Лошадь или Кошмар Фёдора Михайловича

По яркому ослепительно-синему небу лениво плыли большие мохнатые куски белых облаков. Со стороны побережья тянуло прохладным ветром с горьковатым привкусом морской соли. Уже через считанные недели этот древний курортный город с клерикальным названием Феодосия должен был превратиться в раскалённое пекло с жарящимися под горячим солнцем небогатыми любителями приморского отдыха, однако сейчас, в середине весны, температура держалась относительно низкой.
По небольшому городскому парку задумчиво прогуливался уже немолодой господин с густой седеющей бородой и тонкими болезненными чертами, словно сбитыми в кучу на непомерно длинном, бледном, вытянутом лице. Это был Фёдор Михайлович Достоевский. Уже вторую неделю писатель отдыхал на крымском побережье, надеясь почерпнуть в свежих красках живописного российского юга вдохновение для завершения своего очередного произведения. Достоевский любил проводить время в этом тихом городке, где так причудливо сплетались воедино седые отголоски древности, первозданно-чистые красоты дикой природы и привычные блага цивилизации. Однако сейчас Фёдор Михайлович был явно не в духе. Его землистое лицо, из которого годы, казалось, медленно, но верно высасывали последние жизненные соки, сковало особенно угрюмое выражение; беспокойные серые глаза торопливо перебегали с одного предмета на другой, точно пытаясь отыскать где-то вокруг ответ на волнующую его задачу. И было из-за чего выйти из себя! Вот уже битую неделю Достоевский просиживал часы, а порой и сутки за недоконченными рукописями, бесконечно правя и переписывая одну и ту же главу, с досадой чувствуя, как от этих исправлений она становится только хуже, но, положительно не представляя, как исправить дело и придумать-таки достойный сюжет. Писатель успел применить уже, кажется, все способы, выдуманные им в разные годы творчества для приманки вдохновения, но результатов пока не наблюдалось.
Внезапно взгляд Фёдора Михайловича зацепился за что-то очень знакомое. Повернув голову, Достоевский различил среди молодой листвы раскинувших широкие ветви деревьев глубоко въевшуюся в память, истрёпанную со временем, но всё ещё не потерявшую ядовито-зелёной яркости вывеску с крупными буквами. Немного помедлив, писатель свернул на узенькую, выложенную неровным камнем боковую дорожку и неторопливо двинулся в сторону вывески. Мгновенно в памяти невесомой стайкой вспугнутых бабочек завертелись далёкие и не очень воспоминания о скромном и даже весьма уютном игорном доме, где Фёдору Михайловичу довелось провести немало часов своей жизни. Писателю казалось даже, что эти бедно отделанные стены, дубовые столы, толпы народа самых разных сословий — купцов, мещан, разночинцев, небогатых дворян — возвращали ему силы жить и писать, дарили вдохновение и новые идеи для творчества. Садясь за карты, он словно бы окунался в свою родную стихию, где не существовало ничего, кроме мелькающих перед глазами разноцветных мастей, бешеного калейдоскопа эмоций на лицах соперников и собственного разгорающегося азарта. Ни бильярд, ни рулетка и близко не могли создать ту особую неповторимую атмосферу жестокой самозабвенной битвы, где случай переплетается с хитростью, а хладнокровие живёт бок о бок со страстью.
Приблизившись к тяжёлой входной двери, Достоевский остановился. На ум живо пришли мягкие, просящие и в то же время непреклонные глаза Ани. «Ведь я, черт возьми, обещал ей», — мелькнуло в голове писателя, и эта мысль, в первую секунду такая робкая, почти призрачная, в считанные мгновенья разрослась до размеров непреодолимого препятствия, заставив Фёдора Михайловича досадливо поморщиться и отвернуться от пресловутого здания в другую сторону. Невольно бросив раздражённый взгляд на вынырнувшего из-за двери старомодно одетого господина, как будто тот был в чём-то виноват, писатель отошёл в сторону и принялся мерить шагами маленькое пространство у крыльца. Внутри безумными волнами вскипал азарт. Достоевский буквально чувствовал, как карманы пиджака слегка оттопыривают кое-как свёрнутые рублёвые бумажки. В общем и целом там едва ли наберётся и полсотни рублей — много он не сможет проиграть даже при всём желании. А всё же... С тех пор, как Фёдор Михайлович последний раз крупно проигрался в рулетку, а затем клятвенно уверил жену, что теперь уж точно окончательно и бесповоротно покончит с игрой, они фактически жили на Анины деньги: своих у писателя почти не осталось. Имел ли он право рисковать хотя бы копейкой? Остатки здравого смысла твердили, что нет, однако нарастающей, словно цунами, страсти противостоять было уже невозможно.
