Дымный кот и Фанфан- тюльпан

   Кристина плохо помнила раннее детство.
 Из животных, особенно запомнился только белый кролик, которого на один день привезли из деревни и отправили в подвал большого сталинского дома, в клетку, на откорм.
 Этот белый кролик жил в памяти Кристины всегда, даже когда она спускалась по узеньким ступенькам подвала, а кролика уже не было, озиралась, вдыхая запах извёстки и пыли, чуть пригибаясь от осознания того, что над ней целый дом, огромный, тяжёлый, живой…
  Кролика давным - давно съели, а Кристина лет до пятнадцати спрашивала деда о нём:
- Как там кролик?
- Да, бегает.- врал дед.
  Всегда, сходя по рассыпающимся цементным ступенькам, в тот «замок» который дед охранял, владея ключами, всеми лабиринтами, переходами, переплётами, Кристина надеялась, что вот- вот мелькнёт беленькая шкурка где-нибудь впереди и будто вернёт её в трёхлетний возраст. В возраст слепого, сытого, теплого, нежного счастья.
Не помнила и того момента, когда принесли с «птички» Кузину, прелестнейшего щенка пекинеса, маленький мохнатый комочек, и папа достал его из-за ворота куртки и пустил на пол.
Нинка прыгала вокруг, визжа от радости. Тогда она ещё умела радоваться. Кристина, медленно отходила назад,  к стене, когда собачка обнюхивала её мыски в носочках, а лишь упёрлась спиной, заревела.
- Крися, не плачь, это же собачка, посмотри, какая маленькая!- сказала мать.
 И после, когда мать с отцом разводились, а Кузина скулила и жалась по углам коридора, когда Нинка била её тряпкой, пиная под хвост, когда Кузина терпела большую и малую нужду, негуляная и забытая всеми на свете, Кристина её не помнила. Только когда Кузины не оказалось рядом, Кристина осознала, что потерялось, что-то большее, чем собака. Потерялся весь мир, надломился, и висит теперь, над каким-то неведомым краем и скрипит на ветру. Ещё немного и он сорвётся в пропасть, треснувшим посередине скворечником, в котором давно не выводятся птенцы.
  Кристина берегла фотографию, где они все вместе. Папа, Нинка, она сама и Кузина.Мама, наверное, фотографировала.И ещё от Кузины остался портрет, выложенный ватой на бархатной цветной бумаге зелёного цвета.Кристина понимала, что ватно-белой собачка никогда не была, но портрет был точно её.
  И вот, однажды, когда наступил вечер под красным шёлковым торшером, накрытым байковым кристининым халатиком, мать сказала, что Кузина убежала.
 Нинка заревела. Кристина захлюпала носом. Вот и последняя радость ушла из дома. Теперь только слёзы, воцарившиеся там на долгие годы, пока мать снова не вышла замуж. А потом снова слёзы, что вышла, да не за того.
 Но в то время никто ничего этого не знал. Только потеря собачки волновала.
А что сказать о том, что вместе с прошлым, оставляющим такие дурные воспоминания, люди хотят избавиться и от причин воспоминаний?
 Мать была не виновата. Она ходила на работу, поутру вела в сад Кристину, которую вечером забирала Нинка. В выходные уезжали куда-нибудь гулять или за город. Собачка мешала. Теперь мать не была уже такой домашней, как раньше. Она часто болела, частенько попадая в больницу и   Кристине приходилось жить у бабушки.
 В том, бабушкином дворе она забывала, что есть разлом. Всё было по- прежнему мирно, как и раньше. Только отец жил в другой квартире и с другой тётей. И Кузины больше не было.
 Однажды Кристина, загулявшись, ушла через три двора на другую улицу. Как ей показалось, на другой край земли. Она испугалась и остановилась посреди двора, обнесённого старинной кованой оградой. Вдруг, к ней подбежала маленькая собачка и стала ластиться, жаться к ногам и вилять хвостиком.
- Кузина!- позвал собачку незнакомый голос.
Собачка, повертевшись, вернулась к хозяйке.
