Наташкина любовь

               

       Приступ начался как всегда неожиданно. Несколько дней мучившая меня покалывающая боль, наконец, парализовала правую нижнюю часть живота и спины. Почка раздулась от внутреннего давления, а камень (это, несомненно, был он),
врезавшись своим кристаллом в одно из трех физиологических сужений, вызвал сильное сокращение мышц. Иногда мое сознание располагалось метрах в ста в стороне и разглядывало свое собственное скрюченное и не находившее себе места тело. Прошло тридцать минут с того момента, как была вызвана скорая помощь, а приступ начался и того раньше.
        Я, собственно, и не обижался на них там, в машине, и втайне надеялся, что приступ закончится до приезда врача. Так оно и случилось. Я посмотрел на гладко зачесанного старичка (у меня еще мелькнула мысль, что он бывший военный) и сказал:
      -Знаете, я думаю, нет необходимости делать укол, боль уже прошла.
      -Ну что Вы, голубчик, порция уже готова. Исполни, Наташа , - обратился он к  очень толстой молчаливого вида девке.
        Я закатал рукав. Наташка затянула на моей руке резиновый шланг и, выпустив пробную струйку, ввела иглу под кожу. Она колола в левую руку в вену, располагавшуюся ближе к корпусу. В первый раз Наташка промахнулась и, чуть-чуть выпустив лекарства в мышцу, попыталась вновь, не вынимая иглы, найти вену. Вот она нашла ее, но не было видно характерной отдачи крови в полость шприца. Чуть вытащив иглу, она в третий раз проткнула вену насквозь, и уже начала было вновь вводить смесь, но тут же поняла, что промахнулась. Я осторожно взял ее снизу за руку своей свободной рукой и попросил:
       -Выньте, пожалуйста, иглу.
       -Почему? - неожиданно равнодушно и не зло спросила она. Выбрав наиболее лояльный тон, я тихо произнес:
       -Я не могу так работать. Давайте сменим вену. И потом, у меня никогда не было
ними проблем.
         Доктор, казалось, ничего не замечая, что-то писал. Мы начали работать со второй веной. Я мучительно наблюдал, как Наташкина игла ползает под моей кожей, тщетно пытаясь найти кровеносный сосуд. Я вновь взял ее за руку и сказал:
       -Выньте, пожалуйста, иглу.
         Ей богу, мне было жаль Наташку. Эта  здоровенная равнодушная девка носится целый день по мрачной Москве со своими грязными шприцами по ухабистым дорогам. И если суждено мне было подцепить что-нибудь с этого шприца, так об этом она позаботилась раз шесть. Отдохнув и не выказав ни злости, ни нетерпения, я предложил ей:
       -Давайте попробуем в правую руку. И потуже завяжем резинку.
        Наташа, стоя спиной к врачу, тупо повиновалась. Чуть наклонившись вперед и перекинув  шнур на правую руку, она, не поднимая глаз, осторожно проткнула кожу и опять не попала. Она сильно смутилась и  застыла без движения. Находясь в неком ступоре, она не знала, что ей теперь делать.  Тогда  я  поднял свою левую продырявленную руку и положил на ее грудь. Видели бы вы ее лицо. Оно окаменело. Только краска стала пробивать ее толстые щеки, и дыхание гиппопотама, спускающегося на водопой, свидетельствовало, что ее прошибло. Я  за -
сунул руку под халатик и неожиданно легко добрался до конечной остановки.     Меня поразили холод и твердь ее груди. У меня мелькнула мысль, что Наташка может свалиться, но она не изменила позы и даже не сдвинула шприц, а только еще больше сгорбилась. Я убрал руку, Оживление ее было немедленным. Она вытащила иглу, в восьмой раз воткнула ее и теперь уже, точно рассчитав, ввела но –  шпа -баралгиновую смесь.
        Я торжествовал. Однако, удивительно как постороннее действие может все изменить. Черт с ним со спидом (а я не сомневался, что подцепил его), приятно было
делать маленькие открытия даже с такими толстухами,  как Наташка.
        Спускаясь к машине скорой помощи,  она держала меня под руку, а я позволил себе, не стесняясь, воспользоваться этим и во всю терся об ее правый бок. Сидя в дурацком кресле, я ехал по московским кочкам и был на седьмом небе от  баралгинового кайфа.
