Доктор, какого вкуса еда?

Бывают пациенты, которых помнишь очень долго.  Проходит время, кто-то выписывается, кто-то умирает, исчезают  все из повседневной  рабочей жизни. Но есть пациенты, которых задерживает память. Как она знает, кого задержать в воспоминаниях, а кого отпустить? Они не просто задерживаются в памяти, они проникают в самое сердце, будоражат душу, кипятя ее до паров, и выплескивают кипяток эмоций на сердце.  Эмоции, связанные с ними, переживаешь, каждый раз заново, стоит только нахлынуть воспоминаниям. События с ними как на пленке записаны в воспоминаниях, со всеми подробностями, а эмоции настолько яркие, что как будто переживал их минуту назад. Всегда стараешься поставить "дверь на замке" между собой и пациентом, иначе ни работать, ни жить не возможно. Видимо,  у некоторых есть ключ к этой двери. Наверное, они чему-то пытаются научить меня, а возможно они лечат душу так. Хотя, какое тут лечение, если после таких пациентов болеешь душой очень долго. 
Я впервые встретил этого старичка восьмидесяти пяти лет в гериатрческом отделение. Он там уже более недели проходил обследование. Он просто не мог кушать. Все что он принимал, организм тут же выдавал обратно  не переваренным образом. После многочисленных анализов, установили ему рак желудка, перекрывший просвет двенадцатиперстной кишки.  В таком состоянии, он не мог не только кушать, но и страдал от постоянной тошноты, которая заканчивалась опустошением и так уже пустого желудка. Потеря веса и постоянное чувство голода сопровождали его ежедневно. Его лечащие врачи с таким диагнозом остались в тупике, и был вызван хирург.
Я пришел в его палату, чтобы познакомиться с пациентом и решить у постели больного о его дальнейшей хирургической судьбе.  Здороваясь, я взял его руку. Это была худая, но теплая рука, истощенного человека. Глаза его на меня не смотрели, а чуть в сторону. Он сжал мою руку и спросил, - " Доктор, милый, я слышу, разносят обед. Какого вкуса сегодня еда? " Старик был слеп.  Пациент оказался в здравом уме, несмотря на его состояние, он терпеливо выслушал мое решение об операции, и, не отпуская мою руку,  сказал, - "Мне нравятся ваши руки, это самое главное, а остальное, что будет, то будет. " Я договорился о переводе его в хирургическое отделение для подготовки к операции.
 Начались длительные подготовки больного к операции. Он был истощен, и требовалась восстановительная терапия до операции.  Основная его проблема была постоянная тошнота. Выход из желудка был перекрыт опухолью. Первым делом, нужно было поставить желудочный зонд для дренажа содержимого. Вторым делом,  организовать ему питание через центральную вену. На удивление старик был очень понятлив и делал все, что мы ему предлагали. Удивляло его полное доверие нам. Как мне казалось, слепой человек должен быть очень подозрителен, особенно к посторонним людям. А он доверял и принимал все, что ему делали  и не всегда приятные процедуры.
Наступил момент очень неприятной процедуры, зонд в желудок. Кто не проходил эту процедуру, вряд ли может понять больного, который выстрадал ее.  Если тебе повезет, то процедура пройдет быстро для тебя и больного. Но это, если повезет и зонд сразу пройдет туда, куда его направляют в слепую. Я подошел к нему, объяснил, что будет сейчас происходить. Он всегда слушал, держа меня за руку. Чтобы ему было спокойнее, попросил его дочь помочь мне и поддержать своего папу морально. Мне не повезло, процедура началась не гладко. Я стоял  справа от него, а его дочь слева. Она пыталась, как могла успокоить его, гладя по седой его голове. Рвотный рефлекс его был настолько сильный, что при неглубоком введение зонда, у него открылась  массивная рвота. Желудок был пуст, поэтому содержимое было похоже на кофейную гущу. Его дочь была по профессии медик, но когда болеет твой близкий, ты не думаешь об этом, ты просто дочь. Старик не видел, что с ним происходит, он просто мучился и  требовал прекратить процедуру. Дочь пыталась успокоить его и объяснить, что нужно немного потерпеть. Но в какой-то момент ее глаза наполнились слезами, а губы затряслись судорожно. Я видел, как она сдерживает, плачь, глотая слюну. Но ее плечи затряслись от вырвавшегося плача, она отворачивалась в сторону, чтоб ни я, ни папа не заподозрил. Но плач-предатель все же прорывалась через ее сжатые губы тихим, прерывистым звуком. На что ее папа, измученный этой процедурой обратился к ней с глубокой горечью в голосе, - Ну что ты смеешься надо мной, как тебе не стыдно. Ну не смейся, неудобно же!
