Похороны г-на Беляева

 Во всей стране, вероятно, не собралось сегодня столько народу, сколько пришло на Яблоково кладбище. Хоронили некоего господина Беляева, уважаемого в народе человека.

Чем господин Беляев жил и где работал, увы, никто из присутствующих не знал, да и не особо интересовался, знавали только разве, что господин Беляев был крайне скуп и скрытен. Незыблемой глыбой рассекал он торговые ряды, весь в чёрном, хмурый, с кустистыми бровями и косматой бородой. Бывало, подойдёт он к лавочке, да начнёт так торговаться, что бедному продавцу хоть стой, хоть падай - товар так и придётся отдавать за бесценок. Лавочки же, продающие спирт и сахар, порой даже закрывались на время, когда узнавали кто пожаловал на рынок.
   Как умер достопочтенный, так и не было известно - кто-то считал что сам ушел, годов тому немало было, кто-то говорил, мол, водки перепил, знающие же люди "по секрету" шептали, мол, сам убился, да жена его из петли сняла тайком, чтобы похоронить по-христиански можно было.

Не смотря на слухи, все же отпевание прошло как надо, кто-то даже прослезился тайком.
   На кладбище гроб несло семеро мужиков - все добровольцы. За гробом, причитая да постанывая, шла тётка, толстая, как перезрелая груша, а за ней, молчаливою тенью, шла жена господина Беляева. Народ же всякий, кто шествие встречал, тут же дела свои бросал да присоединялся: шутка ли, такое событие! Так шли до самых кладбищенских ворот, кто-то молча, кто-то прилежно завывая, остальные же - тихо переговаривались. Закрывала сие действо праздная молодёжь, имеющая наглость даже на таком мероприятии шутить да смеяться.

Гроб же, однако, в могилу возлагали молча, в какой-то мере даже торжественно, если бы не громкие шмыганья носом той самой грушевидной особы, что всю дорогу громко стенала.

Наконец, были произнесены все слова, все горсти земли были брошены, тело закопано и пришло время поминок.

Поминали усопшего в большой столовой, кто-то озаботился тем, чтобы сдвинуть столы, наготовить еды и создать, как говорится, нужную атмосферу.
Народа набилось, однако, тьма — гораздо больше того, что могла вместить в себя рядовая сельская столовая. Люди, однако, не ушли. Кто-то остался стоять, кучкуясь небольшими группами вдоль стен и по углам, кто-то, помоложе, забрался на подоконники... Сидели и на полу, и на ступенях, а народ все прибывал.

Жена господина Беляева, вернее сказать, уже вдова, сиротливо жалась на краю лавочки вместе с незнакомыми ей довольно громкими молодыми людьми и такой же громкой, но в добавок еще и мокрой от слез и пота теткой Грушей.
В столовой стоял шум, казалось, он достигал потолка, проникал через щели на улицу — настолько было громко. Но в один момент все замолчали — принесли кутьи да водки.
    Водка была отменная, другой, впрочем, у Беляевых не водилось.
Как водится, первой слово взяла тетка Груша. Водилось так, однако, только здесь, да и традицию эту ввела она сама, и перечить ей никто не мог. Говорила тетка долго, с чувством, то всхлипывая, то срываясь на вой. Называла покойного то Прохором, то Федором, а под конец так расчувствовалась, что, фразу не договорив, опрокинула в себя сначала свою рюмку, а следом, не закусывая, рюмку вдовы.
 
   То был знак: каждый к своей рюмке тут же потянулся, да с таким энтузиазмом, будто не на поминках вовсе, а на свадьбе у любимых родственничков.
   Несколько раз несчастная вдова порывалась хоть слово в память о муже сказать,  да всё не давали ей. То песней застольной прервут, то соседка возомнила вдруг себя поэтессой, да давай то стихи, то частушки читать. Уж пять часов кряду прошло, а гостей меньше не становилось. Водка кончилась — мужики своей принесли, да давай разливать, кутью да блины с киселём все съели — женщины уже картошки да супов из дому тащат, да сами зорко глядят, как бы без них мужики всю водку не выхлебали.
Солнце уж стало деревья задевать, а они все сидят, кто помладше — баян принесли да похабные песни девицам поют, тетки с мужьями танцуют да трогают неположено где, от столов — громкий смех, кто-то притащил карты да режется в дурака теперь, да не просто так — на целую свинью с поросятами.
    Одна лишь вдова ни жива ни мертва стоит у окна — руки её дрожат, плечи скорбно опущены, а взгляд... Будто лань подстрелили, будто не осталось у неё ничего в этом мире, словно смерть не за ним, за ней пришла и не будет больше весны и цветов — только вечная скорбь и вечная тоска.
   Не нашлось ей места в этом празднике жизни — из-за стола, за которым сидела, выперли, говорят, мол, будь добра, водочки принеси. Пока вдова за водкой к соседнему столу ходила, её место уже и занял кто-то.
Люди все незнакомые, дикие, бог мой, как мечтала она сейчас, чтобы не было этого всего, чтобы оказаться вновь в Петербурге, среди друзей и семьи, чтобы муж рядом, чтобы не пришлось в село ехать с ним, за унаследованным от его матушки домом ухаживать... Вот бы... Вот бы...

   С грохотом сломался вдруг стол под весом кучи пьяных, дерущихся тел, зазвенели тарелки, закричали в то ли притворном, то ли настоящем ужасе женщины, и не выдержала вдруг вдова — кинулась прочь из столовой через село, куда-то к реке, через церковь, через кладбище к новому кресту да могиле...

«Ничего, — пробормотала себе под нос еле соображающая Груша. — Главное, чтобы через 9 дней живая вернулась».
Сказала это и отрубилась.