       -А что, жизнь совсем не плохая штука, - думал я.
         Наташка сидела   рядом с кабиной, а на коленях у нее лежала  «Анатомия». Я заглянул в книгу, на рисунке были изображены кровеносные сосуды. Как только в мире заговорили о спиде, я  стал бояться  уколов. Меня пугает не страх боли, а страх последствий. До этого я боялся  воздушных шариков, плавающих в шприце, а сейчас даже не знаю чего больше. Когда я вижу плохую работу, то понимаю, что это-
глобальная общественная катострофа. Мы не умеем строить, с презрением относимся к торговле, разучились лечить людей, не можем себя накормить. Вот так и дети Наташки приедут к больному и, достав шприц, забудут о его применении и, не найдя в учебнике  объяснения, попросят телефон и позвонят какой-нибудь подруге:
        -Люсь, тут один загибается. Что с ним делать?
        -А ты подожди, пока он умрет.
        -Ты думаешь, это проскочит?
        -Конечно, сегодня же праздник. Начальства никого. Вон в 25 больнице все так и делают - и смертность снизилась, и лекарства экономят.
        -Ну и голова у тебя, Люська! Спасибо.
        Скорая наконец-то въехала в больничный городок. Ряд безрадостных одинаковых зданий открыли безнадежную перспективу. Вот он храм боли и философии, вот она фабрика по производству мертвецов, где случайный успех питает надежду тысяч.
        Машина остановилась на площадке приемного покоя. Я вошел за Наташкой в ярко освещенный коридор.
        -Кто у тебя? – спросила Наташку плотная вся в белом и колпаке бойкая горбоносая девица.
         -С почечной коликой.
         -Ну, сразу мочой завоняло, - она обернулась и увидела меня.
          -Тпр-р-р, не гони лошадей. До этого еще не дошло. Хочешь, могу показать,  - флегматично заметил я.
          -Вот там и посмотрим. Иди, спускай штаны и ложись, - она указала на кабинет, носящий имя знаменитого физика.
           Я вошел в комнату и увидел прямо в центре внушительный стол, прямой как предложение в никуда, своей откровенностью похожий на брачное ложе - только
вот дело меня  ждет не самое веселое. Тут влетела  вся в белом горбоносая коротышка и нахально заявила:
          -Что, прикажешь мне штаны с тебя самой снять? А то давай.
           Я серьезно посмотрел на нее и членораздельно и с патетикой произнес:
          -Ну, уж этого я тебе ни за что не позволю сделать.
           -Это почему? - простодушно спросила она.
           -Боюсь, заикой останешься, – ответил я и лег на холодный стол.
           Она захихикала, а затем села и задала стандартные вопросы, занося ответы в журнал.
            -33 и не женат? И не был? И детей нет?
            -И детей нет.
             -Нет или не знаешь, что нет?
             -И знаю, что нет.
             -Это как же?
             -А я всегда предохранялся.
             -Это как же?
             -А как увижу женщину, так сразу же штаны снимаю, а голову в песок. Или убегаю. Я, видишь ли, спида боюсь.
             -Хватит  врать-то.
             Я привлек ее внимание и, ткнув пальцем ниже живота, попросил:
             -Ты сюда вот не свети.
Вздохнуть, -донесся из соседней комнаты ее голо.- Не дышать, - и аппарат
 зловеще загудел.
             В этот момент в комнату быстро вошла добродушная глыба Наташки и с заговорщическим видом  сунула в мою руку записку. Сделав это, она тут же выскочила из кабинета. Я развернул записку и прочитал.
             -Сережа, будь осторожен! Весь персонал и больные заражены спидом. На всю больницу четыре шприца и их никто не стерилизует. Только я одна  кипячу свой шприц. Об этом никто не знает. Я тоже больна. Может тебе удастся выбраться отсюда. Твоя Наташа.
             Мне стало не по себе. Тут из аппаратной вышла горбоносая и предложила мне выйти в коридор:
             -Идите, вас ждут.
 У меня внутри все похолодело. За перегородкой я увидел девушку, склонившуюся над журналом. Рядом с ней сидели два врача в каком-то зеленом одеянии. Один из них дремал, развалившись в кресле, и рассматривал меня из-под полуопущенных век. Другой внимательно и, как мне показалось дружески, дав баночку, попросил сходить в туалет. Я вошел в туалет и, держа банку в левой руке, приступил к выполнению ритуала. В самом начале я почувствовал облегчение и увидел на дне банки серенький корявенький кусочек. Это был камень. Я достал его, ополоснул под краном и сунул в нагрудный карман. Вернувшись, я отдал банку врачу, не сказав ни слова.
