Ряска

В молодости Христина Яковлевна была очень красива. С фотографии, висящей в гостиной, между двух окон, чуть наклоненной, смотрело её суровое, не по-молодому, лицо, обрамлённое чёрной гипюровой косынкой, белизна и правильность черт которого, говорило о непростом происхождении. Брови, раскинутые над чёрными умными глазами, плотно сжатые, красиво и чётко очерченные губы, ровный нос, с ,чуть раскрыленными , «спесивыми» ноздрями… Эти черты передавались из поколения в поколения всем женщинам в их роду, как и маленькое красное пятнышко между глаз у новорождённых девочек. Эта отметинка, неведомо чего несущая, ни одну не минула. И у Христины она во младенчестве была.
Вот только когда Христина стала бабушкой, нрав её, и без того грубо мещанский, простоватое отношение к жизни, а может быть, и своеобразная защита от новых бед, стал просто невыносим. Три сына Христины выросли без отца. Она сама, не покладая рук, с младенчества их, работала, чтобы прокормить себя и детей, потому что молодого и бойкого мужа, свели однажды коммунисты за село, в морозную ночь января, и нашли его лишь весной, в низовьях реки, в забитой гвоздями бочке.
Сколько жила Христина, царь всегда был для неё «анчихристом», а коммунисты «бесами». За глухую необразованность, беспартийность и презрение к любой власти, кроме своей собственной, она и получила восемь рублей пенсии ,и так бы и жила в убогой полуземлянке с чёрной печью, если б не сыновья, выросшие настоящими орлами и справившие постаревшей матери новый дом.
За деревней, которую она покидала, разве что, отправляясь на богомолье в соседний городок, среди широкого луга бежала чистая и быстрая река Сакмара. Что и говорить, здесь, в оренбуржье, какого народу только не было, но все русские, как правило, потомки казаков. И Христина, дружа со всеми, ходила по одной и той же стёжке уже почти пятьдесят лет, стирать бельё на мостки. В посёлке, её , правда, недолюбливали, но уважали за истинное искусство лечить и вылечивать людей, а особенно, младенцев. Коли что приключится, Христина всегда была единственной подмогой, и никакие «дохтуры», не пользовались доверием больше, чем она. Если у кого болела голова, Христина совала в зубы больному решето и знала, как ударить, чтоб зубы не выскочили, а голова прошла…Вот такая была она…
В деловитости, силе, упрямстве и трудолюбии не было ей равных, хотя, она родилась в семье священника, и в детстве особо не трудилась, но, переехав из столичного Харькова в дикие степи и предгорья оренбуржья, повела совсем иную жизнь. С мужем они были счастливы совсем недолго, потому и нрав у Христины огрубел, и все женские чувства погасли в ней, кроме любви к детям.
Старший сын, по христининому мнению, женился неудачно, взял себе после войны женщину-военврача, которая переквалифицировалась на иную специализацию. Легко беременные дамы выходили от этой Анюры, с радостными и полегчавшими лицами.
- Вот поэтому у этой суки никогда не будет помёта.- говорила Христина старшему сыну Андрею, который только пожимал плечами, но обижался молча.
Средний сын взял себе мордвинку Елену. Христина, сидя среди её хаты, сложив руки на выросшем с возрастом животе и, в скрытом гневе сжав губы, и тут не молчала:
- Тёлка! Загадишься, и сына моего загадишь! Гляди - ка, ходит в халате, как чурка!
И правда, Елена чистоту и порядок не любила. Всё у неё в доме было вверх дном, а родившиеся вскоре близнецы тем более стали для Христины объектом ещё больших нападок:
- Ах ,ты, ещё и котишься?- Кричала она в сердцах.- Принесла двойку!
Но больше всего её возмущал младший, любимый сын, которого она сватала за одну девку, добрую и работящую, а он привёз с войны «профурсетку» с локонами и наведёнными тушью, выщипанными под нитку бровями.
Христина терпела её с трудом, запирала погреб на ключ, так, что «профурсетке» приходилось тайком воровать картошку из подвала свекрови, чтоб прокормить двоих детей. Христина же, разделив надвое хату, забила среднюю дверь, и на своей половине, принимала бывшую сынову невесту.
