Война

Первые  письма  пришли  довольно  быстро.  Почтальон  доставлял  их  прямо  к  порогам  домов,  передавал  из  рук  в  руки,  зная,  что  даёт  женам  и  матерям  очень  ценное.  В  дверь  небольшого  домика  он  почему-то  постучал  в  последнюю  очередь.  Выглянувшей  женщине  он  протянул  конверт.  Смотрел  на  то,  как  она  сжимает  бумагу,  смотрит  на  подпись  адресата,  словно  не  верит.  И  не  верила,  действительно  так,  не  верила  в  письмо,  не  хотела  читать  и  верить  содержимому,  чтобы  там  не  было.  Вдруг  отчетливо  она  осознала,  что  письмо  шло  не  один  день  и  человек,  который  прислал  ей  весточку,  может  быть  уже  мёртв.  От  понимания  этого  сводило  холодом  зубы,  липкий  мороз  полз  по  коже  вниз,  растворяясь  где-то  под  сердцем.  Едва  слышное  "спасибо",  закрыла  дверь,  чтобы  открыть письмо  и  прочитать.
То  первое  она  запомнит  навсегда,  все  строчки.  И  будет  повторять,  словно  молитву  день за  днём,  дожидаясь  следующего.

"Я  вернусь  с  победой,  мама.  Вернусь.  Обязательно.   Я  видел  много  мёртвых.  Я  видел  там  своих.  Меня  не  пускают  в  бой,  я  пока  тренируюсь,  учусь  стрелять".

 Она  глотала  горький  комок,  так  сильно  сжав  бумагу,  что  надорвала  её  и  тут  же  разгладила.  Новые  письма,  новые  ужасы  войны,  новая  искалеченная  правда.
 
"У  нас  всё  хорошо.  Переживаю  за  тебя  и   за  отца.  Где  он  теперь?  Последнее  его  письмо  пришло  месяц  назад".

 Кутаясь  в  тёплую  шаль,  смотрела  как  за  окном  падает  мелкий  снег.  Она  стала  тенью  самой  себя,  в  те  первые  полгода,  после  того,  как  сын  и  муж  ушли  на  войну.  Надеялась,  верила,  потому   что  другого  не  оставалось.  Жить,  ждать,  верить.  Наперекор  всему,  этой  войне,  смертям  близких.   Не  единожды  сжимала  тонкие  пальцы  в  кулаки,  раня  ладошки  в  кровь  маленькими  ноготками.  Страх  заполнял  всё,  вытравлял  из  души  теплоту,  надежду,  но  приходила  домой,  заставляла  себя  вновь  дышать.  Отвечала  сразу  же  на  каждое  письмо,  с  нетерпением  и  угнездившимся  внутри  страхом,  ожидая  следующее,  зная,  что  оно  может  стать  последним.

" Мама,  отец  погиб.  От  него  почти   ничего  не  осталось.  Мы  похоронили  его  в  какой-то  разрушенной  деревеньке  около  зарослей  сирени,  на  пригорке  рядом  с  дорогой.   Мы  остались  с  тобой  одни.  Пожалуйста,  береги  себя".

Война  забирала  всё.  Медленно,  но  уверенно.  Спустя  год  это  было  очень  отчетливо  видно.  По  крохам  забирала  силы  каждого,  разламывала  на  кусочки  и  оставалась  запечатленной  на  сетчатке.  Осень  хрустела  под  ногами,  обутыми  в  легкие  туфельки,  утренней  изморозью,  завивалась  вокруг  раскрасневшихся  щёк  белесым  паром  изо  рта.

 "Мой  друг  Серёга   вчера   погиб.  Я   сидел  возле  него,  пока  он  умирал.   Серёга  умирал,  а  я  не  успел  ему  прикурить  сигарету,  здесь  это  очень  важно".

Этот  вечер  оказался  нестерпимо - холодным,  чего  не  ожидал,  кажется,  никто.  Роковой  алый  закат  догорал  в  верхушках  деревьев  где-то  далеко,  окрашивая  кровью  облака.  Никто  не  видел  в  этом  дурных  предзнаменований.  Тогда  казалось,  что  мужья,  отцы,  братья  и  сыновья  вернутся  быстро  и  с  победой  и  это  ощущение  витало  в  воздухе,  в  наигранно - счастливых  от  волнения  улыбках  на  маленькой,  продуваемой  всеми  ветрами  платформе,  где  среди  серости  мелькали  яркие  платья  и  тёплые  шали.
 Простое,  лёгкое  белое  платье  нещадно  трепал  ветер,  когда  она,  теряясь  в  высоких  травах,  почти  бежала  к  перрону,  боясь  опоздать  к  приходу  эшелона,  что  увезёт  всё  серое  вороньё  на  войну,  туда,  где  будут  гибнуть  братья,  мужья,  сыновья.
Отсюда,  с поля,  они  казались  птичьей  стаей.  Немного  взъерошенные,  только  оперившиеся,  нахохлившиеся  воронята,  что  совсем  скоро  станут  воронами,  жестокими,  готовыми  выклевать  глаза  падальщиками.  И  оттого  всё  сильнее,  всё больнее  билось  в  груди.

