Дикарь

АЛЕКСЕЙ ЖАК

Д И К А Р Ь

(Роман)



























АННОТАЦИЯ:    

   Не состоявшийся писатель-неудачник Сергей Дикарев, пьяница и балагур, распыливший года по пустякам, разбивший жизнь на эпизодические осколки, взамен записывает фантазии собственного сочинения, подменяя окружающую действительность, порой мрачную и тусклую, а иногда кровавую, живописной картиной мира. Встреченные на пути женщины, любовь, чувства преданности, нежности, созданные путаным воображением образы, - все перемешивается в сознании человека, отстраненно смотрящего на реальную жизнь остальных людей, как на выдуманные истории.
 


ЧАСТЬ 1. Проба пера. Зоя.


… The writer does not read publicly an unfinished draught copy; the savage does not say the words designating things mysterious, it is doubtful to it adjusted …
Nabokov "Despair"

 «…писатель не читает во всеуслышание                неоконченного черновика, дикарь не произносит слов, обозначающих вещи таинственные, сомнительно к нему настроенные…»
В. Набоков «Отчаяние»
               

 1. Roses with thorns. Розы с шипами.

   They have got acquainted casually, but this meeting was not such accident. They searched everyone. Perhaps, there will be no it, she would find another and on the contrary he would meet another, there will be no it. Very much can be. But the case has reduced them. And further everyone has made from its part everything that acquaintance has outgrown in attachment. They did not speak about feeling. It was their silent mutual agreement.
   In a city where she lived, in a resort corner of the earth as in any resort at the height of summer the carnival - a carnival of colors reigned, natural paints, light, elegant people, nothing anxious and taking life easily. Dresses of all colors and shades as it is necessary on a carnival, dazzled on beaches which were stretched by an infinite strip of whitish sand along the rolling rustling hills hissing on hot stones, and also on approaches to beaches - in the hilly sandy folds covered with fur-tree needles, in prickly thickets of bushes, in very tall pine wood.
    Red, green, violet, yellow, snow-white fabrics, dark blue, crimson, lilac, gold, a combination of colors; slippers, bedroom-slippers, hats, caps with a peak; straw features, bikini, terry towels, beach handbags - ripples in eyes.
  Man dug in hot sand, over hot and jumps and sand fall from him like a water stream. He runs and with running start flops in water, lifting a cloud of splashes. And the naked girl with the rubber goose, irrigated from head to foot its fountain, all in drops, turns away, without falling nearly, and is blocked by a hand as though water is hot and can scald. And the dark blue seagull flies by in the distance, the sharp lowered wing dissecting air. Young men play volleyball a white ball, and a ball, falling in sand, is lost track. The girl carefully tries water, and its varnish the casting foot plunges into foam on an ankle and turns green.
   Then the carnival by the evening passed in a city, and on streets procession at which did not exist neither heads, nor a tail, - it as circulation, became isolated in a ring rushed. Paints slightly turned pale, evening dresses prevailed: lilac, beige and olive, silvery. Purple of a decline have faded, and like a salute volley street illumination flashed.
   People here shared to two signs: on the visitors having a rest, and on aboriginals where those who has arrived for a long time joined also, lived constantly and worked in a city, built your life more or less comfortable.
   He was among visitors, only has arrived not to have a rest - in business trip. He lived in hotel but as any cheerful person was weighed upon the loneliness and did not love the hotel room, avoided to remain there in the evenings, left all the same where. Often dropped into restaurants he also looked after, as was able, for women.
   It did not say about him ‘a beauty’, but all the same something was pleasant to women in him, of it was convinced time and again. Probably, it was congenital gentlemanliness - with the woman he was underlined polite, attentive. Because of natural shyness in a youth he shunned girls, was not able to pay compliments, look after, to conduct conversation tete-a-tete, and therefore has been compelled to write down in a writing-book variant of the acquaintances obtained from all possible sources. Diligently he wrote down them and learnt by heart. 
   She lived here for a long time, years ten, can more, has arrived from village, was learnt on the dressmaker and worked now in studio. For those years that she has spent here, she has learnt not to notice fun having a rest, has got gradually used to a rough carnival celebration which did not cease in a summer time minutes. 
   And at night when shouts of the walking about companies sounded, recorder music was necessary to sleep under a pillow.
   She had a room in two-room apartment of the house rented by association of workers of a life under a hostel. After work she came here, every day did tidy up a room: wiped a dust, vacuumed an oriental carpet. She sat down in a deep armchair and sadly threw the possession, without knowing than to be engaged where to get to from melancholy rising by the evening.
   Summer - that time which attracts changes, fireworks of feelings and new novels. Him occurrence in her life did not promise her anything in the future, absolutely anything. And, however, she has let him in it, also started up daily. He promised nothing, did not ask. She in the answer also demanded nothing. They had strange relations which, however, suited both.
   The sun seldom looked in a window turned on the north. It filled in all streets with bright celebratory light, both a grass, and trees, and asphalt which burnt underfoot. She liked to look in an open window, sitting on a frame, while he lain on a bed. What about she thought? What wanted to see behind a window in this chaos and the turmoil, alien to it? He was on this party of the world.
   And there, below, in the opened wide chasm which has absorbed the world of people, cars and buildings, between green squares of plantings something moved live, reminding swarm, ant turmoil. The city groaned, set fire August. Two squeaking ferries did not cope with transportations, became angry, let out soot, strewing heads of passengers ashes, as in revenge for the old age. And those which have sweated, tired of a crush, directed looks on a thin strip of violently overgrown plait, from the opposite which invisible party the desired beach was stretched.
   Overcoming wide, but quiet now the channel, a counter populous stream, danger break to pieces about which is quite probable if not to adhere to right-hand movement, - a necessary condition of achievement of the general purpose. At last, walk on shady avenues of a pine forest, as an award for the torments, the inconvenient sandy hills full of sand of a slipper, and here it - the sea.
   By the evening splashed in a muddy liquid of saltish smack, on shoal to which does not have the end, it is pleasant to appear under cool protection of squares, observing of sliding fragile boats with a tiny sail. The rope for management is in hands of the child, which dreaming to appear this minute not in the silent channel, and at Open Ocean.
   It is possible to plunge into vortex of entertainments, as in a whirlpool, or at least slightly to wet a head and to come up. That is not simple. The temptation is great. The heated sun burns down a head. Around, where do not look, - a holiday, and any wild celebration. It reigns everywhere: at restaurants, beer, cafe, in streets, on the areas, at fountains, on benches along park sculpturing’s.
   … Weak knock at a door. There is just from a rain he shy, wet, in the doorway. From his curtailed umbrella a thin stream in the beginning flows, then water drips. In tired, apparently, eyes - a mute question: it is possible, is not present?
- Pass.
   Each time when he here so knocks on its door, she shudders, she lost, fusses, without knowing for what to seize first of all. He, when is opened a door, costs perplexed how the gatecrasher, always thus, wondering, will let in or not this time? Was afraid that is not present, but, it appeared, in vain. Therefore knock turned out weak, irresolute as knock, beforehand understanding that thereby will disturb rest of owners.
- Pass, - she in a red jacket, on a neck the black satiny scarf tied by a cowboy's tie, as always she is outwardly quiet, but in eyes - a ray. To her very much there is this scarf which has added not home-style the bright dress.
    He is going to say a compliment, but immediately stops short, after all this bright accessory - a death symbol, a mourning detail of clothes, instead of its ornament. Her much ill father had laid to the death in village hospital, which she visited occasionally during week-end. He with alarm has thought the death of the father somehow will affect their mutual relations?
- I already know, - he has told. - Came some times. The neighbor has told.
- To me have transferred. Pass. Undress.
   She always told these «pass, undress», as something obligatory at an input. Perhaps these words replaced to it others: «I’m very glad to see you», «I so waited for you», «It is good that you have come».
    He has hung up a wet jacket on the double hook nailed to the door panel. How many time he has made this ceremony meaning the beginning of their meeting! After that double click of the lock notified on disappearance of an external world and everything connected with this world - persuasive, annoying, and harmful and not having something in common with silence and rest here, inside. His doubts instantly dissipated. And she hardly, only he removed and cleaned the outer clothing, calmed down, and the confidence a warm, joyful wave overflowed her from consciousness that here he has come and, having undressed, now will not soon leave. Will be with her long-long, so much, how many to her will suffice to muffle that melancholy and to fill in the life emptiness with a part not imaginary happiness.
- Where to put an umbrella?
- Open, and here.
- From it flows.
- Anything, I will wipe.
   They spoke, but as though did not notice each other - so, to someone to the stranger addressed (can be, to the intermediary?) And conversation from it turned out crumpled, squeezed of, inconsistent. He marked time, awkward – ‘a valenok’(a shy boy), not the person - did not know where to stick opened and from that enormous, taking it is too much places, umbrella; where it is better to push the removed boots; where, after everything to pass and sit down. His coward was transferred to her, she fussy ran on a room, cleaning superfluous things: any rags, rags of a matter, a pattern; simultaneously included an electric teapot in the socket which was occupied already with a refrigerator plug and which should be taken out for a while. Ringed ware in a niche of the wall adapted under buffet, drawn by a playful fabric with white florets. Such occurred regularly. Simply repeated and repeated, and anything it was impossible to do with it. Both of them needed time to come to the senses, feel unchained, as in ordinary life.
   It seemed to him that today she a bit unusual, not such, as always, vivacity, has blossomed even, whether became more beautiful that. However such thought was blasphemous, change in her all the same has occurred, and to the best. To her so there was this black atlas with peas against a scarlet woolen jacket. And this flush got, obviously, for a week of stay on rural air.
   He admired it, sitting on a chair in the ordinary pose - in Turkish. He has noticed on her finger also a gold ringlet with a pattern of which was not earlier when she has sat down by a table and has extended hands, smoothing a cloth.
   He sat, as the idol, and did not know, with what to begin. «What an awkward situation! I don’t know what about to speak? » He thought. He has inspected, probably, in thousand time a room: old wall-paper, a book shelf with moving glass, small wardrobe, an armchair and the TV, a bedside table, a shaky ottoman - her bed, their bed …
   She patiently waited, something concealed in itself, and he could not guess in any way: what? At last, something close to true has dawned upon it: she waited, she is dressed up, and it is all - for him. «Look at me, what a beautiful I am! - As though she constrained shout inside. - Hands in gold. How do you like that! Am I attractive, despite mourning? Estimate, notice my diligence. I so waited for this meeting so dreamt of it and is glad that we again together. You look at me and if you will tell nothing, not terribly, I have enough that you nearby, with me».
   He has foolishly kept silent, and anything, as if on purpose, has not told about her appearance, about her dress. He has considered that it will look artificial; he preferred naturalness in the relations, a natural course of events. Instead he has told about the flowers standing on a table in cheap, with carved drawing to a vase: «Flowers fade».
   Natural flowers constantly stood at it. She loved fresh flowers, bought them, when the old plants withered. He has presented to her flowers only once are there were roses with the thorns any very long and sharp. Since then has passed a lot of time, the whole eternity.
- Yes, begin, - she has sadly told. She sat and looked opposite to herself in a wall at the Siskin’s reproduction representing light spring wood with the tumbled down trunk.
- You where look? - He has asked. He often reminded of hers sudden derivations, deduced the remarks from contemplate silence, from wanderings far from the validity.
   She believed that he becomes angry because of hers strangeness, and always she hastened to calm:
- No, no. Anywhere, I do not look anywhere.
- I have noticed, again about something have reflected.
- I do not think, - she has inclined on one side a head - hers usual movement which he has acquired on all life, as something having great value. - We will drink tea?
    She began to set the table, rattling saucers, cups, has put small baskets with a crimson syrup, cut chunks a piece of white house cottage cheese. The teapot has begun to boil: the lid jumped up, from a nose brought down a smoke.
- Cottage cheese! - He was delighted and has laughed.
- Eat, and that will be late, - she has told, smiling.
   That them so has amused, they knew only one. It was on one tea party, for any holiday (what? - Nobody remembered). He has refused cottage cheese - was full. He has told that will try then, and for the morning when has asked, there was all is eaten. He has forgotten absolutely about this case, and she, it is necessary, remembered.
- How, it is tasty?
- O-very.
   After tea she has cleaned ware, has wiped filtered of a porcelain teapot a puddle, has shaken from a cloth. He has changed on an ottoman, therefrom watched hers again slow, uncertain movements, has extended feet to the heated reflector warming a room, more truly, that corner at an ottoman where stood.
   There was already late autumn, and carnival processions more disturbed than nobody at night. The beach has become empty for a long time, there was now cold, the penetrating wind walked on deserted sand, waves the enraged shaft attacked coast and beat, tormented him indifferent to revelry of elements, fallen asleep in the middle of peals of thunder.