Игорный дом встретил Достоевского необычной прохладой: практически всегда он бывал здесь в разгаре лета, когда всё внутри пропитывала жаркая духота. Единственный зал окутывала неестественная тишина, только изредка одиноко вскрикивали приглушённые голоса с одного из столиков в самом углу, где расположилось несколько картёжников. Крупье, видимо, отогнанный, с отвлечённым любопытством наблюдавший за игрой, равнодушно глянул на вошедшего. Лакей, скучающе протиравший стаканы, живо обернулся в сторону гостя и, угадав в нём по одежде представителя дворянства, горячо поприветствовал, рассыпаясь в поклонах, и с выученной любезностью предложил свои услуги.
Фёдор Михайлович приблизился к играющим; их оказалось четверо. С левой стороны сидел тучный купец лет пятидесяти с потным раскрасневшимся лицом, орлиным носом и густой сужавшейся книзу бородкой. Напротив него пристроился по-мещански одетый тщедушный старичок с болезненно блестящими, водянистыми глазками; его руки, державшие сложенные веером карты, слегка подрагивали. Рядом виднелся профиль другого горожанина, сосредоточенно шевелившего длинными усами, а прямо напротив себя писатель заметил ещё довольно молодого человека с худенькой шейкой и дрожащими губами на побелевшем от волнения лице.
Отойдя к стене, Достоевский с минуту внимательно следил за игрой. Как он сходу заметил, собравшиеся играли в винт; судя по их напряжённым лицам, порывистым, слегка нервным движениям, исход игры волновал каждого очень сильно. Купец беспрестанно горячился, браня напарника (которым оказался усатый мещанин) за какие-то просчёты; молодой человек то и дело медлил с ходом, неуверенно покусывая бледные губы и с отчаянием разглядывая карты, несмотря на то, что его пара, очевидно, выигрывала.
Наконец, партия завершилась. Купец, сердито отерев пот со лба, предложил сыграть ещё один роббер. Старичок, бережно собрав наваленные в кучу медяки и бумажки, отсчитал свою половину и, аккуратно засунув всё в карман, пододвинул остальное напарнику. Деловито вынырнув из-за стола, он сообщил, что на сегодня для него хватит и, распрощавшись, засеменил к выходу.
Фёдор Михайлович, уже начавший проявлять признаки нетерпения, решительно шагнул к столу и объявил, что хочет играть. Картёжники переглянулись, недоверчиво покосившись на его богатый, по последней европейской моде костюм, но возражать никто не стал. Начали определять ставки. Усатый мещанин предлагал оставить, как было, — тридцать рублей. Молодой человек горячо настаивал на том, чтобы увеличить до сорока, но горожанин упрямо не желал добавлять ни копейки. Купец, вопреки своему очевидно бойкому характеру, сидел подозрительно тихо, с неопределённым выражением прислушиваясь к спору. В конце концов, решено было остановиться на тридцати пяти рублях, и игроки полезли в карманы за деньгами. Торговец сидел, не шевелясь, с тем же странным выражением глядя перед собой, точно намереваясь приняться за малоприятное дело, но никак не в силах сообразить, с какого бока к нему лучше приступить. В конце концов, видимо, собравшись, он отвёл глаза в сторону и брякнул, не обращаясь ни к кому в отдельности:
— А я, милостивые государи, вместо денег выставляю свою лошадь.
Все, как по команде, изумлённо уставились на него. Губы молодого человека затряслись от раздражения.
— Лошадь? Да зачем нам, скажите на милость, понадобилась ваша лошадь? — воскликнул он, придерживая рукой уже выложенные на стол монеты.
