Туфелька

Туфелька.

Мы с Соней дважды съездили в Питер. В её четырнадцать и в её шестнадцать. И главное, в октябре, ноябре.
Когда она впервые там оказалось, нашему восторгу не было предела. Вернее, предел был, но дна не было. Мы ходили без устали, носились по этим перспективам и линиям, прокатились на кораблике под мостами, обдуваемые жестоким ветром за день до конца навигации.
Съездили в Царское Село, где с завидным постоянством торговал гипсовыми тарелочками сотрудник музея " Лицей" у которого я в 1994 году выиграла тарелочку с Гермесом Трисмегистом в викторине о греческих богах.
В этот раз я купила у него три таких тарелочки, и мне хотелось его обнять, как родственную душу, всё - же 28 лет прошло!
Тогда ещё был наплыв китайцев и они огромными очередями преграждали нам пути к искусству, что в Эрмитаж, что в Русский музей, что в Царскосельские. Очереди эти были часовые, двухчасовые и мы покорно стояли с Соней под дождём и питерской колючей крупой.
Но вот мы на Мойке, 12.
Это было уже во второй наш приезд, ибо миновать можно всё, кроме Мойки.
Мы взяли аудиогид и хоть я знаю до мельчайших подробностей жизнь Пушкина с его младенчества, и мне самой пора читать уже экскурсии, всё равно ровный мужеский голос повёл нас по комнатам и мы в этот ровный голос провалились, как в эпоху.
Не видели мы уже ни китайцев, ни строгих тёток сидящих восковыми фигурами по углам экспозиции, ни машин за ореховыми рамами, ползущих вдоль Мойки и бросающих блики на рукоделия сестёр Гончаровых.
Ходили и тут остановились у витрины с бальной туфелькой Натальи Николаевной.
И тут нас накрыло.
Как раз в наушниках шёл рассказ о том, как камердинер нёс раненого Пушкина в кабинет, на руках, как ребёнка.
Туфелька, живая, с живой ножки, была так пронзительна, что уже ей не танцевать, что ей уже не быть Пушкиным снятой, а вот она, в стекле, вечный хронограф быстрин и скорости бытия...
Мы кинулись с Соней друг другу на грудь и заревели.
Причём у Сони тогда был сложный возраст, эти всё японские хреновины, яой, том- бой чики, инктоберы, мечты, запрещённые к просмотру мамой фильмы, буллинг, шиперинг и изостудия...
А у меня в анамнезе великая русская литература, античное чтение, борьба с мировой несправедливостью и насущная проблема переживу ли я Путина...
И мы так обревелись на эту туфельку, почувствовав внезапно неразделимо родство и радость крови, что я потом ходила дальше, но уже вытыкнув наушник, а тётки в углах смотрели на меня, как на дурочку.
- Пушкина жалко. Пушкина... - бормотала я и снова представляла себе холодное, мокрое утро, запах снега, лошадиный навоз, растащенный санями, опухшее небо над Питером, давящее, спящее, глухое к нашим страстям и умирающего под треск свечи Пушкина, здесь, на кожаном диване, среди недописанных, ненаписанных, несозданных им шедевров.
Потом мы успокоились и выйдя с Мойки уже другая светлая печаль пришла, но стало намного свободнее, как- будто выплакала я целую зараж;нную Вселенную, сорвала все струпья с души, будто рубанок какой- то снял душистый тонкий слой посеревшего дерева, а под ним ещё жизнь и смола , и запах вполне свеж, можно заново наносить рисунок.
Шли с Соней, держась за руки и долго молчали. И возвращались постепенно обратно, в мир, откуда были утащены бальной туфелькой, с какой- то обидой возвращались.