 - Это она! Она!- билось в ушах Кристины.
 Он прибежала домой и принялась тормошить мать.
- Она! Она! Пойдём, заберём!
- У меня возможности нет держать собаку. Всё.
 Кристина больше никогда в жизни не имела собаки.
- Ой, мороз , мороз, на морозь меня! Не морозь меня, моего коня!
 Под эту песню Кузина выла в такт музыки, поднял лохматую мордочку вверх. Наверное, ей как - то очень особенно тосковалось под эти нехитрые слова единственной песни, оставшейся в хозяйском доме, после ухода отца.

…


 На время развода Кристину поместили в детский санаторий в Жаворонках, где бесконечные сорок дней лил дождь и дети не снимали резиновых сапог.
 Они ходили между беседками по деревянным настильчикам - кладям, а вода собиралась на зелёной траве, превращая луг в дно небольшого, мелкого водоёма.
 Там, в санатории было только одно счастливое воспоминание, когда приехал папа одной девочки и привёз воздушный шарик.
 Его привязали на нитку и отпускали в небо, разматывая нитку всё дальше и дальше, так, что тельце шарика делалось всё тяжелее и увесистее, напрягало нитку, рвалось прочь, но не могло вырваться.
 Жёлтый шарик в мутном небе, не умеющий никуда улететь…
Но, кажется, всё -таки порыв ветра порвал нить и он улетел.
А вот Кристине некуда было бежать.
 Днями и ночами в холодной спальне, где стояли десятки кроватей  с железными пружинами, ходили строгие тётушки в белых передниках и в белых косынках, Кристина рвала шерсть на одеяле, сворачивала пушки и дула на них, вместе со своими неспящими друзьями. Чей пушок улетит дальше?
Няня ругалась и наказывала детей.
 Там у Кристины, во времена тотального дефицита,  украли несколько хороших вещей, присланных родственниками из Риги, чудесную красочную азбуку и единственные нарядные ботиночки с лаковыми синими бантиками.
 Мать навещала её один раз.
 Она привезла вафли, испечённые в домашней вафельнице и орешки со сгущёнкой.
 Кристина, сидя в беседке, старалась всё съесть сразу, чтобы нянечки не отобрали, глядела на материно исхудавшее серое лицо без тени улыбки, на её сузившиеся глаза, впалые щёки и старалась не зареветь и не запроситься домой.
 Там, дома, одно только горе.
 На второе посещение приехала Нинка. Она всплеснула руками, увидев, что у Кристины бежит по косыночке вошь, что руки у неё в цыпках от холода и влаги и в уголках губ появились заеды от грязи.
- Мама! Забираем Криську! Я без неё не поеду!
- Да ты что! У нас путёвка оплачена! Ещё двадцать дней!
- Пусть она лучше в сад ходит!
 И Нинка, сжав Кристинину руку вела её через промоченный дождями лес, до электрички, по бетонке, а мать шла позади.
 Она недавно выздоровела после тяжёлой женской болезни и ещё не могла быстро ходить.
 Их разводили полгода. Всё это время отец бегал туда- сюда, уверяя мать, что у него никого нет. Мать настаивала на том, чтобы он признался в суде в истинной причине развода.
 Он понимал, что медлить бесполезно. Его жена должна была родить через два месяца, но отец пытался выйти из суда по заявлению, что развод происходит из-за того, что они просто не сошлись характерами, а он дебошир и хулиган.
 В тот день он признался.
- Да, у меня есть женщина, она беременна от меня и я её люблю.
- А чего вы сразу- то не признались, бессовестный! При живой жене!- Сказала судья.
Их развели.
 Такого позорища отец не хотел, вышел из зала суда красный, как рак, а мать выйдя, села в машину к другу своей сотрудницы.
 Отец это видел. Но матери нравилось его дразнить.
 Они ещё долго не могла расстаться. Отец тайно бегал к матери, мать тайно бегала к нему.
 Но всё это происходило  очень странно, хоть на людях они были свободны.

…

 Как - то летом, когда Кристина пошла во второй класс мать была приглашена на шашлыки к Кристининой крёстной.