Усатый мещанин, деликатно кашлянув, недоумённо поднял брови и вежливо обронил:
— Что ж, в таком случае, может быть, вы хотя бы изволите нам её показать, чтобы мы имели, так сказать, некое представление...
Нетерпеливо ёрзнув на стуле, купец сердито засопел.
— Чего там показывать? Что вы, лошади, что ли, не видывали? Хорошее животное, смирное, послушное... Во дворе стоит, к дереву привязана.
Игроки помолчали, раздумывая. Купец, несколько покоробленный такой реакцией, уже готовился было вновь раскрыть рот, как его опередил Достоевский.
— Деньги или лошадь — не всё ли равно? — раздражённо сказал он, вконец выведенный из себя бесконечными проволочками. — Давайте уже играть!
— В таком случае, — резонно заметил усатый мещанин, — можем заранее постановить, что в случае выигрыша лошадь забираете вы, а вашему напарнику достаются деньги.
— А если он окажется с ним в одной паре? — не унимался молодой человек.
Горожанин, вздохнув, развёл руками.
— Слушайте, — сердито крикнул купец. — К чему все эти сложности? Может быть, я ещё вообще не проиграю...
— А если проиграете?
— Давайте сделаем так, — проговорил Фёдор Михайлович, чувствуя, что потом будет очень жалеть о своих словах, но в данный момент будучи не в силах совладать с собственным всё разгоравшимся нетерпением. — Если я играю в паре с одним из вас, милостивые государи, и мы выигрываем, на мою долю идут мои тридцать пять рублей плюс лошадь, на вашу — оставшиеся семьдесят рублей. Если же я попадаю в пару к этому господину и мы оказываемся в проигрыше, я из своего кошелька доплачиваю лишние тридцать пять рублей и забираю эту трижды проклятую лошадь, а вы получаете свой выигрыш в рублях.
Писатель знал, что у него наверняка не найдётся с собой семидесяти рублей, но постарался не думать об этом, решив мимоходом, что, в крайнем случае, возьмёт в долг у крупье или лакея.
Против такого предложения никто не нашёлся возразить. Обменявшись согласными, слегка удивлёнными кивками, картёжники сложили деньги в центре стола. Усатый мещанин сгрёб одной рукой карты, тщательно перетасовал их и начал раскладывать. К своему облегчению, писатель оказался с ним в одной паре: самые младшие карты выпали купцу и молодому человеку. Торговец первым бросил на середину стола бубнового туза, и игра началась.
Едва пальцы Фёдора Михайловича коснулись карт, а уши наполнила непередаваемая музыка бессвязных вскриков, радостных и раздражённых восклицаний, таких щемяще знакомых мастей и цифр, писатель ощутил, словно в него вновь вливается жизнь, спеша и закручиваясь в бешеных потоках. Достоевский играл азартно, отчаянно, так, как если бы это была его последняя в жизни игра. Он почти не думал над ходами, резко, порывисто бросал карты на стол, будто боясь, что стоит ему промедлить хотя бы секунду, как это явственное, будоражащее ощущение жизни иссякнет, оставив после себя унылое послевкусие. Тем не менее, сознание писателя само припомнило всё, что было понято и отмечено им в длинной череде прошлых игр и, подстёгнутое кипучей страстью, действовало с поражающей хитростью.
Удача улыбнулась Фёдору Михайловичу: из роббера они с усатым мещанином вышли победителями. Купец, весь пунцовый от злости и напряжения, с раздражением отбросил карты. Пот градом лил с его красного лба. Молодой человек, поникнув, с тоской наблюдал, как его деньги утонули в карманах горожанина.
Когда смысл провозглашённого напарником итога достиг понимания Фёдора Михайловича, его охватила дикая, почти животная радость.
— Ну-с, — возбуждённо обратился он к торговцу, бешено сверкая разгоревшимися в пылу карточной битвы глазами. — Извольте, милостивый государь, предъявить мне мой выигрыш!
Купец, сердито засопев, поднялся, запахнул полы расстёгнутого от жары сюртука, и, выразительным жестом велев писателю следовать за собой, направился к выходу.
