Её Свет

Всего Инна послала мне четыре письма. Три были отправлены из Х и одно из Таллина, куда она уехала на экскурсию с классом.
Я же все каникулы провел в районном центре Н. Это было мое последнее лето детства, хотя я уже давно считал себя взрослым,
так как мне ещё зимой исполнилось шестнадцать.

Все началось с того, что после восьмого класса многие мои одноклассники разбрелись по техникумам и пту, и в моем "8 В" осталось 15 человек.
Нас расформировали, и я попал в ее класс. Инна была замечательной девочкой блондинкой с голубыми глазами.
Она была очень красивой и казалось удивительно, что она обратила на меня внимание.
Наши отношения развивались по обычной схеме малолетней любви. Мы ходили взявшись за руки, целовались в кино, в подъезде, на лавочке под ивами,
придумывали имена звездам, слушали "Me and You" от "Belle Epoque". Это была чистая магия.
Утром я просыпался и думал о том, что увижу ее сегодня, вечером засыпал и с мыслью, что завтра все повторится.
Мои дни были похожи друг на друга, но они были прекрасны. Каждый раз, когда я уходил от нее вечером, я всегда смотрел на ее окна и ждал, что она
включит свет. Только после этого я шел домой. Мне казалось этот свет, освещал дорогу. Конечно, это была просто фантазия, но я почему-то
вбил ее себе в голову, и не уходил, пока свет не зажигался.


Вскоре Инна решила, пригласить меня в гости.
Знакомство с родителями прошло хорошо.

-Чтобы я этого еврея больше тут не видел!- сказал Инне папа когда я ушел.

Она рассказала мне это с тревогой в глазах, но мне было смешно:  во первых я никогда не был евреем, во вторых даже если б и
был, мне казалось, что теперь уже вряд ли что-то может разлучить нас.

Маму я помню хуже, но, по моему, это была тихая приятная женщина. По моему, я ей понравился больше чем папе.
Во всяком случае, Инна ничего больше не рассказывала.

Ещё у нее была старшая сестра, но она вскоре вышла за муж и уехала куда-то очень далеко и навсегда .
Благодаря этому у Инны появилась своя комната, в которой стояло пианино, письменный стол у окна и кровать.
Возле пианино на стуле стоял магнитофон "Снежеть". Рядом лежали бобины с магнитофонными записями, которые я
сразу же изучил. Там было все хорошо. Smokie "Midnight Cafe", Wings "London Town".
Я был приятно удивлен, в то время все слушали Boney М.

Мы часто играли в карты, или просто сидели и болтали, слушая музыку. Конечно мы целовались и дома
Но это было опасно. В комнату в любой момент могли зайти и это напрягало, хотя и не являлось помехой.
Как вы возможно догадываетесь, в нашем возрасте трудно было ограничиться одними поцелуями.
Время от времени мы пускались в анатомические исследования друг друга. Это было ещё опаснее и для меня было сопряжено с некоторым дискомфортом.
Примерно после двух - трех часов таких исследований, у меня начинались боли в паху. Я делился этим с Инной,
но она делала большие глаза и ни за что не соглашалась на мои предложения о более серьезных действиях. Я нервничал, но не спорил,
она была очень дорога мне 

Новый Год мы встречали вместе. Я пришел около десяти и мы сели за стол. Нужно было проводить старый год посмотреть
Голубой Огонек. Отец Инны делал вид, что меня нет и у него неплохо получалось. Я даже начал чувствовать себя прозрачным.
Но затем он "хлопнул" три рюмки подряд и пошел спать. Мы мысленно выдохнули.
По телевизору пела Пугачева, ещё та, настоящая, с дыркой меж зубов.
За роялем, с лицом Терминатора, наяривал Паулс.
Наступал 1980 год. Застой близился к финалу, но советские жители гнали от себя мысль, что Брежнев не вечен.   

Зима, пролетела быстро. Весной я пригласил Инну в гости, она пришла, я что-то играл ей на гитаре, потом мы конечно целовались.
Я продолжал плыть в этой лодке любви, абсолютно не интересуясь, как долго это продлиться.
Все было замечательно, но летом закончилось...
 
Этот момент в рассказе самый сложный.
Я правда не знаю, что со мной тогда произошло. Мне вдруг стало все безразлично:и наши встречи и мечты.
В один момент все рассыпалось в пыль и ничего не осталось. В последствии женщины будут бросать меня и очень часто.
Но тогда ушел именно я, почему - не знаю. Внутри меня образовалась звенящая пустота. Все мои чувства исчезли.
Это было ужасно, неестественно, но это было.