 Крёстная, весёлая толстая бабёнка с весёлым кудрявым мужем, жили под Можайском. Там жили её братья и сёстры, которые по- молодости лет любили сильно выпить и старый отец, совсем непьющий.
 Двадцати лет не прошло, как алкоголь выкосил всех родных крёстной тёти Раи. Всех братьев, сестёр, племянников, племянниц, и сам старик отец умер от холода в нетопленной хате. Но тогда, в конце восьмидесятых, дом его гудел весёлыми голосами выросших тётей и дядей, молодёжи и подростков, а иногда оглашался криками и визгами правнуков.
 В такой весёлый дом, где отмечали день рождения тёти Раи и приехала Кристина с матерью из своего грустного гнезда.
 Кристина сразу побежала смотреть бычков и на огород, с которого ещё не убрали капусту, и кочаны в блистающей осенней, крупной росе походили на головы закопанных по шею солдат в шлемах. Тыквы, каких Кристина ещё не видела, лежали сложенные под сараем, рыжими выпяченными животами громоздясь друг на друге, а сухая ботва, пегими плетями вилась, похожая на запутанные снасти для лова рыбы или управления кораблями.
 Кристина дружила с Мишкой, который ходил на кружок авиамоделирования и судостроения во Дворец Пионеров, он часто вязал такие плети из  материных ниток, чтобы набросить их на модель какого-нибудь парусника.
Взрослые пили за наряженным разносолами столом, шумели, кричали и здравствовали именинницу тётю Раю, а она, красная, лоснящаяся, словно покрытая свежим лаком матрёшечка, с таким- же простым лицом и кудельными волосиками, завитыми в нежные распадающиеся кудри, млела от тёплых слов и медоточиво благодарила собравшихся.
- Ешьте, мои сладенькие, ешьте мои лапушечки, берить, берить огурки, помидорки, салатики!
 Все разбирали еду со стола на свои тарелки, мелькая их белыми дисками над столом и напоминая Кристине, что еда тоже может быть соревнованием.
 В дальней комнатушке, с маленьким оконцем,  забитым куском некрашеной жести, сидел дед Прокоп, отец тёти Раи.
 Кристина пролезла под стол, между ног пьющих и едящих гостей, вынырнула у двери и исчезла в тени соседней комнатки.
 Дед Прокоп смиренно сидел возле печки, сложив руки на забинтованных белыми тряпками ногах. Стопы его были спрятаны в коротких, обрезанных валенках, а сами ноги для тепла он обернул во фланелевые тряпки. Он всегда мёрз, особенно после смерти жены, которую убили в их же дворе.
 В позапрошлом году они резали свиней и покупатель, приехавший поздно вечером, остался ночевать. Ночью он встал и стал тихо рыться в комоде, куда старухой Фаддеевной были убраны деньги за туши. Фаддеевна, жена Прокопа заметила это сквозь сон и, как только покупатель вышел, скользнула за ним в сарай.
 Парень был на две головы выше старухи, к тому же, явно, настроение его в отношении стариков не были изначально мирными.
 Он снял три свиные туши, переносил их в багажник машины, тихо открыл ворота, чтобы уехать, благо, собаки не было, и уже почти уехал, но Фаддеевна увидав его, поднялась вопить.
 Странно, что выпивший Прокоп не услышал её. А когда проспался, ни денег, ни свиных туш у него не было. Была одна только мёртвая жена, зарезанная в сарае.
 Эту историю рассказывала тётя Рая, когда они все, мать, Кристина и тёти Раин муж, Генасик, ехали в электричке.
 А вообще, тётя Рая была весёлая, квадратная тётка.
 Её сын был влюблён по- юности в Нинку, но та ему отказала даже дружить.
 И тогда он сказал Кристине обычное, что говорили ей все Нинкины  ухажоры в отставке:
- А! Нинка не хочет меня любить, вот ты подрастёшь, и я на тебе женюсь!
