Иов

Болезнь Иова не была карой.
 Это было зеркало, в которое Господь позволил взглянуть сатане. И зеркало это оказалось разбитым, и осколки вошли в плоть праведника.

Слоновая болезнь, которой, по преданию, был поражен Иов, — это не просто недуг. Это медленное превращение человека в руину.
 Тело перестает подчиняться духу и начинает жить собственной, чудовищной жизнью: плоть истаивает, как воск на ветру, черты лица расплываются, ноздри исчезают, а из пор сочится кислый, едкий гной — предсмертное дыхание самой земли. Епископ Виссарион (Нечаев) описывает это состояние с той пугающей точностью, которая доступна только святому:
 «Тело мое одето червями и пыльными струпьями».
 Кожа лопается, кости ноют по ночам, а хитон, некогда мягкий, теперь жмет, как раскаленное железо.

И здесь кроется главная жестокость дьявольского замысла. Язык остался нетронутым. Пока все тело истлевало, обращаясь в гниль и прах, язык — эта малая часть, способная благословлять и проклинать, — оставался острее меча. Диавол пощадил его не из милости, но из надежды: не станет ли этот язык изрыгать хулу на Того, Кто смотрит с небес на разлагающегося праведника?

Константин Бальмонт однажды заметил:
«Есть книги, которые пересоздают душу совершенно, прочтя такую книгу, ты уже навсегда другой».

Книга Иова — это не книга о терпении в том смысле, в каком нас учили в детстве. Это книга о том, как душа проходит сквозь горнило, где горит всё, кроме любви. Или, если воспользоваться аллегорией, это история о стеклодуве, который берет мутный, испещренный трещинами осколок (человеческую судьбу) и вставляет его в самое жерло печи. Стекло плавится, теряет форму, корчится в огне, и кажется, что оно вот-вот исчезнет навсегда. Но мастер выдувает из этого жидкого, страждущего вещества прозрачную сферу, сквозь которую вдруг становится видно само небо.

Второй раз я перечитываю эти строки, и душа разрывается. Но этот разрыв — не гибель, а рождение нового зрения.
 Только пройдя сквозь «гной лютый» и «желчь, пролитую на землю», понимаешь: Бог не отвечает Иову из урагана потому, что Он и есть этот ураган. И когда у человека отнимают всё — дом, детей, здоровье, даже запах собственного тела, — остается последнее, неприкосновенное: право спросить «За что?» и услышать в ответ не оправдание, а Себя Самого. И этого достаточно, чтобы, сидя на пепле и счищая струпья черепком, прошептать: «Я знал Тебя по слуху, теперь же мои глаза видят Тебя».