Пенсионер

Я сижу на кухне. Свет люминесцентный, как в морге, только дешевле. В двадцать я думал, что к пятидесяти буду пить водку с пивом и трахать чужих жен.
Вместо этого я пью кефир  и рассматриваю белый конверт из пенсионного фонда.
 Там напечатано, сколько мне насчитали «баллов». Баллов. Как будто я сдавал ЕГЭ всю жизнь, а не работал на заводе (что я несу!) , в такси, в офисе с кондиционером, который плевал в затылок.

У меня никогда не было трудовой книжки. Только пара записей в блокноте, который я потерял в пьяной драке году в 92-м. Я работал за наличку. За «черную» наличку, за «белую» наличку, за бутылку и за обещание. А теперь какой-то алгоритм в очках решил, что я — никто. Тридцать лет работы, а тебе говорят: «Вы не наработали». Наработал? Да я наработал себе грыжу и звон в ушах, которого не заглушить даже динамиками в автобусе.

В двадцать я был пацаном. Я мог жрать все, что горит, и запивать растворителем. Я думал, что шестьдесят — это цифра на ценнике у стариков в очереди за хлебом. А теперь пятьдесят с небольшим, и мне интересно, будет ли эта индексация. Интересно, как женщине сплетнице: прибавят четыреста рублей или четыреста пятьдесят? На эти деньги я куплю пачку дешевого пюре и упаковку ватных дисков, чтобы было чем мазать геморрой.

Нижняя челюсть. Этот протез — как чужой рот, который мне вставили за деньги, которых мне было жалко. Он трется, он скрипит, он напоминает мне, что я уже не могу вгрызаться в жизнь. Я могу только откусывать мягкий хлеб.

На столе — кора осины. Соседка сказала: заваривать. У меня простатит. Серьезно? Простатит. Тот самый орган, который должен был меня прославить в юности, теперь напоминает о себе резями по ночам. Я не мочусь — я отправляю телеграммы маленькими порциями. А еще Детралекс. От геморроя. Прекрасный коктейль: дерево и таблетки для вен, чтобы я мог сидеть на этом стуле и ждать пенсии.

Этот стул шатается. Как и моя вера в то, что хоть кто-то что-то мне должен.

Я смотрю на пустой стакан. В нем нет водки. Только накипь. В двадцать лет ты пьешь, чтобы забыться. В пятьдесят ты пьешь, чтобы уснуть, и просыпаешься от того, что нужно бежать в туалет.

Сарказм — это единственная форма честности, которая мне осталась. Я смеюсь над индексацией, потому что если не смеяться, придется плакать прямо в этот белый конверт.

Мне двадцать? Нет, брат. Мне пятьдесят. И я все еще пацан. Просто пацан с больной печенью, вставной челюстью и стаканом осинового чая, который пахнет надеждой и смертью одновременно.

Да пошли вы все со своим стажем. У меня есть стаж выживания. И он бесценен, хотя и не облагается налогом.

А пенсия? Да плевать. Главное — не забыть купить туалетную бумагу. Мягкую. Чтобы не раздражать.