Обиженная Маруся, настоящая жена младшегоХристининого любимчика - сына, сделала всё, чтобы меньше бывать у злой, неприветливой старухи и они, всей семьёй уезжали, гостя совсем недолго.
Христина вздыхала с лёгкостью. Всё-таки, она была обязана принимать сына и невестку с детьми у себя, ибо дом построил для неё, как раз он, вытащив её из старого клоповника, где она обитала и растила своих детей. Теперь она вынуждена была принимать у себя внуков младшего Николая, которые ей были безразличны.
Прошло немало лет, прежде чем Николай приехал к ней со средней дочерью Валей, и оставил её жить у бабушки.
Вале было строго приказано бабушку любить и во всём ей подчиняться, потому что отец и мать, переезжая с места на место, по военной службе, не могли , часто болеющую и слабую Валю возить за собой. Решили укрепить ей здоровье, как самой морально устойчивой девочке в семье.
Да, Вале едва исполнилось десять лет, когда она попала под руку Христины. Видом Валя была сущий ребёнок, даже когда стала подрастать. Ножки, как ольховые жердинки, вечно удивлённые глаза и рваная стрижка под овечьи ножницы: вот её вид. Зимой и летом она ходила у бабушки в резиновых сапогах и работала, как ломовая лошадь, таская целыми днями воду из реки, для поливки огорода.
В редкие минуты отдыха, Валя убегала на улицу поиграть, но чаще отдыхала она в сельской школе, где отучилась четыре класса.
Время шло для неё мучительно-долго, бабушка была совсем неласкова. Валя боялась её, как огня, но, иногда, просыпалось в ней и чувство жалости, и нежности к старухе, особенно в бане, когда бабка снимала с себя четыре ситцевые юбки, «подъюпошник», рубаху, платки, и , распустив волосы, становилась седоволосой и маленькой старушонкой, которую не хотелось бояться, а хотелось как ребёнка приласкать и пожалеть.
Валя же, как, впрочем, и все внуки сына Николая, были для Христины «выродками и ублюдками». Валю она называла исключительно : «клятая детина», и другого наименования у неё не было. Но в наступившем 1962 году, Валя должна была, наконец, уехать жить к родителям, которые обустроились в большом городе Новосибирске, и после летних каникул обещали забрать Валю учиться в восьмой класс.
У неё уже округлились щёки, и ростом она махнула, превратившись в миленькую, правда, худую и немного дерзкую девушку. Хоть отец и слал Валечке посылки с письмами, она никогда их не видела : бабушка прятала консервы и сладости, давая внучке лишь три копейки в месяц на конфеты-подушечки, бывшие единственным Валиным удовольствием. Письма же, читались бабушке и писались Валиной рукой. Христина в конце письма ставила крест и буквы Х и Г. Так научила её Валя.
В июне огород высыхал с невозможной скоростью, и Валя протоптала дорогу от реки к капусте, бегая туда-сюда с полными вёдрами. Хозяйство у Христины было не то, чтобы большое, но крепкое. Она держала коз и козла, на пух и мясо. Валя, зимами, перебирала начёсанный пух, вытаскивая ости из него, чесала, вязала «коймы» для платков, не разгибая спины и не ходя к детям на улицу. Теперь же, летом, она была свободнее, и счастлива одним только тем, что уедет прочь, наконец-то.
В то злополучное утро, Валя решила встать раньше, чтобы наносить воды по холодку. Бабушка уже доила коз в сарае и бранилась. Косогор спускался от дома, прямо к реке, так, что приходилось нести вёдра либо в гору, либо кругом. Валя давно уже бегала по собственной хитрой тропинке, обходя крутость горки, спускаясь по пологой стороне берега.
Солнце не успело разгореться, и роса щекотала босые Валины ноги. Сегодня вода в речке тёплая, и она решила купаться, опять же, тайком от бабушки, чтоб та не дозналась, что внучка ленится.
Бросив вёдра на берегу, Валя пошла к густым кустам разросшихся ракит, за которыми желтел чистым песком небольшой пляж, где купались дети. Вдали, туманными вершинами крутели горы могучего Урала, все в утренней дымке. Река журчала водоворотами и белела барашками. Она спускалась с гор, как брошенная неведомым великаном шёлковая ленточка, местами, свёрнутая в петли и изогнутая, местами ровная и гремучая.