   Они познакомились случайно, но встреча эта не была такой уж случайностью. Они искали, каждый в отдельности. Может быть, не будь его, она нашла бы другого, и наоборот он встретил бы другую, не будь ее. Очень может быть. Но случай свел именно их. А дальше каждый сделал со своей стороны все, чтобы знакомство переросло в привязанность. О чувстве они не говорили. Это было их молчаливое обоюдное соглашение.
   В городе, где жила она, в курортном уголке земли, как в любом курорте в разгар лета царствовал карнавал – карнавал цветов, природных красок, света, нарядных людей, ничем не озабоченных и благодушествующих. Наряды всех цветов и оттенков, как положено на карнавале, пестрели на пляжах, которые протянулись бесконечной полосой белесого песка вдоль накатывающих шуршащих горок, шипящих на горячих камешках. А также на подступах к пляжам – в холмистых песчаных складках, усыпанных еловыми иглами, в колючих зарослях кустарников, в высоченном сосновом лесу.
    Красные, зеленные, фиолетовые, желтые, белоснежные ткани. Синие, малиновые, сиреневые, золотые, комбинация цветов. Тапочки, шлепанцы, шляпки, кепки с козырьком. Соломенные штучки, бикини, махровые полотенца, пляжные сумочки. Рябь в глазах.
  Закопавшийся в жаркий песок и задымившийся мужчина вскакивает, и песок  сыпется с него водным потоком. Он бежит и с разбегу плюхается в воду, поднимая тучу брызг. И голенькая девочка с резиновым гусем, орошенная с головы до ног его фонтаном, вся в каплях, отворачивается, чуть не падая, и загораживается рукой, как будто вода горяча и может ошпарить. И синяя чайка пролетает вдали, острым опущенным крылом рассекая воздух. Молодые люди играют в волейбол белым мячом, и мяч, падая в песок, теряется из виду. Девушка осторожно пробует воду, и ее лаком отливающая нога погружается в пену по щиколотку и зеленеет.
   Затем карнавал к вечеру переходил в город, и по улицам неслось шествие, у которого не существовало ни главы, ни хвоста, - оно, как круговорот, замыкалось в кольцо. Краски слегка бледнели, преобладали вечерние туалеты: лиловые, бежевые, оливковые, серебристые. Блек пурпур заката, и подобно залпу салюта вспыхивала уличная иллюминация.
   Люди здесь делились по двум признакам: на приезжих, отдыхающих, и на коренных жителей, куда включались также те, кто приехал давно, осел, обстроился более-менее, проживал постоянно и работал в городе.
   Он относился к числу приезжих, только приехал не отдыхать – в командировку. Жил в гостинице, но как любой жизнерадостный человек тяготился своим одиночеством и не любил своего гостиничного номера, избегал оставаться там по вечерам, уходил все равно куда. Часто сиживал в ресторанах и ухаживал, как умел, за женщинами.
   Он не отличался красотой, но женщинам все-таки что-то нравилось в нем, в этом убеждался не раз. Возможно, это было врожденное джентльменство – с женщиной был подчеркнуто вежлив, внимателен.  Из-за природной застенчивости в юности он дичился девушек, не умел говорить комплименты, ухаживать, вести беседу тет-а-тет, поэтому был вынужден в тетрадку записывать варианты   знакомств, почерпнутых из всех возможных источников. Прилежно записывал их и учил наизусть. 
   Она жила здесь давно, лет десять, может больше, приехала из деревни, выучилась на портниху и работала теперь в ателье. За те годы, что провела тут, научилась не замечать веселья отдыхающих, попривыкла к бурному карнавальному торжеству, которое не утихало в летнюю пору ни минуты. 
   А ночью, когда звучали крики разгуливающих компаний, магнитофонная музыка, спать приходилось под подушкой.
   У нее была комната в двухкомнатной квартире дома, арендуемого объединением работников быта под общежитие. После работы она приходила сюда, каждый день делала приборку: вытирала пыль, пылесосила палас. Садилась в глубокое кресло и грустно окидывала свои владения, не зная чем заняться, куда деться от подступавшей к вечеру тоски.
   Лето – то время, которое влечет перемены, фейерверк чувств и новые романы. Появление его в ее жизни не сулило ей ничего в будущем. Совершенно ничего. И, однако, она впустила его. И пускала ежедневно. Он ничего не обещал, не просил. Она в ответ также ничего не требовала. У них сложились странные отношения, которые, однако, устраивали обоих.
   Солнце редко заглядывало в окно, повернутое на север. Оно заливало всю улицу ярким праздничным светом. И траву, и деревья, и асфальт, который горел под ногами. Она любила глядеть в открытое окно, сидя на раме, пока он полулежал на кровати. О чем она думала? Что хотела увидеть за окном в этом хаосе и сумятице, чуждом ему? Он же находился по эту сторону мира.
   А там, внизу, в разверзшейся бездне, поглотившей мир людей, машин, зданий, между зеленными квадратами насаждений двигалось нечто живое, напоминающее копошение, муравьиную сутолоку. Город стонал, подожженный августом. Два поскрипывающих парома не справлялись с перевозками, сердились, выпускали копоть, посыпая головы пассажиров гарью, как-бы в отместку за свою старость. А те, вспотевшие, уставшие от давки, устремляли взоры на тонкую полосу буйно заросшей косы, с противоположной невидимой стороны которой раскинулся желанный пляж.
   Преодоление широкого, но спокойного теперь канала, встречного многолюдного потока, опасность расшибиться о который вполне вероятна, если не придерживаться правостороннего движения, - необходимое условие достижения всеобщей цели. Наконец, прогулка по тенистым аллеям соснового бора, как награда за муки, неудобные песчаные холмы, полные песка тапочки, и вот оно – море.
   К вечеру, наплескавшись в мутной жидкости солоноватого привкуса, на мелководье, которому нет конца, приятно оказаться под прохладной защитой скверов, наблюдая за скольжением утлых лодочек с крохотным парусом. Веревка для управления которым в руках ребенка, мечтающего оказаться в эту минуту не в тихом канале, а в открытом океане.
   Можно окунуться в водоворот развлечений, как в омут. Или хотя бы слегка намочить голову и вынырнуть. Что не просто. Соблазн велик. Раскаленное солнце жжёт голову. Кругом, куда не глянь, - праздник, какое-то дикое торжество. Оно царит везде: в ресторанах, пивных, кафе, на улицах, на площадях, у фонтанов, на скамейках вдоль парковых ваяний.
   …Слабый стук в дверь. В дверях он, робкий, мокрый. Только с дождя. С его свернутого зонта тоненькой струйкой вначале течет, затем капает вода. В усталых, как кажется, глазах – немой вопрос: можно, нет?
- Проходи.
   Каждый раз, когда он вот так стучит в ее дверь, она вздрагивает, теряется, суетится, не зная за что схватиться в первую очередь. Он же, когда отворяется дверь, стоит растерянно, как незваный гость, всегда при этом, спрашивая себя, впустит или нет на этот раз? Боялся, что нет, но, оказывалось, напрасно. Поэтому и стук получался слабым, нерешительным, как стучат, наперед сознавая, что тем самым потревожат покой хозяев.
- Проходи, - она в красной кофте, на шее черный атласный платок, повязанный ковбойским галстуком, как всегда внешне спокойна, но в глазах – лучик. Ей очень идет этот платок, дополнивший не по-домашнему яркий наряд.
    Он готовится произнести комплимент, но тотчас осекается, ведь этот яркий аксессуар – символ смерти, траурная деталь одежды, а не ее украшение. Умер ее отец, много болевший и лежавший до своей смерти в больнице в деревне, в которую она наведывалась изредка в выходные. Он с тревогой подумал, как-то скажется смерть отца на их взаимоотношениях?
- Я уже знаю, - сказал он.- Приходил несколько раз. Соседка сказала.
- Мне передали. Проходи, раздевайся.
   Она всегда говорила эти свои «проходи, раздевайся», как что-то обязательное при входе. Может, эти слова заменяли ей другие – «я очень рада тебя видеть», «я так ждала тебя», «хорошо, что ты пришел».
    Он повесил мокрую куртку на двойной крючок, приколоченный к дверной панели. Сколько раз совершил он этот обряд, означающий начало их встречи! Вслед за тем двойной щелчок замка оповещал об исчезновении внешнего мира и всего, связанного с этим миром – навязчивого, надоедливого, приставучего, зловредного и не имеющего ничего общего с тишиной и покоем здесь, внутри. Его сомнения моментально рассеивались. А она, едва лишь он снимал и убирал свою верхнюю одежду, успокаивалась, и уверенность теплой, радостной волной захлестывала ее от сознания, что вот он пришел и, раздевшись, теперь не скоро уйдет. Будет с ней долго-долго, столько, сколько ей хватит, чтобы заглушить ту тоску и заполнить в своей жизни пустоту частичкой не мнимого счастья.
- Куда положить зонт?
- Раскрой, и сюда.
- С него течет.
- Ничего, я вытру.
   Они говорили, но как будто не замечали друг друга – так, к кому-то постороннему обращались (может быть, к посреднику?), и разговор от этого получался скомканный, жеванный, несвязный. Он топтался на месте, неловкий – валенок, не человек – не знал, куда приткнуть раскрытый и от того громадный, занимающий слишком много места, зонт; куда лучше запихнуть снятые ботинки; куда, после всего, пройти и сесть. Ей передавалась его несмелость, она суетливо бегала по комнате, убирая лишние вещи: какие-то тряпки, лоскутки материи, выкройки; одновременно включала электрический чайник в розетку, которую уже занимал штепсель холодильника, и который приходилось вынуть на время. Звенела посудой в нише стены, приспособленной под буфет, задергивающийся игривой тканью с беленькими цветочками. Такое происходило регулярно. Просто повторялось и повторялось, и с этим ничего поделать было нельзя. Им обоим требовалось время, чтобы прийти в себя, почувствовать себя раскованными, как в обыденной жизни.
   Ему показалось, что сегодня она немного необычная, не такая, как всегда, живее, расцвела даже, стала красивее что ли. Сколь ни кощунственна была такая мысль, перемена в ней все-таки произошла, и к лучшему. Ей так шел этот черный атлас с горошком на фоне алой шерстяной кофточки. И этот румянец, приобретенный, очевидно, за неделю пребывания на деревенском воздухе.
   Он любовался ею, сидя на стуле в своей обыкновенной позе – по-турецки. Он заметил на ее пальце также золотое колечко с узором, которого раньше не было, когда она подсела к столу и вытянула руки, приглаживая скатерть.
   Он сидел, как истукан, и не знал, с чего начать. «Глупое положение. О чем говорить? С чего начать?» думал он. Оглядел, наверное, в тысячный раз комнату: старые обои, книжная полка с движущимся стеклом, сервантик, кресло и телевизор, тумбочка, шаткая тахта – ее кровать, их кровать…
   Она терпеливо выжидала, что-то таила в себе, а он никак не мог догадаться: что? Наконец, что-то близкое к истине осенило его: она ждала, она наряжена, это все – для него. «Посмотри, какая я красивая! – как будто сдерживала она крик в себе.- Руки в золоте. Несмотря на траур, какая я привлекательная. Оцени, заметь же мои старания. Я так ждала этой встречи, так мечтала о ней и рада, что мы опять вместе. Ты смотришь на меня, и если ничего не скажешь, не страшно, мне достаточно, что ты рядом, со мной».
   Он по-дурацки промолчал, и ничего, как нарочно, не сказал о ее внешности, о ее наряде. Он посчитал, что это будет выглядеть искусственным, он предпочитал естественность в отношениях, естественный ход событий. Вместо этого он сказал о цветах, стоящих на столе в дешевой, с резным рисунком вазе: «Цветы вянут».
   У нее постоянно стоял хоть один живой цветок. Она любила свежие цветы, покупала, когда вяли старые. Он подарил ей цветы лишь однажды – это были розы с шипами, какими-то уж очень длинными и острыми. С тех пор прошло много времени. Целая вечность.
- Да, начинают, - грустно сказала она. Она сидела и смотрела напротив себя в стену на репродукцию Шишкина, изображавшую светлый весенний  лес с поваленным стволом.
- Ты куда смотришь? – спросил он. Он часто напоминал ей о ее внезапных отвлечениях, выводил своими замечаниями из созерцательного молчания, из блужданий далеко от действительности.
   Она полагала, что он сердится из-за ее странности, и всегда спешила успокоить:
- Нет, нет. Никуда, никуда не смотрю.
- Я заметил, опять о чем-то задумалась.
- Не думаю, - она наклонила набок голову – ее обычное движение, которое он усвоил на всю жизнь, как нечто имеющее великую ценность.- Будем пить чай?
    Она стала накрывать на стол, гремя блюдцами, чашечками, поставила корзиночки с малиновым сиропом, нарезала ломтями кусок белого домашнего творога. Чайник закипел: крышечка подскакивала, из носика валил дым.
- Творог! – обрадовался он и засмеялся.
- Ешь, а то будет поздно, - сказала она, улыбаясь.
   Что их так развеселило, знали только они одни. Это было на одном гулянии, на какой-то праздник (какой? - никто не помнил). Он отказался от творога – был сыт. Сказал, что попробует потом, а на утро, когда попросил, оказалось все съедено. Он забыл совсем об этом случае, а она, надо же, помнила.
- Как, вкусно?
- О-очень.
   После чая она убрала посуду, вытерла просочившуюся из заварного фарфорового чайника лужицу, стряхнула со скатерти. Он пересел на тахту, оттуда следил за ее вновь медленными, неуверенными движениями. Вытянул ноги к раскаленному рефлектору, обогревавшему комнату, вернее, тот уголок у тахты, где стоял.
   Была уже поздняя осень, и карнавальные шествия больше никого не беспокоили по ночам. Пляж давно опустел, там сейчас было холодно, пронзительный ветер гулял по пустынным пескам, волны взбесившимися валами нападали на берег и били, терзали его, равнодушного к разгулу стихии, уснувшего посреди громовых раскатов.