– Мама...

Как  бы  тихо  это  ни  сказали,  она  всегда  слышала,  подрывалась.  Испуганно,  словно  пропустила  что-то  важное.  Боясь,  что  проснулась  на  второй  зов,  или  на  третий.  Но  каждый  раз  просыпалась  на  первый.  Боялась,  что  что-то  случилось  с  сыном.

"У  нас  очень  холодно.  Я  видел  самолёты  вдалеке,  они  улетели  в  вашу сторону.  Пожалуйста,  будь  осторожнее,  прошу  тебя".

 Тогда  всё  ощущалось  остро,  сильно,  и  этого  всего  было  слишком  много.  Она  боялась,  как  никогда,  когда  плачем  исходилась  соседка  после  похорон  своего  сына.  Она  убегала,  чтобы  поплакать,  далеко,  прочь  от  всех,  чтобы  никто  не  видел.  Испуганные  девчонки - соседки,  часто  плачущие  раньше,  сейчас  смотрели  на  мир  иначе,  по-взрослому,  с  терпением  и  надеждой.  Их  привычный  уклад  выворачивался  наизнанку,  оголял  то  скрытое,  что  доселе  не  было  видно.

" Мама,  мне  дали  отпуск  на  две  недели.  Скоро  увидимся".
 
Он  не  приехал.  Ни  зимой,  ни  следующей  весной,  ни  летом.  Не  вернулся,  заброшенный  войной  так  далеко  от  дома,  что  казалось,  и  не  было  никогда  дома  этого.  Не  было  матери,  которая  в  детстве  долго  сидела  вечерами  у  кровати  сына,  ласково  касаясь  мягких  волос.  Не  было  вишневого  пирога,  запах  которого  разносился  на  весь  дом,  не  было  того  последнего  лета.
Война  грохотала  вокруг,  отдавалась  в  ушах  криками  умирающих,  проникала  внутрь,  вытравляла  что-то  важное  из  груди.  Сначала  это  было  не  так  заметно,  а  потом...
  Осознание  этого  было  будто  внезапным,  обдавшим  холодом  пустоты,  которая  разверзлась  внутри  подобно  хищной  пасти  чудовища,  захватила  собой  всю  сущность,  заставила  часто - часто  дышать,  сжимая  край  тонкого  одеяла.  И  война  уже  не  казалась... чем-то  великим,  чем-то  важным  и  значимым,  для  неё  она  вмиг  превратилась  в  мясорубку,  в  бессмысленную  бойню,  и  такой  останется  на  долгие - долгие  годы.

Город  одевался  в  золото  так  удивительно  быстро.  В  одно  утро  всё  стало  золотым  и  тонким,  готовым  сорваться  с  веток  и  упасть  к  ногам.  Ветер  бездомным  щенком  гонял  опавшее  золото  по  улице,  заставляя  улыбаться  каждому  встречному.  Солнце  золотило  асфальт,  блестело  на  капотах  машин,  отражалось  в  стеклянных,  немного  затуманенных  городской  пылью  витринах.  Около  дома  на  слишком  высоком  для  себя  стуле  сидела  женщина,  кутающаяся  в  шаль,  подаренную  когда-то  сыном.  Она  не  дотягивалась  ногами  до  пола,  только  вытянутыми  носками,  и  сидела,  закрыв  глаза,  греясь  под  последними  ещё  тёплыми  лучами.  Там,  в  размышлениях  о  жидком  солнце,  оставленном  далеко,  теми,  что  навсегда  остались  изуродованными  войной,  там,  где  стоял  её  дом,  теперь  разрушенный  и  куда  спустя  несколько  месяцев  после  её  отъезда  пришли  письма,  опоздавшие  почти  на  полгода.  Те  письма,  что  сейчас  лежали  в  кармане  пальто  и  старой сумке,  потому  что  она  никак  не  могла  с ними  расстаться.