Свои

-  С  возвращением,  Паша,  - голос   стучал  тяжелым  молотом  по вискам.  Белый  потолок,  тусклый  свет,  запах  карболки  и  приглушенные  голоса.

-  Где  я?
-  В  госпитале.
-  А  вы  кто?
-  Молчи,  тебе  пока  нельзя  разговаривать,  а  то  швы  разойдуться.

Медленно  возвращалась  память.  Крики,  пулемётные  очереди,  отборный  мат,  потом  вспышка,  взрыв. И  блаженное  ощущение  полёта.

-  Сколько  я  был  без  сознания?
-  Дней  десять.  Мы  думали  ты  не  выживешь.  Хирурги  оперировали  восемь  часов,  собирая  тебя  по  кусочкам.

-  Жена  моя  приезжала?
-  Нет.

Понемногу  Паша  начал  ходить,  а  через  два  месяца  состоялась военная  врачебная  комиссия.

-  Я  хочу  вернуться.
-  Нет,  герой,  комиссовали  тебя,  подчистую.  Отвоевался.  Да,  вот  ещё,  письмо  тебе  от  жены,  держи.

" Прости,  я  ухожу.  Ключ  лежит,  где  всегда."  Паша  усмехнулся  и  выбросил  письмо  в  мусорное  ведро.

В  доме  было  тихо  и  пыльно.  В  закрытые  окна  бились  сонные  мухи,  пытаясь  выбраться  на  волю.  В  его  комнате  стоял  круглый  стол  со  скатерью  до  пола,  пару  скрипучих  стульев,   кресло - качалка,  прикрытая  пледом,  старинный  комод,  книжный  шкаф  до  потолка  и  продавленный  диван  неопределённого  цвета.  На  стене  фотографии  родителей  и  деда  в  военной  форме. Из  кухни  потянуло  запахом  давным-давно  съеденного  клубничного  варенья.  В  коридоре  на  стене  висело  большое  зеркало  с  поцарапанной  амальгамой,  искажающее  реальность.  Всё  было  покрыто  серой  пылью,  а  по  углам  колыхалась  паутина.

  Паша  смотрел  в  зеркало.  Обожжённое  лицо,  стянутое  багровыми  рубцами.  А  глаза  Паши - два омута,  в  каждом  из  которых  чёрная  воронка.  В  этих  водоворотах  гибнет  всё  живое,  что  осмеливается  приблизиться  к  ним.

Утром  пошёл  снег.  Густые  мокрые  хлопья  медленно  падали  на  пока  ещё   голую  чёрную  землю.  Было  пасмурно  и  сыро. А  снег  шёл  и  шёл  не  переставая,  и  земля  покрывалась  белым  саваном.  На  забор  сел  ворон,  спрыгнул  на  землю,  посмотрел   внимательно  на  человека,  и  тяжело  взлетев,   скрылся  где - то  в  снежной  пелене.  Вышел  сосед  на  крыльцо  в  тёплой  куртке  и  трусах,  поёжился  от  холода  и  закурил.

-  Ого,  Паша!  Вот  тебе  на!  А  мы  думали,  что  тебя  убили.
-  Как  видишь,  живой.  Собака  моя  где?
-  Дак,  это,  жена  её  продала.  И  машину  твою  тоже.  Машину  я  тебе  не  отдам,  я  её  купил.
-  А  собаку  кто  купил?
-  Да,  чёрт  его  знает,  какой-то  мужик  приезжал  из  города.

На  следующий  день  приходил  участковый  Саныч.  Он  был  без  формы  и  навеселе.  Он  имел  рожу  бабуина,  был  небрит  и  одет в  отвратительный  зелёный  плащ.

-  Паша,  дорогой  мой!  Надо  же,  как  тебя  скрючило,  Ален  Делон,  да  и  только!  Дай  денег  взаймы,  говорят  вам  платят  очень  хорошо.  Надо  делиться,  а  то  найду  где  нибудь  в  твоём  доме  трофейное  оружие  и  конец  тебе!  Лучше  дай,  я  много  не  прошу.