 Кристина одно время даже делала записи в черновиках по чистописанию с именами и фамилиями тех самых «отставников». Думала, что уж кого-нибудь она да выберет. Валеры, Виталики и Олеги шли на Нинкину грудь четвёртого размера и длинные ноги, как лососи на нерест.
 Но тогда  Кристина про это ещё ничего не знала и принимала обещания за чистую монету.
 Вот и сейчас, тёти Раин сын Серёня, был тут. Но на деда, у которого на тумбочке рядом с кроватью лежал кусок чёрствого хлеба и стоял простывший чай, никакого внимания не обращал.
- Дед!- спросила Кристина.- Тебе салата принести?
 Дед поднял свои глаза, почти белыми, глянул на неё щурясь. Он родился ещё в девятнадцатом веке, воевал в четырёх войнах и почти ослеп. И всем своим девятнадцатым веком и этими четырьмя войнами он глянул Кристине в глаза сейчас. Семилетней и стриженной под «гаврош»
- Иди, иди играй, дитёшка…Ты кто? Парень или девко?
- Я девочка.- гордо сказала Кристина.
- А вон, возьми котьку из угла. Там котька хороший.
 Кристина увидела в уголке старую корзину и настороженно высунутую белую голову кошки.
 Но она все равно побежала сначала в комнату и потянула за кремпленовый рукав тётю Раю.
- Тёть Рай, а положите дедуле салатиков, я отнесу.
- Что? Салатиков? Пусть сидит, старый хрыч.- грубо засмеялась тётя Рая.
Кристина поджала губы и ловким движением стащила пирожок из под материного локтя.
 Так как все в этом доме безудержно радовались и старались как можно быстрее напоить непьющую Кристинину мать, та придумала прекрасную уловку.
 Держала рядом с собою рюмку с компотом и принимая рюмку с водкой, тут- же «запивала» компотом, выпуская изо рта водку. А потом тихонько эту компотную  водку сливала куда-нибудь в чужой  стаканчик.
 Это дело, за занятостью гостей,  раскрыли нескоро. Но когда раскрыли, пришлось матери выпить сто пятьдесят.
 Кристина побежала к деду Прокопу, вытащила из кармана пирожок.
- Дедуля! На пирожка!- сказала она тихо.
 Дед Прокоп улыбнулся, показав совершенно лысые дёсна, даже без намёка на то, что там когда- то были зубы.
- Эх, дитёшка, я только манку. И то рыгаю.
Кристина понимающе кивнула. Она хорошо знала, как можно выдать манку обратно, при проглатывании комочка. Она её ненавидела.
 - Котишку- то возьми…- кисло сказал дед и глаза его вдруг блеснули и покраснели.- Утопят ить…
- Как утопят? Зачем?- спросила Кристина с ужасом.
- А на што их столько? Вона, осьмерых навела, сучка…
 И дед Прокоп плюнул на земляной пол.
 Кристина подошла к кошке,  лысоватые бока котором мяли лапками новорождённые котята.
Однако, присмотревшись, обнаружила, что котята не такие уж новорождённые. У них уже открывались глазки.
Один из них был жирнее, кабанистее, с  тупой мордочкой и громким  котовьим мявом.
  Он лез к сиське, барахтался на братьях и сёстрах, переворачивался, расталкивал всех, дрожал голосом, истошно вопя :
- Ммяяя!!!Аааа!Ммяя!!!Аааа!
- Этого.- сказала Кристина, утвердившись в своём решении.
Утром у матери болела голова, потому что её заставили выпить водки, поймав на обмане.
- Вот черти…- ругалась мать.- Споить меня хотели! Дулю вам!
 Тёти Раин дальний родственник, похожий на Фанфана – Тюльпана из знаменитого фильма с таким- же наглым лицом и щедрой улыбкой, такой- же молодой и борзый, только шпаги не хватало, проводил на своём красном «Москвиче»  мать с Кристиной до электрички.
- Ну, это…я вас в Москве навещу! Я в Курьяново работаю, а чо от вас до Курьяново? Через плетень перелетель  и у вас.
- Спасибо…- цедила мать.- Я пока что не собираюсь замуж.