Улица встретила Достоевского освежающим прохладным ветерком, слегка пошевелившим его густые волосы на голове и лице. Пройдя вслед за торговцем с десяток шагов, писатель замер, как вкопанный. Прямо перед ним к высокому стройному клёну с ветвящейся верхушкой действительно была привязана за конец повода лошадка: старая, худая, облезлая рыжевато-игреневая клячонка с жидкой копной полинявшей гривы. Почувствовав приближение хозяина, животное доверчиво повернуло голову и глянуло на подходивших слезящимися умными глазами.
Достоевский ощутил, как внутри стремительно наворачивается бесконтрольная ярость.
— Да вы, любезный, в своём ли уме? — с трудом сдерживая себя, раздражённо проскрежетал он в широкую спину купца, отвязывавшего поводья. — Этой кляче жить осталось — без году неделя, за неё никто и двадцати рублей не даст!
Торговец, покряхтывая от натуги, старательно развязывал запутанный узел.
— Слышите вы меня или нет? — закричал, окончательно потеряв терпение, писатель. — Давайте мне мои тридцать пять рублей и убирайтесь к чёрту со своей кобылой!
Торговец, наконец справившись с узлом, повернулся к бывшему сопернику.
— Уговор дороже денег, сударь, — хмуро сказал он, подавая Фёдору Михайловичу конец повода. — И не кобыла это вовсе, а мерин.
— Какая, к чёрту, разница? — свирепо крикнул Достоевский, тряхнув объёмной бородой. — Не нужна мне твоя лошадь, пропади она пропадом! Знал бы сразу — послал бы тебя, мошенника, куда подальше вместе со всем твоим проклятым товаром!
При виде злобно сверкающих глаз и вздувшихся желваков на побледневшем от ярости лице собеседника купец несколько оробел, побоявшись, что тот сейчас, того и гляди, кинется на него с кулаками, несмотря на всю свою голубую кровь, а потому торопливо сунул ему в руки поводья и, пробормотав какие-то слова, спешно ретировался к ближайшим деревьям.
Писатель, инстинктивно сжав пальцами добротный шершавый ремень, остался стоять, ещё с минуту с бессмысленной яростью пронзая глазами то место, где мгновение назад исчез торговец. Придя, наконец, в себя, он с чувством сплюнул, ненавистно поглядел на лошадь и, гневно выругавшись, с досадой потянул поводья, направившись в сторону гостиницы.
Всё внутри Фёдора Михайловича клокотало от возмущения.
— Вот ведь мерзавец! — с досадой распалялся он, обращаясь не то к самому себе, не то к плетущейся усталой иноходью лошадёнке. — Это ведь надо додуматься — всучить за честный выигрыш такую паршивую клячу! И что, скажи на милость, мне с тобой делать? Такую не то, что продать — даром никто не возьмёт! Зарезать разве что? Да тут и мяса-то почти нет!
— Идиот! — воскликнула вдруг лошадь на человеческом языке.
Писатель замер, изумлённо выпучив глаза. «Почудилось что ли? — молнией мелькнуло в мозгу». Он встряхнул головой, пристально вглядевшись в вытянутую понурую лошадиную морду с больными старческими глазами под полуопущенными веками. На миг перед взором всё как будто и в самом деле поплыло, и Достоевский уже успел было решить, что незаметно вздремнул на ходу, как тот же самый резкий, немного хрипящий голос выдернул его к реальности.
— Чего смотришь-то? Идиот и есть, — вновь заговорил мерин и вдруг, повернув голову, глянул прямо в глаза писателю, заставив того невольно отпрянуть, настолько человеческим показался ему этот взгляд.
— Кто ты? — вымолвил, наконец, Фёдор Михайлович, кое-как справившись с волнением.
— Сам что ли не видишь? Лошадь, — резонно ответил мерин, вновь отворачивая голову в сторону. — Твой сегодняшний выигрыш в винт.
Писатель метнул на животное злобный взгляд.
— Не напоминай мне об этой проклятой игре! — свирепо бросил он, вновь приходя в гневное возбуждение.
— Как скажешь, — не стала спорить лошадь, слегка качнув рыжеватой гривой, и, немного погодя, добавила. — А всё-таки это было большим преступлением — вновь садиться за карты после столь клятвенного обещания навсегда порвать со всякими азартными играми. А за каждым преступлением, как известно, следует наказание...