   -Пройдемте в соседнюю комнату, - предложил он мне. Его  лицо с красными 
подпалинами было покрыто какими-то язвами. Однако оно не было неприятным.
Ложитесь, - и он надавил мне на живот. – Сейчас больно? Нет. А тут? Так. А вот так? – он постучал с боку. – Отдает? А с этой стороны? Нет? Ясно, а сейчас посмотрим снимочек. Так – так, Сергей Николаевич. Камень на исходе. . В нижней части мочеточника. Полежите у нас недельку, проведем спазмолитическую терапию, выгоним кумушек и на волю. Ну, как, согласны?
             Я понимал, что доктор обманывает меня, и быстро соображал:
Если откажусь – живым мне отсюда все равно не выйти. Так лучше уж
соглашаться, а там видно будет.
              -Ну, вот и ладненько, - его голос сладко журчал. – А теперь подождите, пожалуйста, в коридоре.
               Девица и дремавший врач находились на месте. К ним присоединилась еще и Наташка. Увидев ее, я успокоился – все - таки она была моим союзником. Врач встал, и я  обратил внимание, какой он худой.
               И тут началось что-то непонятное. За перегородку зашел тот, что тыкал меня в живот, и Наташка по очереди завязала им глаза зелеными плотными кусками материи. Они вышли в коридор и направились к лифту. Худой шел вторым и бормотал что-то себе под нос. Когда они проходили мимо меня, я понял, что он считает шаги. Двигались они
необыкновенно уверенно, держа руки впереди, будто сдавались врагу. Когда до лифта осталось метра два, первый скомандовал:
               -Стой! – и они остановились как вкопанные. С язвами сделал шаг вперед и нажал кнопку лифта. Через секунду они исчезли.
               -Что за шутки? – подумал я. – Похоже, эти ребята идут на операцию. Если они, не стесняясь, демонстрируют свое искусство, значит мне крышка, и Наташа права. Вполне
возможно, что эти двое, развлекаясь, снимали усталость после ночного дежурства. В любом случае сдаваться я им не собирался. И тут в дело вступила молчаливая девица. Она прошла мимо меня и, бросив:
               -Идите за мной, - направилась к лифту. Я двинулся за ней. Мы вышли на третьем этаже, одолели переход, соединяющий два дома, и поднялись на восьмой этаж одного из корпусов. Я попал в ад, и сердце мое сжалось.  Я бывал в десятках больниц, но такое видел впервые. Везде вокруг в холле и коридоре лежали люди. Воздух был пропитан стонами и мочой. Некоторые спали без постельного белья. Отовсюду торчали ноги, раскинутые руки. Из-под одеял свешивались стеклянные баночки на резиновых трубочках. Проходя мимо одной из палат, я отчетливо услыхал скрежет одного из четырех  больничных шприцев.
Боже, спаси меня,  пробормотал я и первый раз в жизни перекрестился.
Я взглянул на часы, было уже около четырех. Мой молчаливый гид свернула в одну из палат и, войдя за ней, я остолбенел от страха и почувствовал себя так, будто принял
мощную дозу слабительного. В комнате стояли две кровати. Одна простенькая, узенькая, низенькая и железная была застелена. А на второй, специализированной высокой и широкой лежало чудовище. Из под одеяла у него свешивались сразу пять бутылочек и
каждая была разного цвета. Огромные ступни, обтянутые белой кожей, огромные синие руки, циклопических размеров желтая голова, а в ней глубоко посаженные пристальные и
ярко горящие глаза.
               Тут мне предложили провести ночь с этим симпатягой и тихо удалились Мне нечего было делать и я присел на кровать. Я не поднимал глаза выше бутылок, а опустить их ниже означало бы капитулировать совсем. Вдруг дверь тихо приоткрылась, и в нее протиснулась Наташка. Она  бросила мне на кровать записку и скрылась. Я схватил записку, быстро поднял глаза на соседа и встретился с его пристальным взглядом. Он смотрел только секунду и тут же закрыл глаза.
