Вольная птица

Когда мне было десять сестра нашла себе последнего жениха.
Её парни мне нравились все. Почему то я сбивалась с толку и не понимала, почему она выбирает себе плохих мальчишек. Ведь были же обалденные ребята, на самом деле. И один лучше другого! Правда, они постоянно уходили в армию и потом я их уже не помнила, но очень надеялась, что у меня лет через несколько будет такой- же великолепный ряд красивых мальчиков, как у сестры.
Новый жених оказался очень крутым парнем, играл в карты и на бильярде, причём, играл как бог.
В то время он начал помогать нам и мы немного выдохнули, стали жить лучше, хоть и пришли девяностые. Я перестала ходить в сестриных обносках, потому что мне подарили первый в жизни новый спортивный костюм, а в двенадцать лет я впервые получила новые туфли из валютного магазина ,,Аха,, где даже не то что покупать, а ходить и смотреть было страшно.
Благо, в девяностые и у мамы появилась хорошая работа и она начала зарабатывать, наконец, достойные деньги. Но скоро эта зарплата, состоящая из каких-то диких сотен тысяч обесценилась отрубанием нулей и подорожанием.
В любом случае, в девяностые мы чувствовали себя немножечко лучше других.
Родни рядом не было, в Москве мы всегда жили одиноко, а родственники только наезжали и потрошили холодильник и шкафы во времена советского дефицита...
И мама сама любила собрать сестре с племянницами богатые посылки, чтоб ещё раз ненароком те позавидовали ей. Потому что другие чувства мать вызвать не умела и считала, что не козырнуть тем, что живёт в столице никак нельзя, ведь она единственная вырвалась в лучшую жизнь.
Ничего, что она двенадцать лет прожила в коммуналке, где её соседями по очереди были слепые, глухие, слепоглухонемые, монашка, алкаш и раковая бабка.
В конце- концов по отчаянному письму к Брежневу ей дали вторую комнату, когда уже родилась я.
В общем, если б я не родилась, она так бы и прозябала в люблинской коммуналке до сего дня.
Таким образом, в квартире теперь нас было четверо. Мама, я, сестра и её жених.
Это время я помню как золотое.
У меня под подушкой всегда лежал блок жевачек, а на кухне образовались специальные полки для выставки пустых
бутылок от пива и пустых же пачек сигарет.
Крутизна жениха зашкаливала.
Он постоянно носил домой объёмные сумки с бог знает чем внутри. Иногда это были сумки, полные долларов.
Он тогда легко мог себе позволить купить тр;хкомнатную квартиру в любом районе города, но пускал эти деньги на игру да и ему было где жить. У нас.
Это было и удобно.
Можно было кинуть нам сотку баксов и на них мы, можно сказать, жировали с нашими птичьими аппетитами. И не надо тратить деньги на квартиру.
Мы с мамой жались в двенадцатиметровой комнате, а сестра и жених заняли гостиную и спальню.
Мама перестала приглашать на чай кавалеров- воздыхателей, пока сестра с женихом торчали дома. Это стало нельзя, хотя мама была красивой и свободной, и ещё молодой сорокалетней женщиной.
И вот, жених однажды взял меня с собой на птичий рынок, который тогда лежал вдоль Калитниковской железки.
Мы пошли туда просто посмотреть, просто глянуть на экзотических зверушек, рыбок и птичек хлынувших в страну. В то время птичий рынок был ещё и местом общения " деловых" людей, к которым наш новый член семьи и принадлежал.
Я застыла, сдуру, наверное, возле клетки с попугаями.
- Что, хочешь попугайчика? - спросила сестра, заметив мой нежный взгляд, обращённый на заморских птичек.
- Эх. - ответила я, понимая, что такие птички недоступны простым смертным.
По- крайней мере, те, на которых я загляделась.
Однако, жених так - же поймал во мне содрогание восторга и щедрым жестом вынул из кармана пятьсот баксов, показал на попугая, который недовольно повесив клюв сидел в углу, но был самым крупным и красивым из всех представленных особ.
Потом, жених, белыми пальцами, не знающими ни лопаты, ни топора, но лишь неписчее перо и карточную колоду отсчитал за клетку и корм и попугая передали мне.
Можно так сказать, я была в шоке.
Лицо моё увлажнилось слезами.
Сердце трепыхалось. Это был царский подарок.
