Швейк и мечта о Китае

Песочники и география души.

Пока мои сверстники с удовольствием читали «Денискины рассказы» и смотрели «Ералаш», я втайне считал всё это наивной чепухой.
 Моя внутренняя жизнь протекала в ином измерении.
 В то время как другие тратили мелочь на сиюминутные радости, я усердно откладывал каждую копейку, которую давала мама на те самые песочники из школьного буфета.

Правда, и здесь бывали исключения, продиктованные законами сердца. Иногда я покупал заветный коржик и вручал его однокласснице, в которую был безнадёжно влюблён.
 Уже в младших классах я интуитивно понимал простую истину: мало какая дама устоит перед кавалером, держащим в руках воплощение сладкого, почти праздничного счастья — свежий, рассыпчатый песочник.

Но главной моей целью был не романтический жест.
Деньги копились для путешествия-побега.
 Моей манией был путь на восток: уехать на товарняке на Дальний Восток, а оттуда — в Китай.
Мне, необъяснимо и остро, было необходимо именно в Китай.
 Эта мечта была точкой отсчёта, антиподом привычной школьной реальности.

Интеллектуальный побег я совершал ежедневно.
 Моими проводниками были не Драгунский, а Конан Дойль и Шарль де Костер.
 Однако подлинными созвездиями в моей личной вселенной стали «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» Ильфа и Петрова, а также «Похождения бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека.
 Эта книга и вовсе была моей настольной.
 Из неё, как и из сатиры советских классиков, я выводил негласные правила жизни: умение увидеть абсурд, противостоять системе с помощью острой шутки и сохранять внутреннюю свободу под маской простодушия.

Оглядываясь назад, я вижу того мальчика как странного юного картографа.
 Он вёл двойную бухгалтерию бытия: в одной колонке — песочники, валюта детского мира, принимаемая к обмену на мимолётную улыбку.
 В другой — сбережённые от этих песочников рубли, медленно, но верно превращавшиеся в билет в грандиозную мечту.
 И пока вокруг звучал смех с экрана «Ералаша», он, зарывшись в страницы про Швейка или Великого Комбинатора, мысленно грузился в теплушку товарняка, чтобы проложить свой собственный, единственный маршрут — из буфетной очереди прямиком на таинственный, манящий Восток.