***

ЭКЗАМЕНЫ ДЛЯ МЕНЯ ВСЕГДА ПРАЗДНИК!

Да, вы не ошиблись. Это слова героя актера Виктора Павлова из фильма Л. Гайдая «Операция Ы и …». Но я имел возможность в этом усомниться дважды.

Я никогда не помышлял об окончании Медицинского института с «красным» дипломом, но хочешь-не хочешь учился неплохо. В зачетке были сплошные «Отл.», чтобы мать и отец не стыдились мной – ведь их знал весь институт. 
 
Каково-же было мое удивление, когда один из заведующих кафедрой профессор Ш. поставил мне «Неуд.» и отправил на переэкзаменовку.
Еще в больший шок меня привело то, что я не сдал экзамен этому же профессору и второй раз! По правилам института третий раз экзамен осенью я должен был сдавать тому же профессору, но уже в присутствии комиссии, состоящей из декана и всех сотрудников кафедры. Это потому, что при двойке в третий раз студент вылетал из института.

На третьей переэкзаменовке я достойно ответил на билет и все дополнительные вопросы комиссии, которая, пожимая от удивления по поводу третьей переэкзаменовки плечами, оценила мои знания на отлично. Профессор Ш. с явной неохотой поставил в зачетке «Отл.» и тихо сказал:
- Вексель тебе подписываю.
??? Что за вексель? По какому поводу вексель и две переэкзаменовки?

Через некоторое время я рассказал об этой ситуации отцу (мама профессор в то время заведовала кафедрой биохимии в Полтавском мед. Институте, а отец был рядом - работал врачом в Ялте).

И вот что я услышал.
После окончания войны, в 1948 г. моего отца Марка Александровича, как многих, демобилизовали из военного флота прямо в Вене. И дедушка Александр Иосифович уговорил Марка поступить в Крымский медицинский институт, тем более что фронтовики имели льготы при поступлении.
Поступил он в институт в 1948 г. в числе нескольких фронтовиков, которые, как и Марк, ходили в потертой военной форме со споротыми погонами и орденскими планками на груди. Остальное большинство студентов были мальчиками и девочками после школы.
Не знаю, хорошо ли учился в институте Марк, но он был уважаемым старостой факультета и играл в волейбол, насколько ему позволяли ранения в ноги. У него, благодаря его характеру, было много друзей. Но, как и у каждого человека, были у Марка Александровича и недоброжелатели в институте. Вот с этим пришлось столкнуться уже и мне через многие годы.

В группе Марка учился будущий профессор и зав кафедрой Ш. из невоевавших молодых. На одной из праздничных демонстраций Марку Александровичу было оказано «высочайшее доверие и уважение» - нести портрет самого Сталина. А будущий профессор нес какой-то флажок (судя по их групповому фото того дня). Во время одной из обычных частых и длительных остановок демонстрации отец закурил, прислонив портрет СТАЛИНА! к дереву.

Под утро за папой приехали из КГБ (тогда еще МГБ) и увезли в управление на бульваре Франко. Он вспоминал, что был тогда в своем неизменном фронтовом морском кителе с орденскими планками и следами от погон – другой одежды в те времена практически не было.
За столом в кабинете сидел крайне усталый офицер в таком-же фронтовом кителе со следами от погон, но форма была летная. Он, оглядев отца красными от бессонницы глазами, положил на стол перед Марком папиросу и донос по поводу портрета Сталина, подписанный этим самым будущим профессором Ш. Подождал пока отец прочитает до конца, и помолчав сказал:
- Ну и что мне с тобой морячек теперь делать?

Офицер перебрал и прочитал несколько листов из папки (видимо личное дело Марка), поднял голову и еще раз внимательно осмотрел орденские планки на груди отца.
- Ничего себе. Так у тебя награды посильнее моих будут! Не пойму (глядя в бумаги) - был ты в 1944-м старшим лейтенантом и командиром дивизиона бронекатеров на Дунайской флотилии, а потом трибунал до штрафбата и разжалование до рядового матроса? Но тебя, рядового, оставили командиром бронекатера БК-313 и ты командовал офицерами на корабле? Как это? Ценили видать?
- Не могу знать, товарищ …оперативный работник.

- Ага, а теперь еще и это (и брезгливо показал на донос). Ну точно враг народа. Правда в твоем деле нет подробностей о причинах трибунала. Баба небось?
- Никак нет товарищ офицер – я любил собак!

После этих слов оперативник явно проснулся, положил на стол уже пачку папирос и сказал:
- Эт-то что-то новое. Кури. И расскажи честно и в подробностях, враг Советского и друг собачьего народа (с юмором был мужик), что это было!  А я потом проверю.

