Приемный непокой хирургии

....двери, как всегда, автоматически внезапно открылись, и мнимое спокойствие приемного покоя нарушили парамедики с очередной амбуланс. На часах было только 7 часов вечера, но                « музыку»  этой  каталки из «такси» для больных, я слышал уже раз десять за несколько часов моего обычного дежурства в Приемном покое хирургии.
Хирургические больные как по расписанию уже заполонили на половину койки моего сегодняшнего поприща.  Создается впечатление иногда, что за пределами больницы идет сражение, и мы, наверняка, проигрываем его.   Это самое шумное место в больнице, наверное, даже в родильном зале скучнее и тише.  Вероятно,  Приемные покои хирургии одинаковы во всем мире, потому что хирургические больные не имеют национальности.
 Приемный покой хирургии – это наивысшая концентрация человеческих страданий. Сюда привозят людей как на высший суд и именно здесь проявляются все человеческие, а в наибольшей мере нечеловеческие качества нашего общества. Больным посылается испытание болью, а врачу – больными. Почти под нескончаемые стоны и крики, периодически заглушаемые рвотными позывами, идет непрерывное испытание. Здесь часто возникает вопрос – зачем нам всем это и за что?  Кто - то хочет сделать мир более совершенным через страдания? А нужен ли он, и имеет ли он право на существование – этот совершенный мир? Но философия быстро растворяется в специфических  запахах различной хирургической патологии.
Атмосфера Приемного покоя хирургии на тот час ни чем не отличалась от обычной в любой другой день работы. Просто все знали, что основной поток больных еще впереди.
Под занавес рабочего дня у некоторых людей есть привычка, заскочить в больницу, провериться, это даже традиция такая становиться. Но это небольшой процент людей, которых все знают и их долго не задерживают. Как правило, им удается избежать длительных и мучительных инвазивных процедур. В отличие от них, есть действительно постоянные клиенты, которые просто так не уходят из приемного и получают полное обследование, включая трудно доступные области нашего несовершенного тела.
...Но как всегда бывает, несколько минут отдыха и размышлений о видах больных, нарушает очередной парамедик, волочащий каталку с клиентом, который пока не подходил не под одну мою классификацию.
Парамедик, увидев меня, стал, уверено передавать сводку происшествия,- « Мужчина, белый, возраст между 30-40 лет, Хоумлесс, этилист, подозрение на панкреатит». Ну что ж, дело привычное, это один из видов больных, знакомая история. Даже не видя больного можно было бы добавить информацию о нем. Это русскоязычный репатриант, высшее образование, в стране не более 5 лет. Наверняка, приехал с семьей: жена  и ребенок. Не смог устроиться в стране,   просто нет здесь его профессии, а другого ничего не умеет, или просто  не смог подтвердить свой диплом. А жена быстрее приспособилась и работает даже не по-своей профессии, но достаточно успешно. Зарабатывает и кормит семью, вместо мужа. А он от всех неудач ушел в депрессию. И только улица терпелива к нему, ей не мешает его депрессия и порой не трезвый взгляд на свою, сугубо личную действительность. Живи, если можешь, и сколько сможешь,  и никто тебе не судья.
Но все это не внесешь в его историю болезни. Это никого здесь не интересует. Есть пациент и его жалобы, и есть врач и его лечение.
Я получил из рук медсестры историю болезни, пока еще пустую. Еще несколько минут и страдания больного окажутся аккуратно вписаны, в стандартные формы бланков.
Я подошел к кровати, где лежит мой собеседник на ближайшие минуты. Привычно отодвинул занавеску... Запах улицы, бомжовского переулка, который есть в любом городе, ударил мне в лицо. На кровати лежал мужчина, он лежал на левом боку, в позе эмбриона. Когда человеку плохо, он почему-то принимает позу эмбриона. Видимо, только в этой позе он чувствует себя безопасно и спокойно.
 Я медленно надел резиновые  перчатки, одновременно пытаясь завязать разговор и начать собирать анамнез своего пациента. Я не надеялся на сотрудничество больного в его обследовании, поэтому, не долго  думая, попытался перевернуть его на спину и начать осмотр, аускультацию, перкуссию и пальпацию живота. Перевернувшись на спину, он начал издавать звуки, напоминая мне, что он еще живой и ему плохо. Борясь со стойким запахом  его места жительства   и его неловким  и достаточно пассивным сопротивлением, я перешел к ощупыванию живота сразу. Живот его не оказал на меня как на хирурга яркого впечатления. На нем не было следов предыдущих операции, он не был вздут, был достаточно мягок, при ощупывании под пальцами ощущалась перестальтика. Но нельзя было не заметить выраженную чувствительность верхней части живота и больше слева. Ну что ж, я был почти согласен с предварительным диагнозом парамедика, похоже  подозрение на острый панкреатит. «Сейчас «открою» вену ему, возьму анализы, дам инфузию, обезболивающее и пусть прохлаждается пока пару часов у меня под присмотром», - рассуждал я про себя.   
