От Крылова до Берлина

О правозащитнице, оладьях и русской беде

Читаю Крылова, а навязчивые мыслеформы упрямо рисуют одну правозащитницу. Жрёт оладьи. Одну за одной. Макает в сметану — и в рот. Одну за одной, периодически смачно отрыгивая.

Не первой свежести кресло в берлинской съёмной квартире издаёт недовольные стоны, изнывая под тяжестью «Руси сидящей». Но скрип мебели мало заботит женщину. Все мысли её — о произволе администрации в российских лагерях и тюрьмах. О беспределе за глухими стенами. Об унизительных пытках, которым подвергают заключённых в пенитенциарной системе.

Да мало ли о чём приходится думать чуткой к чужой беде душе?

Вздохнула женщина. Взяла двумя пальцами — похожими на баварские сардельки — последний оладушек и на мгновение замерла. В тазике, смутно напоминающем глубокую тарелку, от литра сметаны почти ничего не осталось. Только беловатый след, как совесть.

Трудно жить на свете пастушонку Пете…

Почему-то вспомнила Есенина правозащитница. На губы легла лёгкая улыбка, а щёки затанцевали наваристым студнем.

Смеркалось.

В окно забарабанил осенний дождь. Капли стекали по стеклу, точно слёзы по броне. А кресло под ней вздохнуло в последний раз — и покорилось. Ибо что есть мебель перед величием мировой скорби, подкреплённой сметаной?