- Я очень люблю собак, особенно овчарок – продолжил отец. Тогда в 1944 г. мы, как вы знаете, продвигались с тяжелыми боями вверх по Дунаю к Вене.
- Да уж знаю. Это наш полк вас с неба прикрывал, а вы от нас Люфтваффовских комаров отгоняли. Ну и…?
- Где-то на берегу, еще в Венгрии, во время боевого затишья я накормил и погладил погибающую от голода тощую взрослую и вымуштрованную, как оказалось, немецкую овчарку. Наверное это была брошенная собака немецкого офицера?
Вначале пес ждал на берегу когда мы уходили в бой, а потом, даже если следующая стоянка оказывалась на 5-6 км. вверх по Дунаю, опять находил нас и стоя столбиком на берегу ждал меня. Опасаясь, что следующая стоянка может случиться на другом берегу Дуная, я поселил собаку в своей малюсенькой командирской каюте (койка,рабочий стол с вахтенным журналом и табуретка), и пес принял на охрану своего нового хозяина и помещение. Он знал свою работу по защитно-караульной службе и не боялся стрельбы – привык видимо. И всегда с обожанием, склонив на бок голову, умно смотрел мне прямо в глаза, виляя хвостом да так, что табуретка улетала в угол.

Однажды катера моего дивизиона стали на короткий отдых около какой-то следующей Венгерской деревеньки, из которой выбили фашистов, и настала временная тишина. В этих случаях всегда буквально сразу-же слышались звуки аккордеона, откуда-то появлялись неплохо одетые и благодарные за освобождение от эссесовцев венгерские жители, в основном девушки, и начинались танцы.

- Да, так и было – сказал оперативник.- Мы тоже между полетами бегали к Венграм, а потом к  Австрийцам на местные танцы.

- Ну да - продолжил отец - нам же с вами тогда было по 20 лет, перед глазами взрывы и кровь погибших друзей, а внутри гулял спирт и гормоны! И мы всем боевым экипажем побежали недалеко на танцы – а вдруг еще и с девушкой повезет!
А на охране катеров вместо вахтенных матросов осталась одна собака в моей командирской каюте. Расслабились! Во время войны!

Ну и конечно-же по закону подлости с проверкой явился офицер из штаба дивизиона. Крайне возмущенный полным отсутствием охранения, он зашел в мою каюту командира и написал что-то в вахтенном журнале. А когда офицер двинулся к двери, путь ему преградила здоровенная собака: «нельзя ничего трогать в охраняемом мной помещении!».

И в это время налетели немецкие самолеты, началась бомбардировка. А штабной начальник не может выйти и убежать в безопасное место, тем более что еще и пистолет не взял – собаку застрелить нечем! Потом кто-то застрелил, когда меня уже увезли.
Даа…, пережил дядька ожидание смерти! Ведь в этой ситуации катера должны были срочно отходить от причала и маневрируя по Дунаю отражать атаку немецких бомбардировщиков. А на бронекатере одна собака и испуганный запертый штабной!

И хотя бомбы в катера не попали, зато я законно попал под трибунал. Меня разжаловали до рядового матроса и должны были отправить в пехотный (двойной позор для моряка) штрафбат. А за дело и глупость молодую - грустно сказал Марк.

Офицер налил два стакана прохладного чаю без сахара, и они опять, прихлебывая, закурили.
Отец продолжил: не знаю причины, но меня в штрафбат не перевели, а, более того, оставили командовать катером БК-313 в чине рядового матроса. Старпомом у меня был лейтенант Пауков. Видимо опытный боевой командир катера в статусе рядового казался полезнее мертвого рядового штрафника в окопе! Так мы подумали с моим экипажем. Экипаж был рад. Вот и все, что могу вспомнить.

- Возьми бумагу – пиши, того что ты рассказал в деле нет. И не забудь написать, кто может подтвердить твои сказки - приказал МГБ-шник.
- Да все могут, кто еще жив. Ну хоть мой старпом лейтенант Пауков.
- Думаю одного твоего «Паука» достаточно будет. А может быть и нет. Адрес Паукова давай!
- На память не скажу, но он учится на юридическом в Одесском университете.

Настала долгая пауза, пока я писал и мы курили. Потом офицер просмотрел написанное, затушил папиросу и тут-же прикурил следующую. И через минуту, а за окном уже был рассвет, изрек:
- Знаешь что морячок. Я сегодня уже нескольких на расстрел и в камеры отправил! Ты единственный, да еще и почти однополчанин, с которым я чуть отдохнул душой и памятью. Иди отсюда, чтоб я тебя больше не видел, если все подтвердиться конечно. А впредь выбирай не подонков, а нормальных друзей или собак– совет тебе.

Больше отца в МГБ не вызывали.

В институте Марк не сказал никому ни слова, но перестал здороваться с Ш. До сих пор мы так и не узнали, причем тут «вексель» и при чем тут я, в итоге окончивший институт с «красным дипломом», чтоб не позорить отца и мать. А с профессором Ш. я также больше никогда не здоровался.