Третий круг Ада

В тот вечер мы просто отдыхали в ресторане на углу — без повода,как водится, проверяя, кто из нас ещё умеет держать себя в руках.
Я пришёл с Евой и сидел между приятелем, говорившим о чьём-то карточном долге с упоением, и молодым знакомым, который смотрел на бокалы так, будто перед ним учебник химии.
 На столе тянулась вереница блюд и бутылок со спиртным.
Заливное, рулет, картофель под густым соусом, что-то ещё, что уже не имело имени. Я ел без меры. Пил — тоже.

Ева сидела рядом, чуть наискось от меня. Она пришла со мной, села тихо, поправила салфетку и стала слушать чужие разговоры с тем снисходительным вниманием, какое бывает у людей, давно решивших, что мир их не удивит, но и не обидит. У неё были красивые колени — я заметил это не сразу, а как-то вдруг, когда она сменила позу и платье легло иначе, обозначив линию, о которой не говорят вслух, но которую запоминают. На носу — лёгкая горбинка, делавшая её лицо не безупречным, а живым; такие лица не забываются, потому что в них есть характер, а не только правильность. И во всей её фигуре — та крепкая, упругая стать, которая не желает знать о возрасте: она сидела прямо, и было видно, что тело её ещё не сдалось ни годам, ни привычкам, ни вечерам вроде нашего.

За соседним столиком, через проход, сидела женщина в тёмном платье. Она не ела,а только пила воду.
Перед ней лежала книга — маленькая, с потёртым корешком. Она была одна и не смотрела в нашу сторону, но казалось, что она слышит всё, о чём мы говорим.

После третьего тоста мне пришло в голову, что Третий круг Ада — это не метафора, а вполне точное описание застолья. Чревоугодники и обжоры. Только представьте, какая участь их ждёт: заживо гнить и разлагаться под палящим солнцем и проливным дождём, теряя форму, память и всякий вкус к тому, что ещё недавно казалось наслаждением. Я сказал об этом вслух. Соседи по столу засмеялись — не потому, что поняли, а потому, что я слишком торжественно поднял бокал.

— Данте, — продолжал я, — это не только имя. Это Дурранте. Выносливый. Терпеливый. Тот, кто выдерживает. — Я посмотрел на своё отражение в тёмном окне и добавил тише: — И тот, кто вовремя останавливается. Но это уже не про меня.

Ева улыбнулась — одной стороной рта, коротко, будто поймала меня на слове и решила пока не предъявлять счёт.

Женщина за соседним столиком подняла глаза от книги — без удивления, будто ждала этого разговора весь вечер.

— Алигьери, — сказала она. — Шестая песнь. Про чревоугодие.

Я хотел рассмеяться, но не смог. Она перевернула страницу и прочла вслух — не мне, а как будто воздуху между нами:
 «Ты, выносливый, не гордись тем, что можешь вынести. Гордись тем, что сумел не взять лишнего».
 Я не помню, была ли такая строка у Данте. Скорее всего, нет. Но в тот миг она прозвучала как гимн Беатриче — той, что смотрит не с презрением, а с печалью, и потому заставляет человека вернуться к самому себе.
 Женщина закрыла книгу, улыбнулась одними губами и вышла в дождь, который к ночи стал стеной.

А я остался — и посмотрел на Еву. И понял, что мера, о которой только что говорили так красиво, мне больше не принадлежит.

Мы ушли вдвоём. Никто не спросил, куда; кто-то понимающе кивнул, кто-то сделал вид, что не заметил. На улице дождь пах мокрым камнем и почему-то — вином. Я взял её под руку, и она не отняла; мы шли молча, и молчание это было не пустым, а полным, как комната перед приходом гостей.
 Она жила близко — три двора, тёмная лестница, ключ, долго не находивший скважину, и её тихий смех у моего уха, от которого у меня перехватило дыхание сильнее, чем от всего выпитого.

В прихожей горела одна лампа. Ева сняла плащ, и я увидел её плечи — те самые,манящие  и обещавшие, что тело это живёт не по расписанию, а по желанию.
Я обнял её, и она на секунду замерла, будто взвешивая, — а потом позволила. Мы не говорили; слова в такие минуты только мешают. Я целовал её шею, чувствуя под губами, как бьётся жилка, и гладил её колени — те самые колени, которые весь вечер были для меня загадкой и упрёком; они оказались тёплыми и гладкими, как галька, нагретая солнцем. Она расстегнула мою рубашку неловко, как школьница, и это было милее всякой ловкости.

Мы легли, и всё было просто и хорошо, как бывает только в первый раз, когда ещё не знаешь привычек другого и потому каждый жест — открытие. Её тело пахло дождём и чуть-чуть духами; кожа под ладонью была прохладной, а там, где я касался губами, — сразу горячей. Я забыл про круги, про Данте, про выносливость; я думал только о том, как бы не кончилось это слишком скоро. И когда кончилось — она лежала рядом, дышала часто и смотрела в потолок так серьёзно, будто решала задачу. Потом повернулась ко мне, тронула горбинку на своём носу — жест, который я потом вспоминал  долго, — и сказала:

— А ты, оказывается, не такой смешной, когда молчишь.

Дождь стучал в стекло. За окном, я знал, гниют под ливнем обжоры — не из дантовского круга, а из моего собственного: с лицами знакомых, с моим лицом. Но сейчас мне было не до них. Я лежал в чужой постели, рядом с женщиной, у которой были красивые колени и лёгкая горбинка на носу, и чувствовал себя не в Аду, а в какой-то очень тёплой, очень земной его противоположности.

Утром я проснулся первым. Ева спала, подложив руку под щёку; волосы прилипли к виску. На кухне я нашёл чашку, насыпал кофе, пролил на стол — руки были не мои. И тут мне стало смешно: человек, всю ночь рассуждавший о мере и выносливости, не сумел удержать даже чашку. Наказывает нас не палящее солнце и не ливень. Наказывает утро — трезвое, ясное утро, в котором видишь вчерашнего себя.

Ева вышла на кухню заспанная, в моей рубашке, и, увидев лужу на столе, засмеялась.

— Ну вот, — сказала она. — Опять без меры.

Мне решительно нельзя пить. И есть без меры. Но, честно говоря, с тех пор я уже не так в этом уверен.

(Из воспоминаний)