— Если ты сейчас же не замолчишь, клянусь, я сверну тебе голову, даже не дожидаясь прихода в гостиницу! — яростно выкрикнул Достоевский, сильнее стискивая поводья, словно представляя на их месте шею пресловутой клячи.
— Но ведь я всего лишь хотел сказать, что такая неудача с выигрышем была предопределена! Меня-то ты можешь не слушать, но себе ведь не солжёшь! Тот, кто лжёт самому себе, доходит до того, что уж никакой правды ни в себе, ни вокруг не видит, а стало быть, перестаёт уважать и себя, и других, потому и любовь теряет, а чтобы, не имея любви, хоть чем-то себя развлечь...
— Постой, — резко прервал его Фёдор Михайлович, словно осенённый неожиданной мыслью. Он уже заметно успокоился, но всё ещё ощущал себя не вполне отчётливо. — Я теперь, кажется, начинаю понимать. Опять моя проклятая болезнь сыграла со мной злую шутку. В последние годы она что-то всё больше обостряется. Сначала были чьи-то посторонние мысли, потом шорохи, голоса, теперь вот уже лошадь разговаривает моими же словами... Просто представить страшно, что будет дальше... Но ничего, это всё ерунда. Насчёт наказания, это ты правильно сказал. Не пошёл бы я в этот чёртов игорный дом, может быть, и не было бы ничего, а как отпустишь себя, потеряешь контроль, поддашься искушению, так эта чертовщина и вылезает... И всё мои проклятые эмоции! Будь моя воля — вырвал бы их из себя с корнями! Глядишь — и счастье бы, наконец, пришло.
— А счастье-то ведь не от покоя приходит, а через страдания... — вновь негромко подала голос лошадь, но Достоевский раздражённо замахал руками.
— Знаю, знаю, — торопливо пробормотал он, досадливо морщась. — Ты сейчас начнёшь со мной моими же цитатами спорить, я тебя понимаю... Только на кой чёрт мне с тобой разговаривать? Ты — и есть я, только сидишь в башке этой скотины.
— Ну, знаешь ли... Я, может быть, помогаю тебе в глубины души заглянуть, раскрываю перед тобой, так сказать, ту самую книжицу, где вся жизнь человеческая как по пальцам разложена, а ты меня и слушать не хочешь...
— Прошу прощения, сударь... Сударь! Вы слышите меня? — донёсся как сквозь сон до ушей Достоевского незнакомый мужской голос.
В то же мгновение писатель ощутил чьё-то осторожное прикосновение и... резко распахнул глаза. Он стоял на том же самом месте, где впервые услыхал своего странного собеседника, несмотря на то, что с того момента уже успел пройти по парку некоторое расстояние. Рядом оказался неизвестный господин с полным обеспокоенным лицом, взволнованно указывавший куда-то в сторону.
— Это, случайно, не ваша лошадь? — вежливо поинтересовался он, кивая на уже известную читателю клячу, бездумно блудившую неподалёку, тыкаясь мордой в шершавые древесные стволы.
Фёдор Михайлович, растерянно хлопая глазами, машинально обратил на неё взгляд. Какое-то время он, медленно приходя в себя от произошедшего, глупо пялился на коричневатую спину животного, его низко опущенную голову с по-лошадиному изогнутой шеей и чуть покачивающийся длинный хвост. Внезапно писатель почувствовал острый приступ злобы.
— К чёрту лошадь! — яростно крикнул он, побелев от гнева и, не обращая внимания на попятившегося от неожиданности господина, который пытался что-то возразить, в последний раз окинул мерина неприязненным взглядом, после чего развернулся и быстро зашагал в сторону гостиницы.
Голова Достоевского гудела от переизбытка эмоций, мысли кипели, мешаясь и путаясь в разгорячённом мозгу, но одна новая идея, застилая собой всё остальное, бешено гнала его вперёд, к небольшому чистенькому гостиничному номеру, где в самом углу стоял его рабочий стол из полированного дерева с пером, чернильницей и разбросанными в беспорядке исписанными листками бумаги.