Валя, освободившись от трико и майки, поглядела на свои длинные ноги и впалый живот. Ситцевый купальник был ей донельзя велик, и на плоской груди, которой ещё не было и в помине, топорщился двумя цветастыми, собранными под резинку, клинышками. Валя вздохнула и направилась к воде.
У самой кромки воды, где чёрная илистая грязь мешалась с песком, ходуном ходили островки ряски. По ним, жадно постукивая клювами, плавали утки с подросшими за лето утятами.
- Кыш, кыш…- прикрикнула на них Валя и махнула рукой. - Выпачкаюсь, когда буду выходить.
Уток было около полусотни, они всегда кормились на этом мелководье и надо было пойти подальше, вдоль берега, чтобы миновать ряску и взмученную утками воду.
Пока она шла по берегу, держа одежду в руке, солнце принялось жарить. Вале пришлось положить ладонь на голову, на свои криво и косо обстриженные бабушкой, иссиня –чёрные волосы, которые накалились на солнце.
Кто-то сидел на берегу, метрах в тридцати от Вали, впереди. Она заметила троих, одетых в тёмную одежду, полувоенную - полуспортивную, мужчин. Завидев незнакомку, идущую в одном купальнике к ним, они стали смеяться, и тот, что сидел к ней спиной, оглянулся.
Валя, растерявшись, повернулась и двинулась назад, ускоряя шаг. Ей не хотелось показать, что она испугалась, но один из мужчин, оставив костёр и товарищей, под их удивлённые окрики, поднялся по крутому берегу, и теперь шёл поверху и глядел на Валю.
Ей стало не по себе, особенно, когда перед ней выросли густые кусты лозняка, через которые нужно было пробраться, чтоб дойти до брошенных вёдер. Купаться совсем расхотелось. Внутри всё запульсировало и похолодело. Валя вошла в кусты, натягивая на себя майку и тут же, с хрустом, перед ней оказался незнакомый человек.
Он был довольно крепок на вид и выше Вали на голову. По одежде она узнала в нём геолога, которых здесь ошивалось множество. Вероятно, эти трое, сделали небольшой привал перед отъездом. Но зачем этот пришёл за Валей?
Щёки её зарделись от смущения и волнения. Геолог, от которого пахло спиртным, стоял напротив, сгибая кусты сильными, большими руками и глядя на Валю. Глаза у него были голубые, почти прозрачные, усы, многодневная щетина над белыми молодыми зубами, волосы, чуть спускающиеся на шею…Валя не испугалась, но выходить из положения как - то было надо.
- Малявка, иди сюда, ко мне…- сказал геолог неприятным голосом и сделал шаг навстречу.- А то что ты? Испугалась, что ли? Дура мелкая?
Валя выскочила из кустов, стараясь обежать их справа, по горке. Она не могла вымолвить ни звука, и знала, что выглядит глупо в майке и купальных плавках.
Геолог обогнал её у горки и, схватив за обе руки, потащил к кустам.
- Ну, не рвись, вертихвостка, не старайся даже.- бубнел он Вале, которая старалась вырваться.
- Отпустите,- шептала она, - отпустите по - хорошему, иначе закричу!
- Не закричишь!
И он подтащил её к самому краю воды и стал тянуть за плавки, стараясь свалить с ног. Валя, понимая, что вот - вот упадёт, намертво вцепилась в ремень своего супостата, но сильный парень, которому, как оказалось позже, было едва за двадцать, перевернул её и бросил  в жидкую ряску и грязь, возле самого берега. Ему, казалось, даже нравилось бороться с девчонкой, он даже посмеивался, стараясь заломать её руки, которые царапались и, вымазанные в грязи, всё время наносили ему слабеющие удары.
Немного потрепав Валю, и пару раз притопив её голову в воде, смешанной с грязью , геолог, содрав с неё майку и купальник, чувствовал свою победу. Валя уже не могла ни кричать, ни пищать от бессилия и ужаса, но, набравшись сил, пока парень тащил её под мышки к кустам, в одно мгновение, словно змея, выскользнула у него из рук и на четвереньках стала карабкаться на крутой косогор.