 2. Тайное вечере.

   По широкой лестнице, ведущей на второй этаж, они поднимались шумной компанией. У входа в зал встречал администратор, который проводил их до столика. Они расселись, с грохотом отодвигаемых стульев, матом, криком, смехом. Заказали много водки и скромную закуску. Чокнулись, опрокинули рюмки в раскрытые рты, поморщились, закусили.
- Не гони, Макс. Пусть уляжется, - сказал один молодой человек, еще трезвый, и с виду интеллигентный.
- Водки хватит, - ответил Макс.
- Чтобы на рогах уйти?
- Зачем на рогах? Что тут пить? Правильно говорю, - обратился к компании за поддержкой Макс.
- Ладно, по последней и покурим.
- Это по-нашему. Поехали.
   В тесной курилке сизый дым стелился по скользкой метлахской плитке. Высокая девушка, элегантно державшая сигарету в тонких пальцах, демонстрировавшая невозмутимость топ-модели, все же изредка бросала призывные косые взгляды  в сторону молодых людей. И в эти редкие моменты спрессованный кубик пепла с ее сигареты откалывался и падал на пол, рассыпаясь в пыль.
   В зале заметно повеселело. За колышущимися телами танцующих не видно было музыкантов. Столики, без опасения ошибиться, можно было поменять местами - настолько одинаково они были сервированы. Те же напитки, салаты, посуда: тарелки, селедочницы. Многие из них теперь пустовали.
- Начался съем, - сказал просто Макс. Фигура его повторялась в темном зеркале стеклянных дверей, в которые вливались новые и новые порции гостей. – Надо действовать, а то будет поздно.
- Еще успеем, - ответил парень в джинсовом костюме. Его лицо говорило об отсутствии интереса к происходящему.
- Ты что, Серега. Самый раз. Пойдем, по одной пропустим и пригласим кого-нибудь. А то всех баб разберут.
- Не-е. Нужно сначала посмотреть.
- Ты что? В зоопарк пришел? Бери любую, потом разберешься. За тем столом ничего вроде телки. Идешь? Как знаешь.
  Как только Макс удалился, Сергей оглядел мертвую половину зала с пустующими столами и стульями. Он чувствовал горячий прилив к лицу – ушам, щекам. Руки стали непослушными, движения порывистыми: то плавными, то резкими. Он начинал  пьянеть. И осознавал это.
- «Не следует больше курить», предупредил он себя.
   Взгляд остановился на рюмке, полной до краев. Зацепив вилкой с плоской, как блин, тарелки что-то рыбное, осушил рюмку одним глотком. Жевал медленно, полуобернувшись к залу, будто ища кого-то взглядом. Но, видимо, не найдя, встал. И тут же сел.
   Когда стало лучше, перед ним всплыли три женских лица. Расширив их проекцию в затуманенном мозгу, он различил черты их обладательниц. Одна, искусно загримированная и в неверном свете ресторана удачно отражавшаяся, была красавицей восточного типа. Впечатление усиливалось копной черных волос, падавших с ее головы. Но тело ее было облачено не по-восточному дерзко: белая мини-юбка и черные колготки покрывали ее идеальной формы бедра и ноги. «Шикарная», отметил про себя Сергей. Вторая, в сиреневом платье, была симпатична, мила и непостоянна, как ребенок: то тиха, то порывиста. Третья, почти дурна, но высокая, с длинными ногами в джинсах, с восхитительными крепкими зубами, которые обнажала, заразительно хохоча.
   Откуда они взялись? Да, конечно, они вернулись к своему столику из зала. К столику, пожалуй, единственному отличавшемуся от других. Во главе его в вазе стоял букет. Роскошный букет, большей частью из роз.
   Они выделялись среди очагов веселья, вспыхивающих тут и там. Они сами разливали водку в рюмки, чокались, разбрызгивая содержимое.
-  «Пить горазды», опять подумал Сергей.
   Уже, как будто решившись, он заколебался. Музыка прерывалась и возобновлялась, но монотонный шум стоял всюду, был неотъемлемой частью зала.
   Из полыхающей курилки, как маг, возник мужчина. Не бог весть, какой красавец. Лысый, неопределенного возраста: лет тридцати-сорока. В пуловере, джинсах. Со всеми расцеловался, нашел стул, уселся. Много говорил. Шутил, видимо. Спустя время, сверкнула золотистая обертка шампанского, полилась пузырящая влага, пена. Затем принесли еще цветы, шуршащие в целлофане, что-то еще, потом еще и еще…
- «Этот лысый творит чудеса. Просто волшебник. Интересная формула получается: Шикарная+Сиреневая=Волшебник», в который раз констатировал Сергей. Высокая девица смеялась, уже не сдерживаясь, рассекая воздух ладонями. Волшебник увлек шикарную в круг танцующих.
   Сергей встал и направился к сиреневой.
- Разрешите пригласить на танец, - сказал он, чеканя слова.
   Она сделала удивленный взгляд, поднялась с грацией, с достоинством зрелой дамы. Когда шли, пробираясь в лабиринте столиков, он чуть отстал, замешкав. Провожавшая их взглядом великанша, долго смотрела вслед раздумывая.
- «Неужели она может молчать»?
   Сиреневая плавно развернулась, положила ему руки на плечи, и он стал ее кружить по залу под медленную мелодию. Они кружили, поддерживая друг друга. Ее ладонь, теплая, мягкая, с трепещущими прожилками на коже покоилась в его ладони. Свободной рукой он обхватил ее талию настолько, чтобы не сковывать ее движения. Они танцевали, перемещаясь среди других пар, изредка задевавших их локтями. 
   Сергей и его спутница молчали. Он смотрел в сторону, она куда-то вниз.
- «Толи плачет, толи молится»?
   Пауза становилась неловкой. Разговор мог спасти ситуацию. На любую тему. Годилось о погоде. О чем угодно. Даже комплименты. Любезный обмен не значимых фраз. Так делали все вокруг. Летавший вверху неразборчивый говор, как покрывало, окутал всю танцплощадку.
   Музыка окончилась, но пары не спешили расходиться, стояли плотной стеной. Кокетничали, гоготали, шептались и, откровенно обнимаясь, давали волю рукам. Среди пар Сергей приметил Макса со своей жертвой, виляющей выпуклым задом.
- Может, потанцуем еще? - Сергей наконец-то посмотрел в ее глаза.
- Хорошо.
   Сергей попытался изменить технику движений, заодно испытывая ее возможности, тем более мелодия стала живее, энергичнее. Она улыбнулась, подчинилась. Явно повеселев, подхватила ритм телодвижений партнера, вращение сцепленных рук, бедер. Теперь она была такой же, какой он наблюдал ее за столом в обществе подруг: раскованной, суетливой, свободной от необходимости контролировать свои действия, просто счастливой. Предложила покружить ее, обернувшись, вокруг его поднятой руки. Он рассмеялся. Она вращалась без устали. Прилипшие кончики их пальцев составляли единое целое: не разорвать. Бросалась в его объятия и увлекала покачивающейся походкой в центр. На всеобщее обозрение. Он кружил, отпускал, ловил, позволял ей все, что хочет. Но, в любой момент, находясь поблизости, ощущая кончиками пальцев ее желание, ее намерение, мог остановить, замедлить или ускорить темп, - словом, мог управлять  ею.
- Ух! – тыльной стороной ладони она вытерла крупные капли пота с красивого лба. Обмахнулась кистью руки, как веером. Сергей скинул с плеч джинсовую куртку, повесил на локоть.
- Спасибо за танец. Давайте отдохнем немного. А потом… я вас еще приглашу. Можно?
- Согласна.
- Как вас зовут? Меня Сергей.
- Ира.
- Так я позже приглашу? Разрешаете?
- Я уже сказала: согласна.
   Он проводил ее до столика с цветами. Позволил себе небольшое развлечение - то, что так любил делать: усадил по правилам этикета, с отодвиганием стула. Заметил, между прочим, странный, любопытный взгляд великанши, в котором читалось что-то похожее на благодарность, будто ее он кружил по полутемному залу.
   Сразу вышел, закурил. Бросил неоконченной. У умывальника смочил пылающее лицо, прилипшие, мокрые у висков, волосы. В зал вошел освеженный, но с горящей внутри надеждой. Отыскал глазами ее. Проследовал неподалеку, не нарушая, однако, женского уединения, их шепота. Не желая казаться навязчивым, напрашивающимся.
   А дальше все завертелось. События раскручивались, как волчок. Время тонуло в празднике, как кусочки рафинада в кофе. Приятели исчезли, как будто их не было. Не было в этом ресторане, в этом мире, в этой жизни. Да и сам Сергей преобразился. Не было больше шумной компании друзей. Он оказался одиноким молодым человеком, брошенным в эпицентр водоворота, в плотное кольцо загулявшей молодежи. Выждав немного, он устремился к дамскому столику, не раздумывая, не загадывая наперед, уверенный в дальнейшем развитии событий. Может быть, внезапно помешавшись, может быть, опьянев до беспамятства.
- Ира, наверное, отмечаете какое-нибудь знаменательное событие?
- Угадали.
- Можно на «ты».
- Конечно.
- Какое? Если не секрет.
- День рождения.
- Чей?
- Мой.
- О-о! Поздравляю.
- Спасибо.
- То-то я вижу: цветы, шампанское. Роскошно! Нам официанты отказали: мол, кончилось шампанское.
- Это через знакомого. Он здесь всех знает.
- Вот как. Это, наверное, тот волшебник?
- Кто?
- Простите, тот мужчина у вашего столика. Мне казалось, вы вместе пришли.
- Просто встретились тут. Случайно. Он – школьный приятель.
- Извини, мне кажется, я тебе все ноги оттоптал. Я не очень хорошо танцую. Во всяком случае, не так классно, как ты.
- Ничего. Учись. Повторяй за мной.
- Постараюсь. С таким учителем скоро сам уроки дам.
- Что ты празднуешь?
- Выходные.
- Моряк?
- Как догадалась?
- Это не сложно. А откуда родом?
- Из Москвы.
- Нравится у нас?
- Очень.
- Пошли к нашим.
- С удовольствием.
   Им махали с конца танцплощадки. Волшебник с шикарной и великанша с каким-то хахалем. Ира без церемоний ухватила Сергея за рукав и поволокла как игрушку к друзьям. Они образовали свой кружок и бесились в нем до упаду. Девушки скидывали туфли, мужчины расстегивали рубашки. Взявшись за руки, они бежали по кругу. Кричали, смеялись, и это продолжалось бы вечность. Но музыканты вдруг объявили последний танец. Все стали приводить себя в порядок: оправляться, обуваться, рассаживаться за столы.
- Ирка, вы замечательно смотритесь, - говорила шикарная, которую звали Аленой.
- Нет, правда, он – умничка. Такой красавчик, - лепетала великанша. – Меня зовут Лариса. Выпьем на брудершафт?
