Портфель. Дата действия март 1980г. , Ленинград

Когда я был совсем маленьким, своего папу почти не видел. Вернее, я его видел, но крайне редко. Всегда ждал, когда он приедет на несколько дней и привезет мне солдатиков, или пистолет, или, может, какой-нибудь необычный сувенир, надписи на котором я прочесть не смогу, потому что они на иностранном языке. Со слов мамы, папа уезжает надолго, потому что занят очень важным делом.

— Он тренирует команды на ответственных спортивных сборах, готовит их к разным регатам и очень устает, поэтому, когда приедет, ты папу сильно не мучай, — говорила мама.

А я и не мучал, просто ждал, когда он вернется, и считал дни.

Был у папы большой кожаный портфель с металлической застежкой. Он брал его с собой, когда уезжал. А иногда этот портфель-чемодан почему-то оставался в углу одной из комнат. Меня всегда интересовало, что же хранится в этом массивном кожаном портфеле, но всякий раз я забывал попросить папу рассказать об этом. Так я и наблюдал за портфелем, не решаясь без спроса в него залезть. Мама говорила, что в портфеле лежат нужные отцу записи и дневники, а также приборы и инструменты, предназначение которых объяснить она не очень могла.

Как-то раз выдался солнечный день, и мама затеяла уборку.

— Пожалуйста, протри полки и заодно папин портфель, — сказала мама. — Кстати, можешь открыть и посмотреть, что там за штуковины. Вдруг будет интересно.

Со щелчком отпружинила клавиша замка. Я осторожно потянул за кожаный ремень. Бляшка выскочила из душки. Портфель раскрылся.

 Он оказался гораздо вместительнее, чем я представлял.
Состоял из двух больших отделений, которые как гармошка могли растягиваться, делая портфель безразмерным.

 Первым делом я вытащил большой фонарь. Внутри алюминиевого цилиндра находилась пружина и большие круглые батарейки. В торце крышка, закручивающаяся по резьбе. На рифленой поверхности выделялась кнопка, которая прерывистым пунктиром передвигалась вперед-назад. Если я толкал кнопку вперед, раздавался щелчок, и фонарь загорался. Если же я продвигал кнопку еще дальше вперед, лампа фонаря начинала светить ярче и ярче, а на соседней стене появлялись четкие световые окружности. Маленькая, больше, больше, еще больше.

 Рядом с фонарем лежала какая-то странная линейка, сложенная на манер веера. Линейка могла раскладываться в длинную змею, а затем сворачиваться обратно.

 Затем я вытянул странную штуку в виде алюминиевого конуса (тогда мне казалось, в виде воронки для заливания масла). Мама сказала, что это рупор – штукенция, которая усиливает звук, и нужна она для того, чтобы ребятам-гребцам лучше слушалось, что говорит папа из катера. Я попробовал крикнуть, мама зажмурилась и зажала уши ладошками. А еще рупор при помощи фиксирующей резинки можно было одевать на голову, но с моей головы она слетала, как слетают одетые не по размеру штаны.

 Потом я достал какой-то еще более странный прибор угловатой формы со стрелочкой и делениями (от нуля до 4 и -4), с прикрученным прозрачным пластмассовым флакончиком и делениями. Внутри флакончика находилась жидкость и пузырек. Если я наклонял приборчик вниз, то пузырек поднимался вверх; если двигал вверх, то пузыречек шел вниз. Мама сказала, что это диковинное немецкое приспособление служит для того, чтобы узнавать, глубоко ли в воде находится весло.

— Уровень, угломер, — сказала мама.
"И зачем нужно знать, насколько глубоко идет это весло? По мне так, чем глубже, тем и лучше", — думал я.

Потом я вытащил свитер синего цвета на молнии с приклеенными или пришитыми буквами: СССР. Такие буквы я уже видел, когда мы с мамой ездили в центр города, и возле стадиона на плакате я тоже видел эти буквы. Мама сказала, что это название нашей огромной страны, где мы все живем, в которой 15 республик (маленьких стран).

В одном из отсеков папиного портфеля лежали: записные книжки, фотография маленького мальчика похожего на моего старшего брата, книги (методические пособия) — тоненькие и чуть потолще, отдельные листы, разрисованные стрелочками, квадратиками и подчеркнутыми фамилиями, жестяная банка из-под черной икры с медными гвоздиками, винтиками и гайками, пластиковая баночка с фотопленкой, линейка, карандаши, ручка.

Среди вышеперечисленных вещей я обнаружил очень необычные часы «Молния» в круглом железном корпусе с рифленым, как край монетки, кругляшочком над циферблатом. Помню, что мне очень нравилось прокручивать его, ощущая приятную трещетку. При нажатии стрелка часов вдруг начинала бежать, отщелкивая деления; если нажимал снова, то стрелка замирала. Мне казалось, что в часах присутствует что-то магическое.

— Этот прибор называется секундомер, — объяснила мне мама. — И вовсе это не часы. Секундомер помогает определить, быстро ли прошли гребцы по дистанции или нет.

Была еще в портфеле подзорная труба. У моряков она состоит из двух частей, а эта из одной. Еще я нашел раскладной ножик, который, как оказалось, никакой и не ножик, а сцепленные вместе по старшинству ключи для откручивания и закручивания гаек. Эти ключики напомнили мне семью грибов, растущую в лесу по старшинству.

«Видимо, подзорная труба нужна была папе, чтобы лучше видеть гребцов, а то вдруг волна их унесет в море», — думалось мне.

В потайном кармашке папиного портфеля я обнаружил настоящую трубку и табак в ярко-желтом пакете с блестящей пленкой. Пакет имел сладковатый запах. Точно такую же трубку я видел по телевизору, когда смотрел мультик про капитана Врунгеля!  И я подумал, что если папа полетит на самолете, то может закурить трубку. Сработает защита от пожара и катапультирует его, как капитана Врунгеля, прямо на старт финала гребной регаты, туда, где в ожидании старта томится тренируемая папой команда гребцов.

Увидев, что я рассматриваю трубку, мама сказала:

— Курить вредно. Эту трубку папе подарил один доктор. И наш папа вовсе ее не курит, а просто иногда держит во рту, чтобы не нервничать на соревнованиях. И капитан Врунгель тоже не курит, а просто выдувает дым. Это, наверно, позволяет ему сосредоточиться, так что они с папой в чем-то чуточку похожи.

Потом мама вздохнула, обняла меня и почему-то заплакала.

Р.S. Все так и было. Также как и во многих других  семьях, где папы работали тренерами. Приезжая домой на три коротких дня, первый день проводили с семьей, второй день — отчеты в спорткомитете, ну а третий день-подготовка к отъезду.
И так,раз за разом. Ну а мамы... Как справлялись со всеми трудностями и невзгодами наши мамы, я не знаю. Получается, что папа воспитывал чужих, не родных детей, ну а мама — своих. Для наших мам были и свои, и чужие. Они всё успевали и успевали оставаться для нас самыми красивыми. Фантастически красивыми!






А. Смирнов
kbstech.ru