоро что-то кончится, что смешно или нелепо вести себя по-детски. А она не знает. Поэтому она лезет на руки – безоглядно, с той наглой, спасительной уверенностью, что ей здесь всегда рады.

Я кладу свою ладонь на её горячий бок, и она, не открывая глаз, начинает громче урчать. Словно говорит: «Вот видишь. Всё правильно. Чего же ты боялся?».

И правда, чего. Совесть – она для людей. А для таких, как она, есть только одно мерило – сейчас. И сейчас у неё есть я, и моя подмышка, и это глупое утро, за окном которого просыпается сырой, промозглый город. А она спит. И в этом её бессмертие.

Остаётся только сидеть, дышать в такт её урчанью и молча благодарить за этот урок бесстыдной, бесстрашной нежности.