   Сергей, пьяный и оттого лишенный условностей, уже обнимал Иру, влажной, потной рукой теребя кожаный поясок на талии.
   Он не знал, как себя вести в новой компании. Как реагировать на легкость, прямо таки откровенность отношений. Но чувствовал себя уютно среди этих людей, принявших в свои ряды совершенно незнакомого человека. Ира вытирала его лицо, промокая бумажной салфеткой, получалось почти по-матерински. Сама – раскрасневшаяся, с крупными каплями пота повсюду: на лице, шее, полуоткрытой груди. В платье, прилипшем на спине, на животе.
   Уже сидя за столом с наполненными рюмками наперевес, он узнал о ней, что она замужем, муж в море, ребенок у бабушки.
- А ты? – спросила она.
- Я холост, не успел еще, - ответил Сергей, и вновь близко от себя увидел ее глаза, глубокие и печальные.
   …На улице была ночь. Безлунная, бархатная. Воздух недвижим, теплый, лечебный, со слабой примесью шалфея. Кряжистые клены глухими призраками выстроились на аллее, свесив шелковые лапчатые листья с ветвей. В ночь из зальных окон к нестойким хмельным ее выходцам процеживался кирпичного цвета осадок пурпурного коктейльного веселья. В переулке шафранная темень, а мостовая перед рестораном сверкает, как антрацит.
   Они шли по светлому тоннелю, которым была улица с фонарями. Шли все те, кого сплотила в эту дивную ночь шумная ресторанная зала. Зала, закатившая теперь, после буйства и неистовства усталые, сонные глаза-светильники.
   Они смеялись. Они шутили. Им все еще было весело и счастливо вместе. Этим молодым людям, легко сходящимся и, наверное, так же без труда расходящимся. Ведь вечность и молодость несовместимы, взаимно уничтожаемы. Правда, правда.
   Ночь действительно чудесна. Волшебник прихватил бутылки две водки, шампанское. Впрочем, насчет шампанского Сергею могло показаться. Так обманчив, не прозрачен был воздух в сумерках. Зеленная тьма. Блестящая.
   Ира передала ему букет на улице, пока оправлялась. Да так и оставила. В одной руке он держал этот букет, в другой – приобретение: на ней повисла сиреневая девушка тайного возраста, с тайным прошлым и еще более таинственным будущим.
   Потом они ехали в такси, уместившись все в тесном салоне. Алена сидела на коленях у волшебника, Ира – на коленях Сергея. Лариса – в одиночестве, по-прежнему хохоча. Волшебная парочка целовалась, никого не стыдясь.
   Сергей чувствовал коленями тепло от голых ног Иры. Он держал в руках тот роскошный букет, который мешал двинуться и поправить что-нибудь в одежде: расстегнувшуюся рубашку, задравшееся вверх платье. Ира, плавно отстранив в сторону букет, нагнулась и открытым ртом приникла к губам Сергея. Он ответил на ее призыв, и они с упоением погрузились друг в друга.
   Сергей не испытывал волнения, трепета, только возбуждение от близости женщины. Это передавалось ей, и она прижималась все ближе и ближе к нему. Что чувствовала она? Готовность сдаться? Нескрываемое желание? Невозможность более сдерживаться? Не любовь же?
   Наконец она оторвалась, задохнувшись. Он подумал:
-  «Что ждать ему от этого приобретения? Что получится с его затеи?»
   Он оставил всех друзей в сотрясавшемся ресторане, как дезертир, утянутый сирой кружевницей с поволокой в глазах в черную полотняную ткань ночи. И качающаяся бахрома упавшей занавесы поглотила разыгранную пьесу с дефектным, но лихим сюжетом.
   Сергей старался не анализировать происшедшее. Он понимал, что и сам представлял собой загадку, тайну за семью печатями. Романтичный тип, одетый в конверт и сургуч, вскрывать который еще не пришло время. У нее, у них такое же право на ожидание. Чего уж тут анализировать? Что вышло, то вышло.
- «Ладно, - сказал он себе. – Все чудесно».
   Чудесно! Всплыло давнее, теплое воспоминание. Связь с этим эйфоризмом, или афоризмом.…
- «Надо же так нажраться»!
- Сергей, ты мне нравишься, - красавица Алена бросила своего кавалера и с завистью смотрела на них.
- Он хорошо целуется, - произнесла Ира. Она сияла в ожидании чего-то большего.
   Шикарная Алена полыхала, облитая с головы до ног кристиано-диоро-шанелевым бензином. Почему все пышные красавицы и вызывающе дерзкие милашки зовутся Еленами-Аленами (второе, как производное от первого имени)? Как будто заимствование из сказки о Прекрасной осуществит, овеществит любую женскую мечту и дарует ее – красоту?
   Она и впрямь была красива. Суррогатной красотой. Вульгарно-бульварной. Даже животной. Какую не пропустит мимо ни один мужчина. С первого взгляда Сергей испытал тоже, и не только с первого. Пожалуй, она влекла его больше всех, и это было чувство сродни влечению самца к идеальной самке.
   …Сергей вспомнил, как все толкались в вестибюле и смотрелись в зеркала, поправляя какую-нибудь деталь в шатком образе. Им было весело и радостно от сознания, что не кончено, не кончено представление. Еще не конец, ликуй, еще будет, будет пиррово продолжение и штрих наваждения, обморока. Ира полулежала на нем. Цепляя слабыми руками замок вертлявого ремня из глянцевой кожи, она сорвала что-то и уронила на асфальт, причем это что-то еле слышно дзинькнуло колокольчиком.
   Сергей  подобрал, не выпуская ни Ирины, ни букета. Он всем улыбался, как мим. Хотя улыбка не полно отражала его эмоции. Ему действительно было интересно: еще бы, такая игрушечная интрижка, зачаровывающая неизвестность! Однако которая и пугала одновременно.
   Но страх уступал более весомому любопытству. Он был подогрет не хуже рысистого жеребца после променада и рвался бежать. Все равно куда, зачем, лишь бы бежать, не застаиваться.
   И еще боялся остаться один. Именно одиночество – это он осознал до пугающей реальности в одну из минут вестибюльного ожидания – заграбастало в волосатых уродливых лапах сыромятный бич, хлыстающийся, подгоняющий, принуждающий его к бегу, хотя бы и по замкнутому кругу.
   Ира прижималась к Сергею: было не так, чтобы зябко, но тело ее мелко-мелко дрожало и сотрясалось от смеха.
   Они дошли до такси с реденькой очередью и стали ждать. Ира повернулась спиной, и Сергей, чтобы не оставили, передумав, глухим бродягой в негритянской ночи, сжал в объятиях девушку с шипованной розой в платье увядшей сирени, сцепив замком костяшки пальцев на талии. Получился второй ремешок из переплетенных человеческих рук с теплым комочком на животе. Он ощущал ее мягкую живую плоть вздрагивающим бугорком сквозь плавящуюся материю.
   Его, конечно же, взяли с собой, напрасные были волнения. В раздавшийся «Жигуль» вместились все. Железный каркас трещал по швам, просясь разложиться как  карточный домик в не совпавший пасьянс. Но форму сохранил.
   Сергей забился в дальний угол, Ира пролезла ему на колени. Рядом устроилась великанша Лариса. Волшебная пара разместилась впереди: Алена ловко переползла во время движения с заднего сидения на колени к своему кавалеру.
- Послушайте… Вас как зовут? – подобравшись, как наседка на насесте, вдруг не с того, не с сего обратилась она к шоферу.
- Геннадий, - улыбнулся тот.
- Тогда, Гена, у тебя стаканчика не найдется?
- Найдется, - как будто обрадовался он.
- Так чего мы сидим!? – заторопилась красавица, заерзав на коленях школьного приятеля, вольно разместившего руку с волшебной ладонью в путающихся белых складках.
   Тотчас, отразившись от фонаря, сырой мостовой, ветрового стекла, зеркальца заднего обзора, лучик засиял многоцветным калейдоскопическим узором в гранях передаваемого по рукам походного, явно неинвентарного сосуда. Давясь, забулькала бесцветная влага с резким запахом, еще холодная, не успевшая нагреться горячим прижимом тесно посаженных тел.
   Ира пила первой, не дрогнув, не закусив. Когда наступил черед Сергея, его чуть не вывернуло наизнанку. Он вытирал горечь с губ, кривясь от пахучего озноба, и не знал, куда глянуть, чтобы не видеть этого приближающегося разверстого черничного пятна.
- За день рождения! За день рождения! – произносилось быстрым тостом.
- Выпей, Гена, - попросила Алена, но Гена отказался. - Ирка, однако, вечерок сегодня! Давненько так не гуляли. Давайте веселиться всю ночь. Открывайте шампанское.
   Ехали по пустынным черным улицам в ореоле кривых фонарей в неизвестность, в сказочное никуда, но веселье не прекращалось ни минуты. Не будь определенной цели путешествия, – хотя поручиться на все сто и отрицать такую возможность никто не рискнул бы, - так и остались бы на покатых пружинных сидениях коротать медовую ночь.
   Сергею было уже безразлично, где куролесить, куда увезет их ночной фиакр? Ему было уютно, с ласковой обузой на коленях, которая, прислонясь, дышала жаром, пахла распаренным облепиховым жомом – запах шампуня с добавками. Небольшое скукоженное тело. Маленький, увесистый клубок.
   Он освободил все-таки одну руку и положил на ее мягкий подрагивающий сквозь тонкую материю живот. Наклон ее лица с блестящей в темноте влажной настороженностью был воспринят им почти с раздражением.
- Я не очень толстая? – спросила певуче она. Крупный нос, дрожащие веки, крапинки на лбу. Сергей отстранился машинально.
- Нет, нет.
- Поцелуй.
   Он коснулся губами этой маски и, не разжимая их, сблизил с жадными, припухшими ее. В небе одинокая звезда, отстающая далеко, светила тускло, как умирающая планета.
- Кажется, здесь. Нет, направо у того подъезда, - корректировал волшебник, сбиваясь и сравнивая с памятью одному ему известные ориентиры. – Сейчас проверю. – Вышел, скрылся в подъездной кромешности.
- А мы никуда не пойдем. Правда, Ирка? – сказала Алена.
- Верно, останемся здесь на всю ночь. Гена, не выгонишь? Завтра – воскресенье, отоспимся, - повернулась к Сергею, спросила и прислушалась. – Тебе завтра на работу?
- Нет, у меня выходной, - зачем-то соврал Сергей. - Так что я – за.
- Вот здорово! – запрыгала на сиденье  Лариса.
- А мне что прикажете делать? Я-то на работе, - обернулся Геннадий.
- Геночка, не волнуйся, Покатаемся, повеселимся, сколько можно работать? – Алена взяла его за руку, заигрывая.
