Мишаня эпизод 1

Эскиз к портрету друга.

Писать о нём уже можно. Более того — нужно. Особенно сейчас, когда ему несладко. Причины оставим за скобками, там тень, которая падает на настоящее из прошлого.

Недавно, восьмого января, у Миши был день рождения. Ему исполнилось пятьдесят девять. Цифра, от которой слегка перехватывает дыхание: вот-вот он перешагнет шестидесятилетний рубеж, и общественное мнение торжественно причислит его к «людям почтенного возраста». Смешно и несправедливо. Потому что его биография — это не история почтенного старца. Это готовая канва для документальной повести или даже захватывающего сериала, полного таких метаморфоз и поворотов, которые выдумать невозможно.

Его предыстория звучит как легенда: срочная служба в Афганистане, спортрота, спецназ. Первый орден Красной Звезды — оттуда. Потом — Сирия, восьмидесятые, секретная командировка. Второй орден Красной Звезды — оттуда же. Это фундамент, стальной каркас его характера. Но я хочу вспомнить другое — середину и конец девяностых, когда на этом каркасе начала обрастать причудливая, парадоксальная плоть мирной жизни.

Миша вырос в одном из самых криминальных районов Воронежа. Бокс был его языком, его щитом и его пропуском. Он стал мастером спорта СССР, заслуженным ветераном ринга. И именно бокс, эта территория честной жёсткости, определил круг его общения. Он дружил с Олегом Плотниковым, будущим «вором в законе», ещё до «коронования» и оставался другом до самой смерти Олега Ивановича. В Мишином мире сплетались, но не смешивались, казалось бы, несовместимые понятия: «орден» и «блатная романтика», «честь мундира» и «закон улицы».

В девяностые он бросил все силы в спорт — тренировал, был промоутером, организовывал профессиональные бои в Москве. Легендарные клубы «Метелица» и «Кристалл» были частью его жизни. Он жил на два города, но чаще в Москве, с семьёй. Случайность ли, что они поселились в одном доме, а то и на одной площадке с Шульгиным, мужем певицы Валерии? Их жёны дружили, а дочки играли в одной песочнице. В этом был сюрреализм той эпохи: дочки в песочнице, а отцы — в совершенно разных, но одинаково опасных мирах.

И вот один эпизод, который врезался в память как кадр из кино.

В те годы Миша много общался с Андреем Исаевым, по кличке «Роспись» — вором в законе, «положенцем» от Славы «Япончика» (Вячеслава Кирилловича Иванькова). Сам Миша никогда не был частью этого мира, но был рядом — как друг, как человек, чьё слово и присутствие что-то значило.

И вот встреча в Крылатском. Всё происходило уже на улице. Внезапно — резкое движение из толпы, летящий в их сторону металлический предмет. У других не хватило бы даже доли секунды на реакцию. Но в Мише сработала та самая, афганская и сирийская, память тела. Он не отпрыгнул — он бросился вперёд и обезвредил гранату. «Лимонка» не взорвалась.

Наступила оглушительная тишина, а потом медленное, запоздалое осознание смертельной опасности, которая только что прошла в сантиметрах. «Роспись», бледный, с нервной дрожью в уголках губ, выдохнул то, что в его лексиконе было высшей степенью уважения и изумления:
— Мишань, ну ты и вояка!
И добавил, кивнув в нашу сторону: — Не в обиду.
Миша лишь скупо усмехнулся. Он терпеть не мог, когда его так называли. «Вояка» — это для мальчишек. Он был солдатом. Офицером. Просто в тот момент и в той жизни это звание было спрятано глубоко внутри, как тот второй орден — в дальнем ящике стола.

Андрея «Роспись» убили в Польше в 1997-м. Ему было тридцать шесть.

Сейчас, глядя на Мишу, на его усталое, но всё ещё жёсткое лицо, я думаю о том, сколько таких невзорвавшихся «лимонок» ему пришлось обезвредить за жизнь. Не только металлических, но и жизненных — предательств, тупиков, ударов судьбы. Его история — это не сериал про бандитов. Это история выживания и сохранения себя в водовороте эпохи, которая перемалывала судьбы. История человека, который нёс через все метаморфозы свой стержень. Стержень из стали, закалённой в горах Афганистана и на ринге родного Воронежа. И сейчас, приближаясь к шестидесяти, он, возможно, тяжелее всего несёт именно его — благородную, негнущуюся, неподъёмную тяжесть собственной биографии.