Я принесла этого несчастного попугая домой, вернее нас привезли на такси и началась наша попуганиада.
Мы назвали его Гоша.
Любимец, зелёный амазонский ожереловый попугай с зычным голосом, розово- чёрным ошейником, с милым лицом и пунцовым клювом.
Радужный хвост его распускался, когда Гоша облетал бедную комнату и садился на деревянные пеньки люстры или удерживался розовыми трехпалыми лапами на шторах.
Но восторгу моему наступил конец почти сразу.
Попугай был привезён в Россию, видимо, уже взрослым, четырёхлетним примерно, но эта порода живёт лет семьдесят, поэтому возраст был дан как приблизительный.
И ещё он оказался дик.
Увы, когда сестрин жених через пару лет притащил обезьяну, которая нас всех чуть не перегрызла, та тоже была дикая да и откуда им, ручным, было взяться на деловом собрании птичьего рынка?
Да , конечно, на первый взгляд дикость попугая совсем не страшна, это же не какой- нибудь сервал, манул или каракал.
Или капибара.
Это просто попугай с добрым именем Гоша.
Но на деле...
Он начал отчаянно портить нам жизнь.
Он орал. Клекотал. Ревел. Визжал, пел. Он изображал свист ветра, обезьян- ревунов, смерть мартышки, урчание леопарда. Он мог это делать и ночью, побуждая меня получить очередной недетский перепуг.
Он делал это, когда у него было намерение, то есть всегда. Думаю, он мстил людям за свою отнятую свободу.
Когда я болела, он садился на спинку стула, но, чтобы меня строго не было видно из под одеяла и заливался трелью. Это были его условия.
Когда-то он исполнял свою песнь под транзистор и радио Европа плюс...Но меня должно было быть строго не видно.
Тогда под его пение я осознавала, за что я люблю его. За эти песни. За мгновения.
Видя его безудержную дикость мы постоянно давали ему полетать, но летая, он мог прорваться в коридор и наткнутся на что то там или врезаться в полку с книгами, а потом приходилось его ловить по полу, а бегал и прятался он качественно.
Он засыпал на клетке и только в темноте его можно было накрыть полотенцем и засунуть в клетку. Притом безбожно кусался.
Гоша жестоко рвался на свободу и рычал, и орал внутри полотенца.
Вечер у нас наступал с вопроса : мам, ты посадила Гошу?
Гошу могла ловить только мама.
Если его нельзя было поймать он не мог найти сам ни еды, ни питья.
Сдать попугая мать просто не догадывалась, да и я тоже не догадывалась. Ведь он был ещё одним поводом для хвастовства, а это мы любили.
Вне клетки он не ел и не пил и мы ужасно боялись за его здоровье.
В это время в России случился один переворот, второй, первая чеченская и стало тяжело жить в принципе. Но ежедневная борьба за попугая, разум и терпение славно отвлекали от политической повестки.
Сестра давно уехала к мужу в другой город, а Гоша продолжал нас радовать.
Я его любила.
Но однажды на балкон к нам влетел голубой волнистый прохиндей.
Я думаю, это было в его характере, путешествовать от семьи к семье, потому что именно из уст названного нами Петрушей попугайчика мы узнали, что:
Горбачёв дурак..
Перестройка круто.
Петруша хороший, а Гоша прросто придурок.
Семечки горькие
Котяра серый
Жысьдерьмо
Мы поселили его к Гоше, надеясь, что тому станет полегче переносить горести бытия.
Но Петруша забирал у Гоши яблочные дольки, выедал семечки из проса и овса, грыз ему большие розовые ноги и постоянно уверял в недоразвитости.
- Гоша придурок, придурок, придурок! Петруша герой, герой, герой! Дорогие россияне!!!
Петруша много говорил, его невозможно было заткнуть. Говорил с интонациями Центрального телевидения, Ельцина и я Брежнева. Видно, кто-то его любовно выучил.
В клетке Петруша был главным, а уж когда принимался за Гошины ноги тот только влипал в угол и страшным голосом рычал, что тоже дурно отражалось на моей нервной системе.
Суперсоциальное развитие Петруши принесло нам немало хлопот. Он летал по всей квартире, вил гнезда на головах, регулярно сгрызал мне тетради, кстати, Гоша тоже любил это делать, в геркулесовые хлопья сгрызал.