- Здесь, - бухнул неожиданно подошедший волшебник.
   Светлый двор, обыкновенный, каких много в городских застройках со стандартными многоэтажными коробками. На четвертом - или пятом? – этаже поджидала та квартира.
   Вспыхнул свет в передней, затем в кухне, по комнатам, только одна дверь осталась закрытой. В комнате, примыкавшей к передней, стояло пианино черного лоска с золотой бляшкой на крышке. Удивительно! В остальном обстановка заурядная: кроме пианино ничего не попадалось такого, чего гостящий взгляд выискивает в незнакомом, впервые посещенном жилье, в надежде на сюрприз. Серая мягкая мебель, гарнитур с гнедыми холеными боками, содержимое внутри – из резного стекла, мельхиора, дешевого хрусталя.
   Волшебник проводил сразу в кухню, и все завертелось, все смешалось в доме. Окно настежь в черное, почти беззвездное небо, в клубящуюся ночь. Свечи, оплывшие, с воском, капавшим в блюдце. Пепельница, крытая горой жеваных окурков. Торт, наполовину съеденный, в центре кухонного квадратного стола среди стеклянного нагромождения: бутылки, стаканы. Нарезанные огурцы – салат.
   Практичные женщины предусмотрели пищевое фиаско в тогда еще иллюзорном приюте. Блуждая в ночи по спящим улочкам, где ни одной живой души, разве что кошачья тень проскочит, они ловким маневром вывели Геннадия, кормчего их Ноева ковчега на перевальное жилище. И там запаслись провиантом, очень скромным по сравнению с ресторанным меню, больше символическим, дабы не портить желудков.
   Сидя в узкой кухне незваным татарином, Сергей мялся и маялся на низкой табуретке. Откровенное внимание к его персоне всегда настораживало из-за отсутствия привычки. Он почему-то подозревал корысть, каверзу, ловушку – хомут, семейные узы. Поэтому затравленно следил за женскими приготовлениями, пускай и безобидными на этом этапе знакомства, как за приготовлениями к смертной казни. Их мимолетные, невзначай, замечания, аттестационные вопросы, косые взгляды и ужимки не способствовали успокоению, а настораживали. Вот до чего бестолково чувствовал он себя наедине с этими перезревшими персиковыми леди, которым его мысли были невдомек: так безалаберно вели они допрос с пристрастием.
   Девушки из-за недостатка стульев восседали на жестких коленках кавалеров, так же как в вильнувшей из-за угла на прощанье Геннадиной таксе. Только Лариса, эта великая крепкая барышня, категорически отказалась лезть на крутое нетерпеливое волшебное колено. Чтобы не чувствовать себя вороной, нисколько не сумняшись в греховности замысла вечеринки, она с преувеличенным вниманием слушала разговор Алены с объектом, очень интересовавшим ее, то есть с Сергеем.
   Алена смыла косметику и оказалась с морщинками и несвежей кожей у глаз.
- Так ты, правда, из Москвы? – спрашивала она.
- Правда, из Москвы.
- Вот здорово! Ирка, хочешь съездить в Москву? – прогрохотала Лариса.
   Сергей жал плечом, отгоняя щекочущую пылинку, опущенную за шиворот жеманной Ириной. Та заметно опьянела, все чаще требовала кивком животного поцелуя, от которого болели зубы, язык. Сергей перестал курить – тошнило, и уже скучал. Он высунулся в окно и глубоко вдохнул.
   Алена пересела с волшебного колена на тонкую черту подоконника рядом с Сергеем. Вниз в глубокий колодец двора полетела непотушенная сигарета, вспыхивая изредка бенгальскими искрами, упала в палисадник с чахлой растительностью саженцев и травянистыми проплешинами на плоской земле между бордюрным орнаментом.
- Сергей, ты в каких странах бывал? Расскажи.
- Во многих. В Италии, например. Только везде недолго.
- И как там? Сказочная красота, наверное.
   Сергей подумал, что сказать, и не придумал. Произнес, ведь надо что-то сказать, выручавшую не раз отговорку для обывателя:
- Да, красиво. Очень. Трудно все описать.
   Да, именно так, не иначе. Как еще можно сказать, чтобы сумела понять его слова эта восторженная особа? Вряд ли в ее несоразмерной головке рассосется рой его бредовых мыслей. Зачем ей разгадывать абракадабру его путаных описаний, объяснений? Да и как рассказать о том блистающем пляже, о зеленной мгле на востоке, о белых хлопьях, заглатываемых газированной болтушкой волн, о чарующих далях, о горах в тумане, о тоске, о слезе при встрече скуластого волнореза?..
   Нет, не поймет, и не время, не место. Не место для романтизированных парений. Как карикатурно искривлялись эластичные черты ее разгримированного лика, когда задавались загримированные вопросы о работе, зарплате, о вещах весьма практичных! Причем в самые деликатные минуты, когда, конечно же, тайный смысл домогательств надежно завуалирован страстными приставаниями подруги.
   Неутомимая, Шикарная и Прекрасная успевала в любом месте, ее напор и энергия будоражили амебную компанию. Лысоватый принц, кудесник и балагур, выступал тамадой «собачей свадьбы»: постоянно острил. Сергей с ношей на коленной чашечке вынужден был созерцать лысый череп круглого остряка со скобкой жухлых волос, вычерченных по трафаретной линейке.
   Он совсем не слышал, что говорил этот человек. Все и всё раздражали его, он тонул в потоке раздражения. И, уже изрядно пьяный, видел теперь картину происходящего как через призму. Теперь искривлялись не только черты этих комедиантов, но и их фигуры, тела, окружающие предметы. Вот в вульгарной индийской позе, распластав избавленные от колготок сливочно-кремовые ножки-рогалики, воссела на троно-спокойное ложе, на монолитный пьедестал для своего крепенького задка (для среднестатистического женского крупа почти дистрофичного)  дива-наездница Алена Сладострастная. Как натурально гарцует она, как держится в седле? Она позволяет себе метнуть складчатую «вуаль» атласной ткани в бок и обнажить еще более атласную кожу. И еще более легкую ткань белоснежных, а в полумраке - так как зажгли свечи - мышиного цвета, трусиков. Она не скрытна, она возбуждающе открыта. Нет в ней тайны.
   Что же еще бесило Сергея, будоража сверх меры, так, что каленые угли страсти, взыгравшей от стриптизного шоу, от вздрагивающего, податливого под рукой тела, становились шипящими, политыми головешками: п-шш, п-шш? Одна деталька, беглый штришок, который он отметил, не пропустил. Свечи!!!
   Они были извлечены из сумки, которую он нес по лестничным пролетам с обшарканными стенами. Он запомнил эту сумку: светло-коричневой замши, с длинными плетеными ручками, тертыми посередине, там, где чаще хватались за лямку, с красными кожаными ромбами по верхнему краю – прихоть безвкусного дизайнера. Свечи извлекались дамами наряду с дорожными припасами: дачными огурцами со свойственной всем дачным творениям косолапостью форм, мелкокалиберной редиской, шелестящими луковицами. Кажется, еще сыр и помятый поварской колпак – коробка с остатками изничтоженного торта. Сергей чуть не забыл – день рождения, все-таки.
   Тогда свечи были отложены в сторону, и вторично всплыли в момент омертвения кухонной идиллии. Сувенирные свечи были не новы, где-то валялись, пылились, но не использовались. Магазинный ярлычок, обнявший каждый зардевшийся при оголении стерженек, загибался и скручивался. В жидком бумажном волокне просвечивались фрагментально виньеточные сердечки с козявку.
- Будем шиковать, жаль шампанское закончилось, - декламировала Алена, запаливая торчащую из сердцевины запачканную в воске нить, вспыхнувшую как бикфордов шнур.
   И полуночная кухня озарилась пляшущим светом. Свечей испортили три или четыре, больше не было. Они небрежно разбрелись по столу. Втиснулись фарфоровыми постаментами – чего больше в этом: любезности или заискивающего сюсюканья, когда раболепно заломлена колесом спина? Соблаговолите, мол, поставить вашу Гулливерскую ногу в  мармеладных башмаке и длинном гульфике сю-сюда. Постаментами из блюдец-каракатиц. В свободные места трапезных осколков.
   Сергея поразила мысль, что слишком мало свечечек. Он едва сдержался, чтобы не высказать: их должно быть много. Очень много – столько, сколько имениннице (он спрогнозировал примерный возраст по наружности, по отголоскам фраз в скупом разговоре, сплошь состоящем из лоскутков праздных реплик, да спонтанных диалогов).
   И все свечи обязательно следует воткнуть в кругл… ладно, пусть будет ущербный бисквитный торт. И виновница торжества по традиции в подходящий момент дует по кольцевому фронту, и на издохе замирает в центре – на последней сраженной цитадели.
   А еще, одно замечанице, все должны стоять кругом и петь «Happy Birthday» и дарить подарки. Хотя такое видение родом из детства, однако, чем отличаются дни рождения взрослого и ребенка? Только количеством предыдущих, а самый этот день всегда, всегда одинаков. Но всего этого быть, конечно, не могло, как не может быть сливок в кофейной бурде.
- «Везде, во всем суррогат», - с горечью констатировал разочарованный Сергей.
   Свечи все же имитировали рождественскую тишину и продуцировали, если не уют, то интим.
- Не ночь, а прелесть! – продолжала петь Неутомимая. Ее голос щебетал, как у охрипшей канарейки.
- Тебе хорошо? – не шепот, а скрип гильотинного резака экзекуторши дохнул в ушную раковину Сергея.
   Перевернутая вверх ногами желтая капля пламени размножилась по всей кухоньке, заблестела в каждой не уклонившейся поверхности: в разнородном стекле, в боку никелированного самовара на жостовском подносе, даже на стальном браслете часов, по-птичьи разметавшем на столе звончатые крылья. В каждой звёнке – близняшки-песчинки с игольчатое ушко. А на стеклянной крышке циферблата – искривленный аквамарин.
   Их было множество – огней, будто мреющих в зеленоватой подводной среде, вспыхивающих воздушными пузырьками, стремящимися сквозь толщу водной массы наверх.
- «Брюлики играют», - подметила Алена.
   Ровно, или даже больше тех, недостающих.
- Со свечами намного шикарнее, правда?
- Угу.
- Конечно.
- Здорово как.
- .........., - каждая точка по секунде.
