Катенька

Репетировали мы в зале театра "Лицедеи", где был прекрасный круглый зал- холл, выходящий ростовыми окнами в сад, где бешено сводила счёты с юными сердцами цветущая черёмуха и столетние яблони витыми ветками обнимали друг друга.
В этом здании было два зала. Один отдали нам под театральную мастерскую, когда уехал Полунин со своими асисяями, во втором кинозале периодически горланили песни люди из Богородичного Центра, адепты Гербалайфа и любители аюрведического образа жизни.
Преподаватель актёрского мастерства Иванов, был эмоциональным, бородатым, щуплым мужчиной, которому очень подходила роль Кота в Сапогах, он блестяще её играл в театре Вахтангова, особенно в новогодние дни. Да он чисто внешне был похож на кота. Студенты Щуки его на руках носили.
Один раз он пришёл на репетицию нашего курсового спектакля, второго января, с большим синеватым бланшем : упал со сцены в оркестровую яму вместе с маркизом Карабасом, запутавшись шпорами в его плаще. Что делать, детские спектакли первого января отменить было нельзя.
Иванов так- же привёл и Любимцева, пухленького, улыбчивого человека с лысиной- пробором меж клоунски завитых кудрей.
Иванов и Любимцев, покашливая, гоняли наш спектакль с несколько смущенным видом преклоняя то правое, то левое плечо к столу, под которым была спрятана очевидная всем вокруг бутылочка для опохмела, но профессор и доцент крепились, ибо студентам показывать свой болиголов было нельзя.
На той репетиции спектакля, мой отрывок шёл предпоследним и начинался с того, что я бегу по тёмному залу с портфелем, в розовой кофте и чёрной пышной юбочке, чуть на излёте приоткрывающей отороченные кружевом панталончики. Возможно, гимназистки конца девятнадцатого века ходили уже в менее игривом нижнем бельё, но мои панталончики настолько трогательно добавляли образу моей героини распущенной невинности, что их решили оставить.
Итак, забежав на сцену, я бросала портфель в кухарку Дарью, которую играла Ксюша Грицук, девушка с прямоугольным лицом, чёрными хохляцкими глазами, белой кожей и сарматски- пухлыми губами. Для этой роли Ксюша набрасывала себе два десятка лет, перехлестывая грудь пуховым платком, в стиле тог римских патрициев и на голове забавно завязывала изношенную ситцевую барановскую косынку, оставляя два хвостика надо лбом.
Матерью моей была самая взрослая студентка, стриптизёрша вернувшаяся из Японии, двадцатишестилетняя Аня Ершова, с хрипатым прокуренным и многознающим голосом, с идеальным профилем эскортницы, она смотрела на меня с высоты своего жизненного опыта и стеснялась рассказывать про личную жизнь.
Лицо её было сугубо из девяностых и на роль женщины сложной судьбы из рассказа Тэффи она подходила со скрипом.
Итак, я прибегала на сцену, запульнув портфель в кухарку, истошно поющую песнь
... и-извела меня кручина,
по-одколодная змея! ...
Потом я ложилась на авансцену, и зажав язычок зубками, начинала писать письмо воображаемому папику с мерседесом.
Правда, по роли это был вымечтанный миллионер или граф и он уговаривал меня бежать или отдаться.
Мать добавляла антуража :
- ты гори, гори моя лучина!
догорю с тобой и я!!! ...
Утомлённые преподы оживлялись после зажатого студента Ихневмонова и артистки Марыськиной, уж очень славно я расстегивала розовую кофточку и спускала её на плечи, делая широчайшее декольте.
Может быть, частые похвалы преподов послужили мне не на руку... Когда я должна была взять материнскую пуховку и перед зеркалом припудриться, оказалось, что пудровая коробка лишилась прослойки с перфорацией, через которую пудра выдаётся аккуратными порциями... А коробка круглая, огромная, как киллограмовая банка из под чёрной икры....
Я этого просто не заметила, играя роль и глядя в зеркало, и привычным движением открыв пудровую коробку плюхнула пуховкой в груду пудры.
Мгновенно я оказалась в облаке и зачихала, но продолжала говорить свой текст.
В пудре было всё вокруг и моё декольте было ею заполнено.
Иванов с Любимцевым засмеялись, зал, где сидели студенты, тоже ржал, глядя, как я отфыркиваюсь и борюсь с облаками, ко мне бросились мать и кухарка, вытерли меня от пудры лоскутами и тряпками и мы продолжили играть.
Иванов пристально смотрел на мои две поседевшие косички.
- Катька! Иди сюда!