Главной проблемой было недовольство Гоши, который на нервной почве начал лезть и мог по полчаса переминаться с ноги на ногу на своей любимой жердочке.
Но как появился, так и перелетел вольный и наблатыканный Петруша на другой балкон.
После отлёта Петруши Гоша всё таки трагично заскучал и мы купили ему Кешу, желтобрюхого волнистого попугайчика. Но то ли Кеша оказался девочкой, то ли Гоша ещё больше расстроился, хвост его стал выпадать и редеть.
Кеша был просто бесхарактерная божья тварь и тоже улетел в один из тёплых дней, да и после Петруши было трудно смириться с его никакушностью и я об этом не пожалела.
Гоша радовал нас уже четыре года, когда я стала замечать, что плохо дышу, постоянно кашляю и не могу спокойно пробежать семь кругов вокруг школы.
В нашей маленькой комнате, несмотря на постоянные уборки пахло крупным попугаем и я с грустью догадывалась, что моё плохое дыхание и Гошина жизнь рядом как- то связаны.
Однажды маме доктор сказал, что возможно, это микропушинки от перьев и они оседают на моих лёгких и вообще всё может плохо закончится, потому что попугай постоянно летает, линяет и гоняет это всё по комнатке.
Форточку мы открывать боялись, Гоша летел в неё и бился грудью. Затянули марлей- та же история. Бился в окно он постоянно, потому что рождён был на воле.
И вот Гошу предложил взять старый воздыхатель сестры, Саня.
Он забрал его для своей дочки в свою огромную квартиру.
Саня исчез с радаров вместе с Гошей и не появлялся лет двенадцать.
Уже кончились девяностые и нулевые подходили к середине, а потом и конец нулевых... Мне уже было под тридцать.
Сестру Саня нашёл в Интернете совершенно случайно и она мне рассказала, что тот появился внезапно, из долгого молчания, как многие на,, Одноклассниках,,
Конечно, я помнила Саню.
Он говорил мне, что если сестра за него не выйдет, то он женился на мне.
И вообще из детства ведь всё помнится очень ясно. Он меня катал на санках, когда ухлестывал за сестрой, он мне и сердечные муки свои открывал выпимший, когда она вышла замуж.
Первое, что я спросила у сестры, жив ли Гоша.
И о чудо. Он был жив.
Правда, в тот год и умер, но в момент появления Сани Гоша был жив.
Саня, увидав на странице сестры мою фотографию написал мне, что хочет встретится и поболтать.
Почему бы не поболтать? Мы встретились.
Он приехал на шикарном внедорожнике, рассказал, что отсидел девять лет, стал огромным, не очень интеллигентным лысым мужиком. Занимался бизнесом, жил очень хорошо.
- Ну и красавица ты выросла! –добавил Саня и положил мне лапу на коленку.
Да, я ему просто понравилась.
- Скажи, – спросила я убирая его лапу, –Гоша то, приручился?
- Неа. Я ему вольер оборудовал, но он так и не стал ручным. Бывало, кидался на сетку. Какой же птице неволя понравится...
- Да.... Матери он тоже как -то палец прокусил.
- Ну ладно. Я о другом. Встречаться будем? - спросил Саня и масляно улыбнулся.
- У тебя ведь жена... Она тебя ждала... И дочка... Нет, Саня, я за сестрой не подбираю. Да и... Извини, я только по любви.
- Ну что ты так сразу... Подумай!
Я замотала головой и попрощалась с ним.
Может, какая- то надежда у Сани и тлела, но я честно сказала. И уж тем более всегда была уверена, что те, кто влюблялся в мою сестру не мог влюбиться в меня, ибо я её полная противоположность.
Он меня ещё полайкал- полайкал в Одноклассниках и исчез.
Наверное, мне важно было получить и привет из детства. Ведь от Гоши даже фоток не осталось. С этим в девяностые было трудно.
И Саня, в прошлом, худенький, чуть кудрявый мальчик с кадыком, который тащил меня из садика на алюминиевых санках по заметенному снегом Люблино, стараясь тишком поцеловать сестру, идущую рядом, сейчас противный самодовольный боров...
Однако, это тоже был привет из детства. Знак, что прошлое может так вот запросто воплотиться в любое неожиданное для нас время и погладить по голове, а в худшем случае, положить свою лапу на коленку. У меня сохранился Гошин портрет гуашью. Я тогда хорошо рисовала.