   Алена, разорвав торжество минуты, отправилась в коридор, а оттуда в темницу ванной комнаты. Волшебник, как послушный пес, поплелся за ней вслед. Оба скрылись и не появлялись долго.
   Позднее волшебник счел уместным завести разговор на щекотливую тему.
- Я считаю, - говорил он, - что нельзя в себе держать… ну это…. Если я переполнен как разбухший тюбик, то всегда стремлюсь освободиться.
   Сергей молчал и думал, женат ли он? Гладко выбритые скулы с желваками, ровный, небитый нос, покатый широкой кости лоб, детские глаза. Дамы молча переваривали сказанное, а Алена лучилась грехопрощающей улыбкой.
   Все оказались перемещенными из кухонной богадельни в коридор и переднюю, где низкий отворенный гардероб был набит до отвала заглотанными курточками, пальтишками, волшебным мохнатым пуловером. Дальше гармоничная процессия влилась в китовую, после тесных рамок ограничений, полость примыкавшей комнаты. Где в углу притаилась уступчатая черная тень. Чернее любого, скрадываемого полутьмой от половинчато сомкнутых гардин, предмета.
   Этой черно-черной тенью – все знали – был музыкальный нимб. Всплеск лампочек в слюдяной крепости ударил каждого по глазам, щелчка выключателя никто не расслышал. Пантерный отлив пиано. Блестящие гуттаперчевые петельки, на которых поднялась, сложившись, массивная гробовая колодка. Сияние золотистых немецких буковок. Все это могло привести в восторг.
   Чуть желтоватые клавиши дорогого инструмента казались вырезанными из настоящей слоновой кости. А, может быть, из бивня мамонта, замерзшего в какой-нибудь зой. Этого мамонта выдолбили из ледяной скалы на земле Иосифа и Матфея, отпилили гордость, и пятеро бородачей несли экспонат, с трудом передвигая ноги в снежной пороше, прежде чем уложить на гусеничный тягач.
   Теперь же от мамонта осталось, наверное, одно чучело с опилочными потрохами в музее, да вот такой антиквариат с зубами из контрабандного товара, по которому могут стучать кому не лень каждый день подряд.
   И к этому чуду, олицетворяющему высоту человеческой духовности, подступил, по мнению Сергея, орангутанг, пускай и с задатками чудотворца. И стал играть, не «собачий вальс», а что-то высокохудожественное из классиков, чего Сергею слышать не приходилось.
   Сергей присел на какой-то топчан, не разбирая, что под ним. Преображение. Должно произойти преображение. Он знал об этом из опыта прошлых экспромт концертов, домашних откровений, но не улавливал его сейчас.
   Музыкальная пьеса была сыграна мастерски, без изъяна, с ностальгической вибрацией звуков, чего всегда раньше жаждала его душа. Но почему теперь она глуха и не воспринимает лиричности исполнения?
   Рядом прильнула страдающая девушка из ресторации, и Сергей, без отчета о своих действиях, склонил кудрявую голову ей на колени, обнял, или скорее обхватил то, что сумел отхватить слабой рукой.
   Лежа таким образом, вспоминал без возбуждения, как этот шопенианист, бренькающий патетически и виртуозно не бросовую композицию на редкостном по изготовлению инструменте, жал недавно дрянную, порочную девку. И, не стесняясь присутствия посторонних, шептал ей на ухо: «Сними трусики». Что та и исполнила незамедлительно, с азартом, с влажным блеском глаз.
   Не девичья, женская, мягкая, по-матерински теплая рука гладила его по волосам как своего второго, «незаконнорожденного» ребенка. И, как давеча в машине, сонница размягчила его тело. Уснуть бы так, погрузившись с головой в пахучее тепло ее юбок, тепло ее округленных коленок.
  Сергей не смел шелохнуться. Когда все ушли, не отпустил от себя сиреневую подушку. Она и не порывалась освободиться, заколдованная его вялыми ласками, вся обратилась в слух, ловя ветерок ритмичного дыхания, ожидая биений, срывов, как позывного…
   У Ирины устала рука. Все давно ушли, заманенные сенной клетью с вынесенной кормушкой. Сидеть так, конечно, приятно, но неудобно. Вот и нога стала затекать….
   Вдруг Сергей, кажется, задышал тяжелее, прерывистее, поднял свою медную голову и зашептал, не страстно, а умоляющим, просительным сипом:
- Поедем к тебе?
   Ирина заколебалась, решая в себе нетождественное уравнение. Если б Сергей мог видеть ее лицо, а не тыкался слепо в гороховую сетошь, в мерцающую морошку на ситце, кроющем жар и томление!
- Поедем, а? - Одним рывком она сбросила его голову, руку, его навалившееся тело.
- Идем.
- «Куда?» -  хотел спросить Сергей.
   Не отвечая на его немой вопрос, она оставила ему право не думать, не спрашивать и следовать за ней. Она была очень решительна. Шла первой, будто гид по вызубренному экскурсионному маршруту, и хотя расстояние оказалось смехотворным, преодолела его с непоколебимой, суровой прямолинейностью.
   Вначале, когда выбрались в прихожую, Сергею пришла мысль, что Ира, пресытившись меланхоличной бездейственностью, скучая от наивных притязаний на платоническое обличие их отношений, отправилась присоединиться к умчавшемуся шумному кортежу. Что ей надоела эта дурацкая игра в нежности, приведшая к такому гипертрофированному выкидышу. К ней!? Чего захотел. Там малый ребенок, дитя. Спит, похрюкивая, сопливя стираную наволочку. Видит уж, наверное, не первое карамельное сновидение. Не дай бог разбудить. Да и как поведет себя дальше – стоило ли пускать?
   Но в прохожей она круто ввернула в совсем противоположную сторону - туда, куда, он мнил, проход воспрещен, и куда, было у него подозрение, удалялись на минутку волшебник и шикарная. И отворила без скрипа и обмолвка незапертую «сезам» в склепную, мертвую черноту.
   Он содрогнулся от подступившей догадки:
- «Вот куда? Вот зачем?»
   Он ступил за нырнувшей и растаявшей проводницей, даже прикрыл дверку не от того, что так и собирался сделать, а от того, что чувствовал, этого хочет она. Чернота поглотила их, едва сомкнулся плотоядный зевок доселе скрытого в засаде хищного «питона» с желудком, вспученным от работы соковых желез, - именно так представилась Сергею эта комната.
   Он продвигался в темноте на ощупь, пробуя щепотками прочность здешнего воздуха, пока не наткнулся на твердое препятствие. Этакая игра смахивала на «жмурки». И тогда Ира смилостивилась.
- Я здесь, - произнесла она внятно и уверенно, будто не впервые посетила этот склеп, и с темнотой у нее не было никаких проблем.
- Что значит здесь? - обиделся Сергей, досадуя на шарфяную вязь перед глазами, материально не осязаемую.
   Постепенно вещественность стали обретать предметы: вон там, вместо стены, плотная, из бронированного полотна, занавес; вот выпестовалась синяя тахта с груботканым покрывалом, столик с клеенчатой скатертью, нагруженный тюком барахла, впотьмах не поддающегося идентифицированнию - должно быть, постельные принадлежности. Еще кушетка с таким же туманным ворохом смутного назначения. Разболтанный кривляка-трельяж, рассыпавший – по теневым конфигурациям – обоймы, гильзы, а, на самом деле, упаковки дезодорантов, аэрозолей. Комод – хранитель мод, и прочие частности…
   Она, Ирина, прояснилась последней, как будто не торопилась материализоваться. Стояла поблизости – черный силуэт вполоборота – и дергала с шеи ворот распахнутого платья. Бесстыже, словно в темноте нечего стыдиться, распаковывалась ленивыми, неспешными движениями. Так, вместо того, чтобы, скинув платье, также уронить к пяткам комбинацию, она пролезла кошачьей ужимкой сквозь комок, как в цирковом трюке. Сгибала поочередно одно, другое коленце, поднося к голому, уже отчетливо видимому прозревшему Сергею, животу. Бережно отложила сверточек в сторону – пусть пока полежит.
   Блеск в уголке ее глаза – она изгибалась, показывая широкую бледную спину и обострившийся профиль лица – призывно манил. Подчиняясь, путаясь, никак не назвать искушенным любовником, растерявшийся Сергей теребил скобяную медальку, стягивающую бретели и подмышечные ухи ее бюстгальтера.
- Что ты возишься, не волнуйся? Не умеешь?
   Помогла, будто и здесь желала руководить, вести, куда ей нужно. Взяв его руку, указала ей путь. Волосы жесткие, ну прямо сено. Сергей вздохнул глубже и задохнулся…
   Бывало, на сеновале свербит в носу от дурманного сухого пара. В стожке ломкие, трубчатые хворостинки покалывают, протыкают одежку, подстилку, впиваются в ладошки, оставляя не больные вмятины.
   Считанные разы наведывался к бабке, «проживающей годочки в Тмутаракани», в глуши смоленского леса, а, вот на-ка ж тебе, память осталась. О ночевке на сеновале. Об утреннем холодце на дворе и на дубовом столе рядом с крынкой молока. От лелеяной, ухоженной кормилицы Пеструшки, что мычит всегда, когда бабка ковыляет с ведром к сараю, который и хлев, и амбар, и все, что угодно….  Парное молоко, да пирожки с вишнями, свежеиспеченными в печи, – его любимое кушанье. Бабка знала об этом и баловала внука угощением. Когда раскусывал пирожок, - Сережа помнил очень хорошо, - в начинке сластющая ягода в сиропе, горячем, липком, который тек между пальцев, а тесто обжигало. И Сережа перебрасывал пирожок с ладони в ладонь, как жонглер, подувая на пальчики и слизывая с них багровые ручейки.
   …Взвизгнул по-щенячьи тормоз. Он расплатился: сколько спросили, столько и дал. И только вылезая в сырое, прохладное утро, в простоквашу предрассветного тумана, на пронизывающий ветер образумила его одна мысль. И все стало по своим местам: эта поредевшая компашка в кухонном бедламе (что-то там сейчас творится, после того, как он вышел и прикрыл за собой дверь?) и его собственное обличие. Вот стоит он здесь, и никакой связи нет, можно сказать, не было, не могло быть, с теми случайными людьми – их имена завтра же сотрутся из памяти. Их нет, не существует в этом мире, в его мире, в том месте, где суждено ему быть, их не будет никогда. И от того, что он свободен, независим, как прежде, что ничто: ни теперь, ни впредь не обяжет его действовать, поступать против своих намерений, - ни каких обязательств, ни каких клятв и присяг, - он стал по-обычному щедр и всепрощающ.



