Не расширять Ад

Жан-Батист Дюваль, сорок семь лет от роду, конторский служащий в страховой компании на улице Лафайет, уже двадцать лет каждое воскресенье ходил в церковь Святого Евстафия. Не потому, что веровал особенно ревностно, — нет, скорее потому, что ему была необходима эта привычка, этот ритуал, позволявший на несколько часов забыть о запахе чернил, о бесконечных подсчётах убытков и о том тягучем, вязком чувстве, что жизнь его превратилась в серый, бесконечный коридор без окон. Но в это воскресенье, когда он опустился на колени перед статуей Богоматери, когда каменная плита больно впилась в его колени, а лоб его, коснувшись деревянной подставки, ощутил тупую, настойчивую пульсацию, — он вдруг понял, что ему мало этой обыденной молитвы, ему нужно нечто большее, какое-то кровопролитие, какая-то расплата за то, что он жил так мелко, так ничтожно.

Он начал биться лбом о край аналоя. Сначала осторожно, пробуя, — но с каждым ударом боль становилась острее, и он чувствовал, как под кожей набухает горячая влага, как она сочится, смешиваясь с потом, и стекает по переносице, оставляя солёный, липкий след на губах. В этот миг ему казалось, что он наконец-то делает что-то настоящее, что он не просто шевелит губами, произнося заученные слова, а приносит жертву, которой достоин Господь. И когда кровь, тёплая и густая, закапала на серый мрамор, он услышал внутри себя какой-то хрип, какой-то стон, — и ему подумалось, что это гной, тот самый внутренний гной, который копился в нём все эти годы, прорывается наружу, выходит через эту крошечную ранку, очищая его от мерзости мыслей, поступков, бесчисленных трусостей.

И тут, в этом блаженном состоянии самоистязания, он вдруг осознал, что не один такой. О, он знал, что священники говорят о смирении и о том, что грехи наши — как песчинки в пустыне, но каждый из нас, стоя на коленях, уверен, что именно его грех — самый тяжкий, именно его падения — самые глубокие. Он вспомнил старуху, которая каждое утро приходила в эту же церковь и часами стояла, опершись на палку, глядя в одну точку; он вспомнил молодого человека в потёртом пальто, который всегда прятался в тёмном углу и шептал что-то быстро-быстро, словно боялся, что его прервут; он вспомнил себя вчерашнего, когда прошёл мимо нищего, не подав ему монеты, потому что был слишком занят мыслями о годовом отчёте. И все они, все эти призраки, строили ад, расширяли его каждый день, каждым своим молчанием, каждым равнодушием, каждым ударом лба о камень, потому что даже эта боль — она не очищала, она всего лишь питала их гордыню, их убеждение, что они достойны страдания, что страдание делает их лучше.

Но вот что странно: когда кровь уже перестала капать, когда боль превратилась в глухое, ноющее ощущение, он поднял голову и увидел, как солнечный свет пробивается сквозь витраж с изображением Святого Георгия, и этот свет падал прямо на его руки, на его грязные, в пятнах от чернил, пальцы. И ему почудилось, что этот свет не требовал от него ни крови, ни гноя, он просто был, и он одинаково ласкал и статую, и плиту, и его разбитый лоб, и те пыльные скамьи, на которых никто не сидел. Тогда он вспомнил, что бабушка, когда он был маленьким, говорила: «Молитва — это не когда ты бьёшься головой об пол, а когда ты можешь просто посидеть в тишине и не бояться себя». Он тогда не понимал, а теперь, сидя здесь, с прилипшей ко лбу прядью волос и с солёным привкусом крови на губах, он начинал догадываться, что она была права.

Он медленно встал, колени дрожали, голова кружилась. Он посмотрел на свой лоб в тусклом зеркале у входа — красная ссадина, уже запёкшаяся, не такая страшная, как ему казалось. И он подумал о том, что, возможно, Ад, который он так усердно расширял, — это всего лишь его собственная голова, его собственные стены, которые он возводил из страха и стыда. А за этими стенами — просто тишина, просто свет, просто то, что не требует жертв. Он вышел на улицу, и осенний ветер коснулся его лица, и этот ветер не спрашивал, кто он и сколько грехов на его совести. Он просто дул, и он пошёл за ним, чувствуя, как внутри, в той глубине, где только что клокотал гной, становилось чуть легче, чуть просторнее. И может быть, в этом и была единственная настоящая молитва — когда перестаёшь бояться собственной тени и позволяешь себе просто дышать.