Я чихнула.
- Ну нет, иди, но не вызерняйся!
- Я зазернилась намертво! - ответила я.
- Ух ты, ку- урица такая! - улыбался Иванов.
- Ей ничего играть не надо! - сказал Любимцев и нежным смехом, который у него был очень интересным и многофигурным, наполнил зал.
Я свесила голову со сцены, Иванов опрокинул в ладони остывший сладкий чай из пластикового стаканчика, потер руки, а потом пригладил сладкими чайными руками мою голову.
- Во, во-о. Теперь хоть кудри твои гладко смотрятся.
Репетиция продолжалась около часа, я за это время раскраснелась и мои мать и кухарка тоже с огромным вдохновением играли Тэффи.
Иванов и Любимцев очень жарко комментировали все наши действия.
- Ну же, Грицук, откинь смущение, гаркни на своём, на этом, на малороссийском!
- Ершова, разве такое лицо могла носить женщина из разночинцев? Расслабь крылья носа! Сделай скорбь! Понимаешь! Она денег потратила, а платье не выкупили! Ну! Скорби!
- Кого? разно... Чо? - спрашивала Аня, подхрипывая из - за декорации, задрапированной настоящим китайским шёлком, это было окно гипотетической матери - модистки, через которое Катенька беседовала с воображаемым графом, желающим увезти её на белом коне.
Кухарка комично восхищалась чужим добром и тоже пыталась опудриться.
Репетиция идёт, мы все в радостном возбуждении.
Мать занимается пошивом платьев и Катенька ловко уворовывает "розовый Брокар по сорок пять " чтобы в мечтах накинуть его себе на высохшие от сладкого чая косички.
- Катька! Дура полосатая, кошка носатая!
- Это ты с тарелки черносливину взя-я-яла! - ревёт кухарка.
- Взять бы хворостину хорошу-у-ую!!!
Иванов и Любимцев одобрительно кивают, я летаю по сцене от матери к кухарке, из -за задника орёт однокурсник изображая соседа Мишку и вот – мой апофеоз.
Я выхожу на край сцены, под горячие софиты и хвастаюсь Маше Кокиной, как влюблён в меня граф Михаил, к которому я сбегаю по росистому саду в серебряном салопе.
За нашим отрывком следовал отрывок про " Демоническую женщину" где блистала наша собственная грузинская княжна Маша Махарадзе.
И вот... Перерыв.
Ершова курит на открытом балконе, куда выносит сквозняком подобранные оборками пыльные занавеси. Грицук тоже курит, обречённо ставя соболиные брови домиком.
- Когда этот козёл меня к себе жить звал, я же не знала, что он бухает! Я пошла в туалет, он меня в шею толкнул...
- Давай я скажу своим пацанам... Они его... - не мигая говорит Аня. - Я ща покажу тебе, как его надо... В следующий раз полезет... меня в Японии научили, к нам там тоже некоторые... Х-ха! Так, смотри, он замахивается, а ты его ча! Ча! Вот сюда! Смертельный удар!
Я подхожу к девочкам, желая выяснить, кто придумал фокус с пудрой.
Для этого спектакля мы собрали настоящий антикварный реквизит, бутылочки и скляночки у нас синего стекла "Пани Валевска", Демоническая Женщина щеголяет в голубой песцовой горжетке с серебряным шатленом, мать моя, Аня, одевается в настоящее золотое брюссельское кружево, мы выносим на сцену настоящий граммофон и Пётр Лещенко загробным голосом поёт:
- Встретились мы в зале ресторана!
Как мне знакомы, твои черты...
Где же ты теперь, моя Татьяна....
Выходят курить на балкон и наши мальчики и преподы, я уже отмыла чай и снова заплелась. Из -за этой "Катеньки" меня до конца обучения будут звать "дура полосатая"...
Скоро домой, но мы ещё погуляем в Пресненском парке, поорем песни под гитару, из " Прощания в июне" и непременно кто - то , кого- то возьмёт за руку и отстанет в черёмухе и слюдянистом свете редких фонарей, а уж потом я поеду из этой роскоши, из этого храма заблуждений на окраину Москвы, в тесную хрущевку, где нас пятеро в двушке, где я в своём уголке над письменным столом повесила фотопортрет Веры Коммисаржевской из " Букиниста" и начертала под ним на клочке бумаге " в омут - то проще всего!"
Иванов захватив меня за шею согнутой рукой, притягивает и целует в макушку.
- Ну, молодца ведь! Талантище!!! Гляди, как щеки горят! Работай, Катька! Будешь ты великой актрисой, будешь!