-Ну что, давно в запое, давно пьешь, какой стаж? - пытался я привлечь его внимание к себе. 
-Да это у меня первый приступ панкреатита, а пью давно, но сильно недели три. Да пью-то что, всякую муть дешевую. Ты мне еще снимок живота сделай, не дай бог прободение язвы. Уж боль очень резкая.
Я был недоумении. Что я слышу? Да он со мной разговаривает почти профессиональным языком. Но кто бы он ни был, меня всегда раздражали больные, которые диктовали  мне - что сделать и как их лечить.    Я промолчал на это, быстро заполнил карту, написал назначения сестрам, пообещал ему, что все будет хорошо и, выходя, остолбенел от его фразы, которую услышал уже спиной.
-Извини меня, Слава, что так получилось. Я не хотел ехать в больницу. Не обижайся на меня, ладно.
Эта фраза заставила меня обернуться по нескольким причинам. Во-первых, я забыл ему представиться, откуда он знает мое имя. Во-вторых, я первый раз вижу больного, такого типа, который бы извинялся. Да за что, я не пойму, за то, что ему плохо? И, в-третьих, его все - таки профессиональный язык!
Наконец, наши глаза встретились. Я смотрел на него теперь другими глазами, «не хирургическими» и даже «не врачебными», а любопытными, глазами следователя. Я пытался уловить что – то знакомое  в нем, какое - то объяснение всему, что происходит.
Он это усек сразу и сказал:
- Что, трудно узнать меня, да? Неужели так изменился... ведь прошло  не более 5 лет…
- Серега!? - промелькнула молния между его и моими глазами, ворвалась в мозг, наделав много шуму, и испарилась где-то среди нейронов. - Но как же это так, это просто не возможно, это не можешь быть ты, - мелькало у меня на губах.
- Да что с тобой случилось, мы действительно не виделись лет 5, ты сразу пропал. Ну что, случилось-то? Где Света, где ваш Андрюшка? Они знают, что ты здесь, они сейчас подъедут?
- Домой надо ехать, Славка, домой.… Слишком много вопросов у тебя, да все не по теме. Это не входит в анамнез больного.   
У него дрожал голос, то ли от боли, то ли от того, что он говорил. У него повлажнели ресницы, то ли от боли, то ли....
- Куда домой? - пытался я его разговорить. Ты там же живешь, в центре города, возле базара? Я был у тебя один раз.
- Ты не понимаешь, Славка. Домой надо ехать, домой,-  повторил он и закрыл глаза.
Я, не ответив ему, решил вернуться к своим обязанностям дежурного врача – хирурга Приемного Покоя Муниципальной  городской больницы.
Расстались мы сразу после выпуска нашего курса для врачей – репатриантов лет пять назад. Курс длился чуть меньше года. Наш выпуск был большим и  достаточно дружным. Но я, так поучилось, сдружился с одной чудной парой, врачей из Новосибирска. Молодые веселые люди, у которых был еще и сын 8 лет. Так и повелось- с занятий уходили вместе, все праздники и дни рождения – все вместе. Но как-то они сообщили, что переезжают в другой город, что жалеют, что остановились в этом городе. После того как получили  официальное разрешение на работу, хотят начать совсем новую жизнь, в другом городе. После этого мы выпали из общения, все как–то закрутились. Они даже не сообщили, когда и куда уехали. Лишь по слухам узнал, что уехали почти в другой конец страны. Ну и ладно, я как-то звонил, никто мне не ответил и не перезвонил, больше я не звонил.
А у них действительно началась «новая» жизнь. Переехав в другой город, они сразу получили место  работы в городской местной больнице,  взяли кредит и купили квартиру и машину. Все было хорошо до тех пор, пока велосипед сына не вывел его на скоростную трассу, а грузовая машина с соседней промышленной зоны не получила путевку с маршрутом через эту трассу. Их сын погиб.  Трагедия сказалась на здоровье его жены, а он стал выпивать. Жену он похоронил через год. У нее обнаружился рак груди, который скосил ее в течение года, после операции прошло  всего 7 месяцев. Он остался один в новой квартире, в  «новой» жизни. Он забыл, что он врач и у него есть работа. Он просто перестал ходить туда. Через пару месяцев квартира перешла в пользования банка. Его приняла улица, она всех принимает, но не всех отпускает. Он вернулся в город, из которого уехал когда-то. Может, лишь здесь он ощущал себя покойно. Ведь только тут провел годы на чужбине, полные надежд и желаний. Этот город, откуда все начиналось, первые друзья в чужой стране и все равны и все на старте. И вот мы встретились.   
Меня «разбудил» громкий крик медсестры: «Доктор, он не дышит, пульс не прощупывается». Я почему-то бросился сразу к его кровати, хотя она не назвала имя больного, и не ошибся.
На следующий день я навестил его в реанимации. Он был бессознания, на искусственной вентиляции легких, на поддерживающих сердце и давление препаратах.  У него был обширный инфаркт. Его сердце «завили», но трудно назвать это жизнью.
Но наступало утро, и надо было идти на работу.....