С тех пор я не видел ее лет десять или больше. Я слышал, что она вышла замуж, и как то раз даже видел ее в автобусе. Инна похорошела.
Из девушки- куколки превратилась в женщину вслед которой мужчины сворачивают шеи. Мне даже захотелось подойти, но я не смог. Подумал
что после всего случившегося она может меня просто послать и это будет логично. Теперь у нее была своя взрослая жизнь.

Хотя... ее четыре письма по прежнему лежали у меня в ящике, оставаясь нашим общим осколком разбитого зеркала.
Иногда я хотел рассказать ей о них. Потом гнал эту мысль, потом она снова возвращалась. Ситуация была глупая,
но мне очень хотелось посмотреть на нее в тот момент когда она увидит эти письма.
Так это все и тянулось из года в год, и я уже начал сомневаться, что когда-нибудь расскажу ей о письмах.


Игорь позвонил в конце октября
-Привет, звонила твоя Инна, сказала, что Аня Шатова умерла, неудачная операция. Похороны в четверг в десять, приходи к ее дому.
Когда речь заходила об Инне, мой одноклассник всегда добавлял "твоя", это немного льстило, хоть и было неправдой.
Повод для встречи был так себе, но был.

Я взял письма и поехал. На улице было сыро, срывался снег. Гроб Ани стоял у подъезда, было немного людей. Инна уже была там.
Она была очень расстроена. Я подумал, что может в следующий раз с этими письмами, но она стала рядом, даже очень.
Через легкую куртку я почувствовал ее тепло.


На кладбище мы не поехали. Предложил подвезти Инну до дома. Она села в машину, и в какой-то момент разговор сам собой зашел о письмах.

Она промолчала, видимо, продолжая думать об Ане, но потом удивленно посмотрела на меня:
— Ты все время хранил эти письма?
Пришлось просто кивнуть.
— Зачем?
— Не знаю. — Пожав плечами, достал из кармана четыре надорванных конверта.

Она смотрела не мигая. Кажется, если бы из кармана появился живой пингвин, удивления было бы меньше.

— Давай уедем отсюда, — тихо сказала она.


Вскоре город остался позади, мы остановились у обочины с видом на унылый терновник.
 
Я протянул ей конверты, и она принялась читать. Салон машины стало затягивать осязаемым, густым жаром.
Когда она отложила последнее письмо, времени больше не существовало.
Я наклонился и поцеловал её. Инна ответила сразу будто ждала этого поцелуя все двадцать лет.
Внутри у меня всё вспыхнуло. Мои руки вспомнили её плечи, её тепло, и в сорок лет я прекрасно знал, что нужно делать дальше и как обойти любые
неудобства тесного салона. Но... именно этот опыт меня и притормозил.
Мне вдруг отчетливо представилось, как мы сейчас начнем неловко возиться, цепляться локтями за руль, пытаясь устроиться на узких сиденьях...
И вся эта хрустальная магия, эти девичьи письма, эта воскресшая из пепла юность — всё мгновенно превратится в потную, суетливую пошлость на обочине
у засохшего терновника.
Я испугался этого контраста.
И совершил чисто мужскую, ошибку — решил, что теперь мы можем встретиться в нормальной обстановке.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: в таких вещах следующего раза не бывает. Никогда.
Магия — как открытая бутылка шампанского на морозе: либо пьешь сразу, либо она превращается в кислую газировку.
Женщина действует на пике эмоций, здесь и сейчас. Стоит дать ей остыть, отвезти домой — и всё кончено.
Возвращаются обязательства, включается логика, муж внезапно оказывается вполне терпимым человеком, дети как две капли воды похожи на него,
а ты остаешься все тем же мелким засранцем, бросившим ее когда-то.

Остатки магии улетучились через дверь машины у ее дома. Она быстро вышла и не оглядываясь зашла в дом


После этого случая мы пару раз виделись на улице,
Инна ни малейшим образом не возвращалась к теме писем. Все указывало на то, что третьего шанса у меня не будет.

Я долго не знал, что мне делать с этими письмами. Вначале снова положил их в ящик, потом попробовал почитать, но после первых строк понимал,
что это слишком. Там было все, что оказалось разбито: млечный путь, скамейка под ивами, поцелуи. Всё это накрывало с головой, едва перелистывалась
первая страница, так что письма послушно возвращались обратно в темноту стола. Там они пролежали еще несколько лет, а после ремонта квартиры
куда-то пропали. Долгие поиски и перерытые ящики ничего не дали — конверты будто испарились.
Тогда я подумал, что теперь точно все закончено, но потом вспомнил, что у меня все-таки остался свет ее окна,
который светил мне когда я возвращался домой.

Его можно было видеть его в любой вечер, стоило только пройти мимо ее дома.
Скорее всего она уже и не имела к нему никакого отношения, но свет оставался, словно от далекой звезды, которой давно уже нет.