- Не уйдёшь, сучка…я тебя поймаю, хуже будет!- крикнул он ей.
Валя, лягнула его в лицо сильной ногой, и тот, глухо охнув, приотстал. Внизу же, двое спутников неразумного геолога, уже схватили его под руки. Валя, задыхаясь, вся облепленная глиной и ряской, доползла до горки и, оглянувшись на мгновение, увидела, как оба других геолога пинают лежащего на песке и пьяно хохочущего парня. Тот даже не сопротивлялся . Валя со скоростью ветра , понеслась по косогору, добежав до своего плетня, перелезла через огорожу, шатаясь и припадая на обе ноги добрела до капустных грядок, и, навзничь упала между зелёных кустов. Руки и ноги её тряслись, она чувствовала себя совсем несчастной и от этого царапала землю ногтями и , молча , содрогалась в рыданиях. Прошло около часа, прежде чем Валя успокоилась. Она лежала на земле, на боку, глядя, как бабочки-капустницы облепили завязавшиеся круглые вилки, как ползут по мокрым от росы дырчатым листам  маленькие улитки, мигая рожками, и заваливая свой прозрачно - коричневый домок на разные стороны. Вале казалось, что от такого унижения можно умереть.
- Где тебя, сукину дочь носило!- охнула Христина, увидев Валю, когда та, без купальника и в разодранной майке, в одних плавках, с порванной резинкой, вошла во двор.
Слёзы оставили на её вымазанных о речную грязь щеках белые борозды, нарёванные глаза глядели тупо и равнодушно. Бабушка, будто поняла, что случилось что -то нехорошее.
- Не реви. Иди в баню, сейчас, помою тебя.- Строго отрезала она и загнала Валю под поветь, бросив ей тряпку, укрыться.

Теперь Валя предпочитала ходить в гору, но короткой дорогой , чтоб, ненароком, никого не встретить. Но никто её не отставил от огородной работы, и снова девочка тащила два огромных ведра с реки, чтоб вылить их в ненавистную капусту.
Поработав в огороде, Валя, вымыв руки и ноги, собралась идти во двор обедать, но с ужасом заметила двоих незнакомых мужчин перед крыльцом. Она, резко развернувшись на пятках, рванула назад, спряталась за огромный, широко разросшийся ствол яблони и затихла.
Двое разговаривали, ожидая третьего. Их жесты показывали, что они очень виноваты и сердиты на него. Третий, вчерашний Валин враг, вышел немного погодя, сопровождаемый Христиной, которая растерянно и глупо улыбалась.
- Вы, уж не заявляйте на него, пожалуйста…
- Мы только после института… Мы ему сами мозги вставим.
- Ну, дурак, а из комсомола исключат…- донеслись до Вали короткие фразы.
Двое, подталкивая третьего, виновато мявшего зелёную панамку в руках, уговаривали Христину не ходить в милицию и медленно шли со двора. Христина закрыла за ними калитку, потом, села на лавочку, возле крыльца…
Валя, выглядывая из-за яблони, боялась подать звук, но заметив, что бабушка как - то странно себя ведёт , вышла.
Сегодня на Вале было короткое платье-сарафан, ситцевое и белое. Все её руки, от запястий до плечей, и ноги, от бёдер до щиколоток, были покрыты красными и синими следами от цепких рук дюжего геолога. Бабушка, увидав , что Валя выходит с огорода, охнула, и, ковыляя, пошла к ней и прижала к себе Валину голову с силой.
- Сидел тут, жалился… видишь, корил себя, плакал даже, что боится, как бы его из комсомола не турнули. А я говорила, там одни бесы и черти, и чтоб одна не ходила к речке, говорила! Ты уже красивая стала, как я, в молодости, и теперь за тобою глаз, да глаз…Вот пусть отец приезжает и следит за тобой, ты же красивая какая стала, Валюша, ты погляди поди на себя в зеркало.
Валя, молча, плакала, бабушка, тяжело дыша, гладила её по коротким косицам, торчавшим в разные стороны, как ветки из головы пугала. От бабушки пахло козами и кислым молоком, но Валя радовалась, что её, наконец, пожалели.