             -Товарищ, Вы не спите, - задал я наивный вопрос. Больной не ответил. Через некоторое время у него отвалилась кость, называемая у других людей челюстью, и он слегка захрапел. Я развернул послание своей верной подруги:
             -Сережа! Тебе назначена операция на шесть часов утра. Постарайся не уснуть.
Я приду в половине шестого. У нас будет немного времени и, если повезет, ты убежишь .Они сейчас заняты: испытывают новый метод -  операции вслепую. Они уверены, что ты заражен спидом и могут сделать с тобой что угодно. Они будут вырезать камень, которого у тебя нет. Я сама видела снимок. Если ты спасешься, ты будешь первым за последние два года. Будь поосторожней со своим соседом – он со странностями и член партии. Говорят, он двадцать лет болен спидом и стучит начальству. Твоя верная Н.
             Дело принимало крутой оборот. Однако, успокаивало то, что у меня здесь была верная союзница,  и пропорционально опасностям росла и степень ее самопожертвования.
Было бы аморальным подвергать ее риску, но что я мог сделать в этой ситуации. Я встал, выключил свет и вышел в туалет. Затем  резко просунул руку к выключателю и зажег свет.  Товарищ  проявлял любопытство, я успел увидеть его открытые глаза. Если он будет так себя вести и дальше, то придется выдернуть из него пару трубочек, тогда он станет более воспитанным. Я  опять щелкнул выключателем и прилег на кровать. До назначенного срока оставалось чуть больше полутора часов. Я закрыл глаза.
В одной из обсерваторий гениальный физик Т. Бирюков как всегда засиделся у
телескопа. Он был добр и беден, а его защитой и счастьем была работа. Он сделал ряд блестящих открытий, о которых никто не хотел знать, и изобретений, которые могли бы перевернуть весь мир, но которые никому не были нужны. Он в последний раз взглянул в телескоп и почувствовал, что его волосы зашевелились.  В этом не было никакого сомнения – Земля сошла с орбиты. Пять лет назад он впервые засомневался. Тогда это проявилось как нюанс, как мимолетное  движение. На другой день все было в норме.
Через месяц это повторилось. Земля как бы раскачивалась по линии движения. И теперь, когда он придумал один хитрый прибор, которого нет даже у американцев, он нашел искомое. Земля отклонилась от орбиты на пятьдесят километров. Он быстро составил формулу и рассчитал, что она будет падать сто лет. Но взглянув еще раз, он увидел, что она уже стремительно несется вниз, то есть к Солнцу. Да, Земля падала на Солнце, и он ощущал уже жар светила. Бирюков схватил телефонную трубку и позвонил шефу. Через
пять минут информация, пройдя через телефониста и дежурного по городу, попала в Кремль. В Кремле, по старой привычке  решили ничего не говорить (зачем будоражить народ, не повезло же нам с этим чертовым Т. Бирюковым.) Без первого, а он был с официальным визитом в Италии, никто и никогда решения не принимал. Однако, уже стало так жарко, что все члены правительства стояли под холодным душем. Решено
тайно послать пилота к Солнцу с целью выбрать место для мягкой посадки Земли. Удача
и выбор падают на меня, потому что меня не жалко – ведь я болен спидом. Я сажусь в космический корабль и несусь к Солнцу. Вот уже плавится кабина корабля, уже протуберанцы лижут мое лицо. Боюсь, я не выполню задание. Горит моя одежда, только лицо не охвачено пламенем. Ему наоборот, свежо, особенно правой щеке. Тело мое горит, и я начинаю орать. Просыпаюсь и ору  с еще большей силой. Я лежу в объятьях своего
соседа, опутанный бутылочками, а он, прижавшись ко мне, лижет мою правую щеку.
Я толкаю его со всей силы, и он падает на пол, грохоча,  как стиральная доска. Пулей выскакиваю в коридор и буквально втыкаюсь в обширную тушу Наташки. По черной
лестнице мы спускаемся до второго этажа. Дальше путь преграждает решетка. Я
выбиваю ногой окно, Наташка достает из пакета три связанных простыни. Еще миг и
конец спасительной веревки коснулся земли. Я подхожу к Наташке и, не обнимая ее, т.к.
это невозможно сделать, целую ее в губы.
               - Прощай, добрая душа, - думаю я, спускаясь по веревке. Мне искренне жаль расставаться, но больше я ее никогда не видел.(1989г)