- Да я подожду!
 Кристина везла котёнка в шерстяной шапке. Котёнка она вымолила у матери и та сдалась.
- Если не будешь кормить, выпущу в магазин!- пригрозила мать.
 Кристина побожилась, что будет хорошо учиться и кормить котёнка.
 - Я назову его Дымок.- сказала она.
- Не котиное имя.- отозвался Фанфан- Тюльпан.- Назови его Мурзиком лучше.
И протянул Кристине челдобанчика, сплетённого из капельниц.
Это было настоящее сокровище, не хуже стеклянных шариков и проволочных пулек для рогатки! Он покорил сердце Кристины…
- Хватит с нас Мурзиков.- ответила мать строго.
 Когда доехали до электрички и Фанфан решил притянуть мать к себе, чтобы чмокнуть на прощание, она размахнулась, блеснула глазами и дала ему оплеуху. Правда, было громко, но не сильно.
- Ты чего!- засмеялся Фанфан.- Я ж пошутил!
- Но-но!- погрозила мать.- Пользуешься моим положением, да? Думаешь, что я голодная разведёнка? Нечего!
 Они сели в электричку, а Фанфан ещё долго стоял на платформе и волооко глядел своими чёрными французскими глазами на грязное окно.
- Мам, а чего ты не хочешь за него замуж? Он красивый…
- Алик деревенский.
- Мам, а папа у нас тоже из деревни…
- Какой папа?
- Наш…
- Нет у нас с тобой папы, запомни.  И не наш он уже. Я понятно говорю?
- Да…- понуро ответила Кристина.- Но он же женился, значит и тебе теперь можно замуж…
- Разберусь без сопливых!- отрезала мать и развернула « Труд»
 Кристина до Москвы думала, что этот Алик нормальный парень. Красивый уж очень. Подарил ей челдобанчика, шутил, в маму влюбился…А она, глупында, всё ждёт чего- то!


…
 Кот Дымок ровно через месяц явил самоё себя.
Он подрос, отъелся, глаза его, янтарно –жёлтые, розовый нос и белая грудь не позволяли отвести от него взгляд.
 Он распушился к зиме, ступал тихо, мурчал, словно в глубине его брюха работал маленький трактор, сопел во сне, а спал он с полуоткрытыми глазами и зажатым между зубов язычком.
 Кристина делала уроки, а Дымок спал у неё на коленях, на спине, доверчиво вытянув лапы с нежнейшими подушечками пальцев.
 Когда Дымок хотел есть,  он бегал между ног матери, режущей куриное мясо и нетерпеливо мурчал, подвывал и мяукал баском подрастающего кота.
- Ах ты, кишка хитрожопая!- ругалась на него мать.- Чего ты ластишься? Жрать хочешь? Ну, побегай, побегай…
 И с высоты собственного роста заставляла его вставать на заддние лапки и чуть слышно цокать коготками по паркету.
 Наконец, Дымок подпрыгивал, висел на мясной косточке, вырывал кручением своего тела добычу и убирался куда подальше с диким урчанием.
  На руки Кристины было больно смотреть. Её классная руководительница даже пришла к ним домой.
- Это что такое? Что вы с девочкой делаете?- спрашивала она мать.
 Руки Кристины были покрыты царапинами с кончиков пальцев почти по локти. Некоторые царапины мать мазала йодом, некоторые краснели и гноились, но Кристина всё равно играла с Дымком и плевать ей было на царапины.
 Она вообще относилась к боли спокойно, особенно, когда прочитала про пионеров-героев в «Зарнице» . При любом случае, Кристина могла резать себе руки лезвием или перочинным ножом, ходить в крапиву в одних шортах или трогать пламя свечи.
 - Разве это боль?- говорила она девчонкам из класса, которых презрительно называла «белоручками» - Вот Зое Космодемьянской звезду вырезали на спине. Вот это боль!
В то время вообще было популярен героизм. А царапины на руках ничего не значили. Кристина удивлялась, когда  классная кричала на неё.
- Посмотри на свои руки! Разве это руки девочки?