 3. Детство

   Солнце сверкало и разливало янтарный напиток по иссыхающему руслу улиц, а йодисто-мутная трава блестела от росы и напитавшей ее влаги. Было весело и празднично, как на воскресенье. Сережа каждый раз обманывался, просыпаясь и глядя в окно с постели: казалось, сегодня – воскресенье. И люди, одетые по-праздничному нарядно, высыпали пошататься по бульварам до духоты. В воскресенье он с мамой ходил в Солнце-парк, обозванный почему-то горьким и невкусным, тогда как там множество замечательных вещей: от аттракционов с головокружением и зеркальной бочкой под пологом, - где себя не признать и рассмешит кривляние двойника в зеркале, - до чертовски могучего колеса, с которого видна крыша его дома за версту. И еще бесконечные кафе на набережной со своим вкусным содержимым, перечислять которое не хватит времени или летописных страниц. Но он все равно вспоминал и вспоминал.
   Текли слюни, хотелось облизать пальчики от всевозможных пряников – тульских и медовых, с начинкой и без. А также «наполеонов», «картошек», «ром баб», просвирок вафельных с выдавленным кремом, эклеров в запекшейся коричневой рогожке, теплых маковых бубликов, нанизанных на шпагат. Рулетных завихрений в хрустящей салфетной обертке в форме ромашки, бисквитов, сыпанных сахарной пудрой, шариков с клюквой, мармеладов в бусинках алмазно-чистых сахаринок, при укусе желеобразно шевелящихся и открывающих под гладким полированным срезом целый подводный мир.
   Это еще не все, надо добавить сюда шоколадки в фольге, леденцы – петушки, зайчата, прочая живность, молочный коктейль, шипящее ситро, крем-сода. И, конечно, белые морозильные короба на тележках мороженщиков. Из них, как из волшебного ларца, выплывали чудеса: сливочные, шоколадные, глазированные эскимо. Его память хранила тысячи, или даже миллионы, наименований – этакий ходячий компьютер (ноутбук) с гигабайтами внутри, хотя в те времена о них «слыхом не слыхали».
   Еще одно любимое место воскресного пребывания - лесок, где некогда шалили соколиные охотники, а ныне тот же, что и в «Горьком» людской кавардак. Те же веселые толпы бредущих по сферическим тропам людей мимо казенных торговых палаток, лоточников и разносчиков с одинаковым товаром: воздушными шарами, свистульками, хлопушками, конфетти, плюшевым зверинцем и прочей дребеденью. То тут, то там детский плач и безнадежные уговоры. Родители шумно вздыхают, щелкают мелочью в кошельках, судорожно выискивая купюру помельче, и снисходительно, царским жестом, жалуют своих чад. Ах, эти моты и транжиры, знающие о неиссякаемости запасов, сменяющие выражение страдания на чумазых лицах, в разводах от соплей и слез, на хитрую и счастливую улыбку.
   Ему не терпелось встать в такой день, выскочить на улицу к этим праздничным людям, присоединиться к их бесцельному шатанию, ведь никакой прямо акцентированной цели не угадывалось в их поведении, разве что стремление развлечься. Помнишь игру в фанты. Что сделать этому фанту? Одеться и бежать на праздник и там, там-то… И он вставал, услыхав звон трамвая под окном. В окне переливалось солнечное море, и хотя движущегося состава видно не было, явственно представлялось, как прямая белая рельса под катившимся колесом вспыхивала и больно слепила.
   Он спускался по лестнице, преодолевал тихий двор. Сквозь высоченные и массивные ворота из чугуна, незыблемые с революционных времен, проникал на бульвар, цветущий тополями, липами и ивами.
   День был весенний, майский, вобравший в себя тепло предыдущего месяца, который любезно растопил ледяной нарост и обласкал порыжевшие за зиму деревца и травушку-муравушку. Он начинался без тягостного, утомительного пробуждения. Как не радоваться, не веселиться в такой день! Каждая букашка, каждый листик и любой человек, - словом, все живое пробудилось от спячки, забыв леность, ступив из паутинного райка пыльно-диванных квартир в первоначально диковатый распустившийся мир природы.
   Он шел по бульвару по аллее из могучих тополей каждодневным маршрутом до памятника Грибоедову, который был виден еще издали, и справа от которого за приземистым палисадником скрывалась детская площадка с деревянными конями на вращающейся карусели и порознь, разбросанными всюду, без общей упряжки, дикими лошадками. Затем по хорде, не огибая роскошную клумбу овалом, перебирался на параллельную тропу, также ровно утоптанную тысячами ног и двигался обратно в противоположном направлении, уже не отклоняясь в сторону – прямо, только прямо, благо дорога не виляла, не сворачивала никуда с добрый километр.
   В конце ее, за двухэтажным из стекла домом, открывался вид на пруд, бесконечный и безграничный, так ему казалось, по своим размерам. Сам он, ростом едва достававший до выключателя в комнате, не мог объяснить, почему притягивал его этот пруд. Просто он приходил сюда и летом, и зимой. Летом сидел на скамейке и смотрел на проплывавших белых лебедей, нежнейших и грациозных, с длиной изогнутой шеей и маленькой головкой, заканчивающейся таким же красным, как и перепончатые лапки, крепким клювом, который они макали в воду. Зимой приносил с собой наточенные коньки и, переодевшись тут же, на застывшем сугробе у покатого берега, шлепал по рыхлому снегу до накатанного льда в порезах и ухабах. Врезался левым коньком – он же правша – в неупругий, отзывающийся на касание лезвия пронзительным скрипом, каток, отталкивался другим и скользил вначале на одной ножке, затем - смена.
   Теперь, весной, там велись подготовительные работы: неустойчивый человек в лодке вязал на узел веревку, прицеплял ее к плавучему домику, очень похожему на конуру для крупного пса, и тащил его на середину водоема. У берега плескался прибитый волной от лодки ил, причем  Сереже мерещилось, будто кто-то обильно разлил в том месте зеленку из склянки, и жались напуганные утки и селезни. Он оседлал кованные чугунные ограждения, вмонтированные в цементное основание по всему периметру пруда – чугуна в стране было в излишке – и наблюдал, как мужчина укладывал внутрь сезонного жилья снопы травы, перетаскивая их из лодки. Тот работал не спеша, с очевидной заботой и привычкой, напоследок устелив не только пол, но и деревянный настил перед входом-аркой.
   Мама отпустила его гулять до обеда, поэтому он вскоре соскочил на тропку и отправился вокруг пруда в обратный путь, который, как всегда, замыкался у трамвайной остановки напротив его дома в широчайший эллипс. Она, в цветастом халате с короткими рукавами, в домашних тапочках, внесла с кухни кастрюлю, обернутую за ручки тряпицей из куска прошлогоднего платья. Из кастрюли, избавившейся от крышки, повалил ароматный дым. Размешав половником, она перелила в глубокую тарелку порцию супа с разваливающимися на кости чешуйчатыми ломтиками.
- Фу, рыбный, - фыркнул Сережа.
- Настоящая уха, объедение, - возразила мама, с удовольствием оглядывая накрытый стол.
- Ну, мама, я же не люблю рыбу, - его передернуло, как от озноба, - он вспомнил привкус рыбьего жира с ложки, поданной в детском саду воспитательницей перед посещением столовой.
- Мало ли, кто чего любит. Это полезно. Как же ты кушаешь в саду, ведь каждый четверг – рыбный день?
- Я выливаю все в раковину, - чуть не сказал Сережа. – Я ем второе блюдо, а на первое прошу вчерашний суп.
- И кто же тебе делает такое исключение? - спросила мама, еще стоя, не садясь.
- Воспитательница.
- Не выдумывай, вот я спрошу Марью Ивановну. Узнаю, в чем тут дело.
- Не надо, мама, я все съем.
- Ешь, а я все равно спрошу, - она села и взяла ложку.
- Я пошутил, я придумал, - Сережа стучал по тарелке, прихлебывая, - видишь, я ем, я все съем.
   Мама улыбалась.
- Ну, и выдумщик ты, дорогуша. Хитрец и фантазер.
   После обеда, когда она ушла мыть посуду, Сережа убрал скатерть с круглого стола, наверное, из дуба, думал он, ведь он не разбирался в породах деревьев, в саду их этому не учили, а дуб – это он знал – самое крепкое и сильное дерево на свете, такое же, как их стол. Из-под дивана выдвинул картонную коробку с солдатиками из олова. Все разрисованные в настоящую военную форму, отлитые с выдумкой, разнообразием в выборе положений: тут и стоячие, парадные гвардейцы с ружьем на плечо, и сидячие, стреляющие с колена из автомата ППШ  с круглым рожком («Пистолет-пулемет Шпагина», - сказал папа, - «с магазином, в котором продают патроны». Сережа еще удивился: «Как такой большой магазин со стеклянными прилавками, заполненными  вареной колбасой, молочными пакетами и городскими булочками по семь копеек, со всеми продавщицами и очередями из покупателей умещается в маленьком предмете, похожем на коробку из-под монпансье»), и офицеры, палящие из пистолета неизвестной марки, и лежащие, окопавшиеся пехотинцы, целящиеся в воображаемого противника – конечно же, фрица, война еще не забылась, да и не дадут забыть.   
   Книги с маминой этажерки оказались на столе крепостью, солдатики разделились на два фронта, за неимением реальных фашистов пришлось построить в наступательную шеренгу красноармейцев – мама же сказала, что он выдумщик. И бой начался.
