Неоконченная пьеса...

Год назад.

Платоновский вопль: экзистенциальная буря в «Неоконченной пьесе для механического пианино»

Случайный выбор алгоритма в выходной день может стать встречей с давним собеседником.
Таким собеседником для меня вновь оказался фильм Никиты Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино» — тончайшая экранизация чеховской стихии.
 Каждый раз он поражает виртуозностью диалогов и актёрских работ, где блистают Табаков, Богатырёв, Шуранова.
Но в центр этого созвездия неизменно выдвигается болезненная фигура Михаила Платонова, которого Александр Калягин превратил в вечный символ экзистенциального срыва.

Его монолог — не просто сцена, а кульминация всей внутренней драмы «лишнего человека» конца XIX века, вдруг узнаваемого в любую эпоху.
«Всё погибло!» — с этого крика начинается распад личности, ощутившей себя на обочине истории.
Исторические параллели («Лермонтов… Наполеон…») лишь подчёркивают жгучую незначительность собственного существования.
Этот бунт против мироздания («Я ничтожество по вашей милости!») закономерно обрушивается на ближайшего «свидетеля» — жену, ту самую «хранительницу очага, в котором давно ничего не тлеется».

Здесь гениально проявляется чеховская парадоксальность: ненависть к супруге рождается не от её недостатков, а от невозможности разорвать эту связь.
Она — живое напоминание о выбранной, «проклятой» жизни.
Фразы о канарейках и борщах — это шифр для тотального отчаяния перед бытом, поглотившим мечты.
Апофеозом же становится не обвинение, а риторический вопрос, адресованный уже вселенной:
 «Куда мы все денемся, куда?!»
В нём — квинтэссенция страха перед бессмысленностью и конечностью пути.

Калягин играет этот взрыв без тени театральности, с нервной, почти невыносимой достоверностью.
Это не истерика, а исповедь, вывернутая наизнанку.
 И Михалков помещает эту исповедь в идиллические декорации летней усадьбы, на фоне безмятежных гостей, создавая мощнейший контраст между внешним покоем и внутренней бурей.
 Персонаж Платонова становится тем самым камертоном, который обнажает фальшивые ноты в общей симфонии жизни.
 Его монолог — это незаживающая рана, вопрос без ответа, делающий фильм не просто экранизацией, а вневременным размышлением о цене несостоявшейся судьбы.