 Ну, да…А чьи же ещё? Вы ещё её ноги не видали!
 В один прелестный зимний день Кристина с лыжами возвращалась домой. Мать не отпускала её кататься далеко, поэтому она проложила лыжню вокруг детского сада, во дворе и моталась кругами.
 Ноги промокли, замёрзли, мороз крепчал. Пахло снегом. Сумерки стали гуще и синее. В подъезде Кристина услышала голос матери, громкий и очень убедительный.
- А ну- ка, шуруй отсюда, пока при памяти!
Кристина освободила ноги от лыжных замков и постучав лыжами и палками об асфальт возле подъезда, нырнула в темноту.
 На лестничной клетке пахло алкоголем, как обычно, если к соседу Толику приходили его пьяни- друзья.
 Кристина взбежала на свой этаж. Дверь в квартиру была открыта нараспашку, в проёме её стояла мать, в белом шёлковом халате, с термобигудями на голове. Перед дверью стоял на коленях Алик-Фанфан.
 - Ну Тонь!Ну, впусти!- он тряс перед собой огромным букетом гвоздик, как будто обобрал все могилы на Люблинском кладбище.
- Да иди ты! Как ты вообще посмел пьяный приходить!
- Я тебя люблю!
- Нужен ты мне!
- Ну, Тонь! Ну, давай поговорим!
 Кристина прошмыгнула между матерью и дверью.
Она так волновалась, что мать откажет Алику, что схватила кота и, прижав его к груди, спряталась за  углом, в коридоре.
 Материн гневный голос и звук тихой борьбы за дверь, раздавался эхом на весь подъезд.
- Ты меня позоришь!- шипела мать.- Пусти дверь, а то участкового позову! Нина! Звони в милицию!
 Как будто Нина была дома.
- Э! Да чего ты упираешься, да чего ты толкаешься? Я же готов не тебе жениться! И на твоих детей готов! А кто ещё тебя возьмёт с двумя девками? а? Дура ты набитая? Кому ты нужна - то!
- Чего?- вдруг взвизгнула мать.- Ах ты, морда колхозная!
 Кристина высунула голову.
- А ну иди- ка нахрен отсюда!
 Мать грудью толканула его на лестничную клетку, пихнула прямо в гвоздики обеими руками и пнула под зад.
 Алик-Фанфан, запутав лицо в кудрях, не разглядел ступенек  полетел вниз по пролёту до первого этажа. Путь его сопровождали кладбищенские гвоздички.
- И чтобы духу твоего тут не было! Алик!
 Мать отряхнула руки и заперла дверь.
 - А? Не нужна! К-коз-зёл!
Кристина пожала плечами. За дверью матюгами бесновался отверженный жених.
- Он красивый был…И ещё мне имя его нравилось.
- Видишь… напридумывал!- взвизгнула мать.- Жениться! Какое имя? А? Чего тебе нравилось? Я сама не знаю, как его зовут - то! То ли Мища, то ли Петя!
- А Алик?
Мать засмеялась .Села на табуретку и, как ни в чём не бывала, стала подвивать на бигуди растрепавшиеся локоны.
 - Алик? Ты серьёзно думала, что это его имя? Алик?
- Да…
- Алик…значит алкоголик, Крыся! А алкоголики мне тут не нужны!
 С тех пор ничего про Фанфана - Алика не было слышно.
К весне Дымок вырос ещё. А к лету стал совсем огромный. У него выросла великолепная длинная шерсть и он стал метить углы, материны тапки и коврик в ванной.
 Кристину отправили в лагерь. Тогда мать и выбросила Дымка пинком под хвост и уехала работать в лагерь в столовку, взяв отпуск без сохранения содержания.
 Кристина горевала, но в конце концов привыкла, что мать под любым поводом прогоняет надоевших животных и даже людей одним пинком. Чтоб не доставали.
 Дымок жил в подвале и от него вскоре народились три огромных кота. Два серых и один бело-желтый, с китайской рожей, наглой и непробиваемо- самовлюблённой.
А сам Дымок исчез. Кто-то усыновил его.