Азбука жизни Глава 1 Часть 223 Душа, отведи дыхани

Глава 1.223. Душа, отведи дыхание (реакция на рецензию)

Компьютер был открыт на странице с рецензией. Текст, написанный под ником «Неизвестный Читатель», пылал на экране чёрно-белой яростью. Это был не отзыв, а приговор — семье, любви, самой идее верности.

Я читала вслух, и каждое слово падало в тишину гостиной, как камень:
«Влюбляются, если уже связаны узами брака, те, кто сам себя не уважает… Нет ничего дороже на земле детей… А если не так, то можно разделить нас на шлюшек и сексуально озабоченных мужчин… Ублюдки мужчины, которые любят организовывать войны… благодаря своим стервам или шлюшкам матушкам…»

Закончив, я откинулась в кресле. Не было ни гнева, ни обиды. Была странная, ледяная пустота. И понимание.

В дверях замер Николай. Он слышал. Его лицо, обычно такое спокойное, было напряжённым.
— Это что за мрак? — тихо спросил он.
— Рецензия, — просто сказала я. — Кто-то очень больной… или очень несчастный.
— Это не рецензия. Это вывернутый наизнанку крик. Крик того, кто никогда не знал, что такое дом, — сказал он, подходя и кладя руку мне на плечо. Его прикосновение разбивало лёд.

В комнату влетел Влад, держа в руках планшет.
— Ты это видела?! Я уже связался с модераторами. Это же…
— Поздно, — перебила я. — Это уже не просто слова на экране. Это диагноз. Тот самый «вирус», о котором говорила Альбина Николаевна. Он находит своих носителей и кричит их болью.

Из кабинета вышла Альбина Николаевна. Она не смотрела на экран. Она смотрела на меня.
— И что ты чувствуешь, дочка?
— Грусть. Страшную, бездонную грусть. Не за себя. За них. За тех, кто это пишет и с этим соглашается. Их мир… он такой пустой и злой. В нём нет места тому, что для нас — воздух. Доверию. Верности. Тишине между двумя людьми, которой не нужны слова.

Николай сел напротив, его взгляд был твёрдым.
— Знаешь, что самое страшное в этом тексте? Не брань. А то, что автор искренне не понимает, что может быть иначе. Для него «все так». Все изменяют, все предают, все ищут выгоду. Он живёт в аду и искренне верит, что это — единственно возможная реальность.

— И мы для него — либо лжецы, либо наивные дураки, — добавил Влад.
— Именно, — кивнула я. — Он не верит, что мой Николенька может жить мной. Не верит, что наша семья — крепость. Не верит, что можно просто… любить. Без войн, без измен, без этой грязи. Его мир построен на песке предательства, и он не может представить себе скалу.

Альбина Николаевна подошла к окну, за которым расстилался спокойный вечерний сад — наш сад, который мы сажали вместе.
— Ты права, Викториушка. Это вирус. И он очень заразен. Он предлагает простой ответ на сложную боль: «Все вокруг сволочи, и ты имеешь право быть сволочью». Это сладкий яд. А наши четыре тысячи глав… — она обернулась, и в её глазах горел знакомый огонь, — это долгая, упрямая прививка. Попытка создать иммунитет. Показать, что есть другой код жизни.

Я закрыла ноутбук. Чёрный экран отразил моё лицо — усталое, но спокойное.
— Я не буду отвечать, — сказала я твёрдо. — Не буду спорить. Потому что этот спор бесконечен. Он как битва с тенью. Можно спорить с идеей, можно спорить с ошибкой. Но как спорить с чужой болью? Её можно только исцелить. Или… оставить в покое.

Я встала и подошла к роялю. Легко коснулась клавиш. Зазвучала тихая, чистая мелодия. Та самая, что Николай написал для нашей первой годовщины.
— Вот мой ответ, — сказала я, глядя на него. — Вся наша жизнь — мой ответ. Каждая глава. Каждый концерт. Каждый наш общий рассвет. Мы не доказываем, что они не правы. Мы просто живём так, как будто их правды не существует. Мы строим свою. Камень за камнем. Ноту за нотой.

Николай подошёл и сел рядом на банкетку. Его пальцы нашли свои аккорды, вплетаясь в мелодию. Влад молча прислонился к роялю, закрыв глаза. Альбина Николаевна села в кресло, и на её лице была та самая мудрая, всепонимающая улыбка.

В комнате звучала музыка. Настоящая. Живая. Та, что сильнее любого вируса ненависти. Она не спорила. Она просто была. И в этом была её абсолютная, несокрушимая победа.

---

P.S. от автора (Виктории/Тины Свифт):
Иногда самый страшный яд — это не ложь, а полуправда, замешанная на чужой неисцелённой боли. Она кричит так громко, что заглушает тихий голос любви. И единственное противоядие — не кричать в ответ. А продолжать тихо говорить на языке своей жизни. Строить свою крепость. Играть свою музыку. Любить своего единственного. Пусть этот текст останется в истории как памятник той боли, против которой я пишу все свои четыре тысячи глав. Не из ненависти к ней. А из великой, неугасимой любви — к тому свету, который эта боль пытается, но не может погасить.