  Слезы текли по обеим ее щекам. Глотая слезы и пытаясь из всех сил говорить нормальным голосом, его дочь отвечала как можно спокойнее: - Я не смеюсь, папочка!  Я… не смеюсь…
И уже никакие внутренние силы не смогли сдержать, вырывающийся, наружу плач.   
 Я понимал, как тяжело было ей в эти минуты, что пришлось ей пережить, видя своего папу в таком состоянии.   Наконец, зонд проскользнул в нужном направлении, и процедура была завершена.  Зонд был на месте и функционировал эффективно. Через какое-то время, старик успокоился и уснул. Он получал питание через центральную вену двадцать четыре часа в сутки, зонд полностью убрал чувство тошноты и предотвращал рвоту. Теперь ему требовалось время на восстановление и терпение. Он не чувствовал голод с внутривенным питанием, но и вкус пищи стал забывать.  В обеденный час, он всегда говорил, чтобы сейчас съел и даже делал заказ у сестер. Все знали, что он заказывает порцию себе просто так, ему нравился сам процесс выбирать из не богатого больничного меню  себе обед. Конечно, он никогда не получал  свой заказ, но никто не противился его заказам. Так прошло две недели. Все его показатели улучшились. Все работники нашего отделения прониклись к этому очень добродушному, как оказалось старику, даже  полюбили.  Он много знал, и мог вести беседы подолгу, даже шутил и заигрывал с молодыми медсестрами. Он любил рассказывать про свою молодость, войну, и оказалось, что он "пишет" книги про все, что с ним происходило или происходит. 
День операции приближался. Он был готов на операцию, в физиологическом плане, а главное в эмоциональном. Трехчасовая операция прошла гладко. Послеоперационный период протекал хорошо и быстро. Наступил особый день для него, мы разрешили ему первый раз принять нормальную пищу после операции. Он ждал этого дня больше месяца. И вот этот день сегодня. Для меня этот день также был волнительным. Я опять сдавал экзамен как хирург . Заказ на обед обычно делали сразу после утреннего обхода, на котором решалось кому можно кушать, кому нет. Меня всегда удивлял вопрос хирургических пациентов. Их не интересует, когда можно спуститься с кровати, когда можно выписаться домой, а интересует, когда они будут кушать после операции. Наверное, это правильно, ведь, если ты кушаешь, значит здоров.
Наш пациент тщательно готовился к обеду. Он давно знал, что он закажет в этот день. И когда у него спросили, что же он хочет заказать, по- настоящему заказать на обед, дедуля сразу выпалил, - две котлеты, картофельное пюре, кофе с молоком, джем с песочным печеньем. Услышав его заказ, я напрягся. Выдержит ли его новый малообъемный перештопанный желудок. Но мешать ему в этот момент, я не посмел.  Дедушка заранее попросил у дочери принести ему белую рубашку, любимый галстук, попросил побрить и освежить его качественным (именно так он сказал) одеколоном.
Я зашел к нему до того, как принесли обед, чтобы пожелать приятного аппетита. Зайдя в палату к нему, я даже забыл, что хотел сказать. Я увидел его, сидящем за столом в темных очках, в белоснежной рубашке, синем галстуке, чисто выбритым лицом и в комнате был слышен приятный "качественный" парфюм. Дочка его постаралась угодить ему во всем.  Мой приятный шок быстро улетучился. Чтобы привлечь его внимание и разрядить обстановку, я выпалил, - "Дедуля, у тебя, что тут романтическая встреча?" Не его лице родилась такая редкая и такая искренняя. Он, ответил, подыгрывая мне, - "Да-а, с котлетами. Ты знаешь, милый мой доктор, что я с ними сделаю?"  - "Догадываюсь…," - усмехнулся я. – "Правильно, я их буду есть!", -подытожил он.
Наконец- то, стол перед моим пациентом "сервирован". Он долго вдыхал запах пышущих мясных больничных котлет. Потом ловко закинул салфетку за ворот, взял нож, вилку и отрезал кусочек сочной котлеты. Казалось, целую вечность он подносил его к своему рту. И вот, наконец, он во рту. Не успев проглотить, дедуля произнес, - "Сударь, вот, что я вам скажу, это лучшая котлета в моей жизни."
Я ушел, чтобы не мешать ему постепенно возвращаться к жизни. Через несколько дней мой пациент выписался. Он долго прощался со мной, говорил много приятных слов, обещал даже подарить свою книгу. Мои руки он держал в своих руках и периодически гладил.  Напоследок, он сказал, - " Я не могу тебя видеть, но я знаю, как ты выглядишь."
Я больше никогда не видел своего пациента, лишь два месяца спустя, пришла его дочка и принесла написанную им книгу. На первой странице было написано неровным почерком, - " Моему милому доктору с самыми добрыми руками".