-  Иди  проспись.
-  Ну,  как  знаешь,  ты  забыл  кто  я  такой?
-  Помню.  Тварь  ты.

Через  неделю  вернулась  собака.  Грязный  поводок,  сбитые  в  кровь  лапы,  худая.  Она  дрожала  всем  телом,  прижавшись  к  хозяину  и  тихо  скулила.  Паша  взял  её  на  руки  и  понёс  в  дом.

Ночью  снег  закончился.  Огромная  яркая  луна  заглядывала  в  окна,  освящая  всё  мёртвенно - бледным  светом.  Бессонница - время  раздумий.  Паша  ворочился,  вздыхал,  вставал,  ходил  по  дому.  Последние  дни  он  всё  время  чувствовал  тревогу.  Как  будто  потерял  что-то,  а  что,  не  мог  вспомнить.

Она  появилась  рано  утром,  когда  Паша  только  уснул.  Чертыхаясь,  он  открыл  дверь.

Паша  увидел  её,  когда  первый  раз  попал  под  обстрел.  Когда затихла  канонада,  он  сидел  в  окопе,  оглушённый,  с  дрожащими  руками,  наполовину  засыпанный  землёй.

-  Что,  боец,  обгадился?  Бывает,  не  ранен?  Тогда  вставай, -  усмехнулась  и  пошла  дальше.  Нина  была  санинструктором.  Невысокого  роста,  лет  тридцати,  черноглазая  и  с  пронзительным  взглядом,  от  которого  становилось  не  по  себе.  Она  появлялась  ниоткуда,  и  исчезала  в  никуда.  Связываться  с  ней  никто  особо  не  хотел,  Нина  могла  ответить  так,  что  даже  опытные  бойцы  краснели.  На  войну  пошла  добровольцем  год  назад,  и  за  это  время  была  несколько  раз  ранена.  Жила  замкнуто,  говорила  мало,  держалась  особняком.

-  Пустишь? -  Нина  стояла  на  крыльце  в  вязаной  шапочке  и  в  длинном  чёрном  пальто.  Рядом  с  ней  две  огромные  сумки,  с  такими  раньше  таскались  челночники.

-  Чёрт  возьми,  Нина,  ты  откуда?
-  Может  всё-таки  запустишь  или  будем  говорить  на  пороге?

Когда  они  зашли  в  дом,  собака  ощерилась,  зарычала.

-  Тихо,  свои!  Собака  обнюхала  Нину  и  успокоилась.


-  Да,  ничего  не  скажешь,  красавчик,  да  и  только.  Ничего,  шрамы  украшают  мужчин.
-  Ну,  не  в  таких  же  количествах,  нашпиговали  осколками  как  рождественского  гуся.    Говорили,  что  полкило  железа  вытащили.

-  Ничего,  Паша,  самое  главное  выжил.
-  Нина,  ты  мне  скажи,  что  это  за  баулы?
-  Гостинцы  ребята  приготовили  для  тебя.
-  Все  живы?
-  Не  все.
-  А  лейтенант?
-  Нет  его  с  нами.

Нину  отпустили  в  отпуск  на  месяц  после  ранения.  Они  сидели  в  кухне  и  пили  водку.  Нина  захмелела  и  разговорилась:

-  Ты  представляешь,  в  одну и ту  же  ногу.  Бьют,  сволочи,  только  по  ногам,  в  плен  захотели  взять.  Я  для  них - лакомый  кусок.  В  последний  раз  думала  всё,  конец.  Хорошо,  что  парни  отбили,  а  то  я  уже  гранату  приготовила.

-  Нина,  я  хочу  вернуться.  Мне  здесь  тошно,  не  могу  найти  себе  места.
-  Я  знаю.  Ты  человек  войны.  Я  такая  же.  Наверное,  это  плохо,  но  мы  такие  и  другими  уже  не  будем.

Через  неделю  Нина  собралась  уезжать.

-  Останься  ненадолго.
-  Не  могу,  меня  ждут.
-  Мы  встретимся?
-  Будем  живы - встретимся. Мы  будем  жить  и  искать  своих.  Их  теперь  много.