   Сережа очнулся, когда дверь распахнулась, и вошел отец. Он шатался и с ухмылкой смотрел на него, не видя.
- Сынок, ты, что так смотришь? Папка с работы пришел, папка устал, папка спать хочет, - он доплелся кое-как до дивана и с громкими охами рухнул, чуть не промахнувшись.
   Через минуту он уже храпел. В ботинках, в грязном коричневом вязаном свитере с горлом, он лежал, неестественно подогнув руку за спину, как убитый – Сережа видел такое в кино. Он на мысках подкрался к отцу, толкнул его рукой в бок, пробуя, мертвый или нет. Раздался новый взрыв храпа. Сережа размахнулся и изо всей силы лягнул его.
- Что здесь творится? – в дверях стояла мама. – Все ясно. Опять нажрался, дурак. Вставай, вставай, чудо, раздевайся и ложись нормально, в постель.
- У-у-у, - мычал отец.
- Вот, изверг, вымотал меня всю, - мама с бессильной злобой раскачивала его, тяжелого, как каменная глыба.
- А-а-а, - вдруг сменил он звук, и, проснувшись, встал. – Чего толкаешь, я, вот, тебя, - он схватил ее за волосы и пригнул с силой, с его чудовищной силой, с которой ей никак было не справиться.
- Не надо, папа, не надо, - закричал Сережа и бросился на отца с кулаками, в следующую секунду отлетев в угол комнаты, словно пушинка.
   Они беззвучно боролись в неравной схватке, пока в комнату вихрем не внеслась соседка Мая с чайником в руке. Мая взмахнула этой рукой и плеснула кипятком на спину отцу. Крышка со звоном отлетела в сторону Сережи, и обжигающие капли упали на него, оставив на ткани рубашки круглые с неровными краями пятна.
- О-о-о, - завыл отец, - ошпарила, убила, - бросил свою жертву, убежал в коридор.
- Ы-ы-ы, - заплакал Сережа.
   Мама подняла его на руки и прижала к груди. Сережа сквозь слезы и туман в глазах разглядел на полу разбросанных солдатиков и растекающуюся, как кровь в кино, лужу.
   …В школу он поступил, когда ему исполнилось семь лет. Та располагалась в глубине двора, обнесенного таким же красным кирпичом, из какого выстроено было четырехэтажное здание, архитектурными изысками не отличающееся, даже мрачноватое. Много позже воспоминания неуклонно приводили его к ассоциативной параллели с обликом Матросской тишины, хотя судимостей в жизни он избежал, - возможно, как-то проходил мимо, или видел в кино, в теленовостных репортажах, кои веером в одно время пропорхнули по всем каналам. Еще одна мысль навела его на аллегорические сравнения, когда подростком читал Дюма: описания тюрьмы, Бастилии уж чем-то незаметным в словах, складывающихся в предложения, - тем, что он не объяснил бы у доски сознательного бытия, духом, что ли, витавшим при их визуализации в мозгу, - с шокирующей точностью указывали на пугающую схожесть в монолитных образах двух гигантов. Зато, какие были колонны у входа в храм науки! В два обхвата самим Атлантам, до третьего этажа, выкрашенные белым на манер римских мраморных портиков.
   Сплошная стена напротив фасада школы – и впрямь, застенок – уходила высоко к небу, ничего уже, кроме тучек, не пропуская внутрь. Вдоль нее голый садик, за частоколом забора, ажурным и по-ученически аляповатом, служил беговой дорожкой для школьников, вынужденных и в непогоду, или даже в пик ненастья, приобщаться к физической культуре, заимствованной скорее у погибших спартанцев, нежели у разборчивых олимпийцев. Особо при наступлении жестких январских морозов, когда экзекутор со свистком - пластмассовым, не железным, чтобы спасти синие губы - выгонял из тепла толкающихся в широком фойе, укутанных в мамины шарфы учеников с постукивающими друг о дружку палками и натертыми незамерзающей смазкой лыжами.
   Коридоры на этажах были такой длины, какой уже никогда больше в своей жизни Сережа нигде не видал. С одной стороны окна высокие, тяжелые,  трехстворчатые, с двумя рамами, с литыми, казалось, из куска гранита, подоконниками, на которые, запрыгнув, сидели одновременно полкласса. С другой – попеременно: стена, дверь, стена, дверь…Каждая дверь на втором этаже в свой класс, даже таблички над ними указывали порядок: 1 класс, 2 класс, 3 класс. На третьем и четвертом уже иные надписи: кабинеты химии и физики, русского языка и литературы, и необрученные – просто аудитории, например, для занятий математикой или иностранным языком (мало ли что преподнесет или куда занесет судьба). И была еще одна дверь, самая высокая - учительская, откуда после оглушительного звонка, всегда неожиданного, резкого и продолжительного, как будто залипла кнопка в нажатом состоянии, выплывали женщины, солидные, строгие, словно озабоченные нависшими над ними проблемами. Но этого никто из учеников не видел, потому что все они, до единого, к этому мгновению сидели за партами - локти на столешницу, руки слеплены ладонями вниз. Чуть крепче воображаемое объятие и вполне сойдет за картину, изображающую человека, защищающего грудь от удара, или борца, удушающим приемом оканчивающего схватку.
   В школу и обратно он шел по Потаповскому переулку, продолжавшему историю другого, с говорящим названием Кривоколенный, причем с парадоксальной правдоподобностью эстафетчика. Туда, сонный и обреченный, оттуда – переродившийся, в компании Славки Мелкова («Мел») и Олежки Сенкевича («Сеня»), его друзей. Они без остановки хохотали, как будто заразная болезнь поразила всех троих. И уже никто их них не помнил, какую шутку и кто сказал. Смеялись и смеялись.
   Мел прятался в нише меж двух колон - миниатюрная пародия - и оттуда мычал, пугая проходивших мальчиков. И вылезая из щели, собирал всю желтую штукатурку со стены и монументальных жерновов из прошлых веков, красившую его новенькую школьную форму из центрального детского мира, магазина на улице Дзержинского - флагмана отрасли, - в чудаковатый канареечный цвет. Он был катастрофически толстым и неповоротливым.
- Ну, Мел, ну, мел, - ржали, как кони, его друзья, да и сам он.
   Во втором классе он вдруг понял, что влюбился, как будто ранее он не подозревал о существовании такого чувства. Может быть, на уроке вслух прочитали об этом в книжке, заменив наскучившее - он же не первоклашка – «мама мыла раму» на что-то вроде «Паша любит кашу», а ему, конечно же, послышалось «Паша любит Машу».
- Что, какую Машу? – оживился он.
   Или он смотрел это в кино, куда отец возил его на трясущемся трамвае каждое воскресенье ранними утрами. На первый сеанс в огромном зале, где рассеянные группки малышей на откидных мягких креслах терялись среди малиновой пустоты незаполненных пространств, отпружиненных назад в вертикальное положение сидений. Вряд ли, все это были детские утренники с потешными, сплошь морализованными, правильными фильмами. Но ведь никто не говорил ему, что любовь - это поцелуи с девочкой или страх прикосновения. Это его изобретение. Нет, конечно, намеки в фильмах были, они были закамуфлированы под дружбу и защиту слабого пола, которые не могли его обмануть, скрыть их истинную подноготную, их суть.
   В качестве объекта для реализации пылкого чувства он выбрал девочку из своего класса, заметьте – из своего класса, как будто, это облегчало задачу. Как полагается в таких случаях, у него оказался соперник, уже известный Олежка Сенкевич, еврейчик из интеллигентной семьи, всегда опрятный, в глаженой светлой рубашечке с бабочкой, с кожей, также просвечивающей своей белизной, с манерами дворецких – где их подцепил? – и реверансами и ужимками не мужского рода, скорее балетной примы. Сережа с пролетарскими замашками и взрывной энергией казался явным антиподом ему. Но у Сережи было одно преимущество: он был красив – такое многие замечали, когда встречали его вместе с мамой и восхищенно вскрикивали: «Какой красавчик у Вас сынок, Валентина Сергеевна!» Либо они, как все взрослые, подыгрывали или переигрывали в этой шутейной комедии, называемой «общение с родителями». Либо они искали скрытую выгоду от этих слов, некий аванс на будущее в наш разноречивый и изменчивый век, подстраховку, беспроигрышный билет, который обязательно выиграет в лотерее, ведь угаданы все цифры, что не трудно – комбинация известна всем, у кого есть дети.
   С этим - с рождения – приобретением он приступил к робкому, поначалу, завоеванию объекта обожания. Сережа при любом удобном случае демонстрировал свое внимание к ней – так, он считал, ей станет известно о его предпочтении среди остальных девчонок. Он скакал на переменах вокруг нее, лез в драку с задирами, особенно в ее присутствии, делал много того, что в просторечье обзывают озорством, но, как кипятка, боялся поговорить, да что там поговорить, даже остаться с ней наедине. Кто-то из мальчишек дернул ее за черную косичку с бантом, он поколотил смельчака, но в душе позавидовал тому – он никогда, никогда не посмел бы совершить этот беспримерный по отваге поступок, хотя любой мальчишка мог похвастать этим, как заурядной вещью.
   Как же ее звали, много лет спустя силился он вспомнить ее имя? Катя? Инна? Света? Нет, ничего. Образ. Светлый образ, хотя она была черноволосой. И только.
   Еще он клялся детской клятвой, ужасной и кровавой, до самой смерти, до могилы любить ее, одну ее. И если не найти ее в этом мире, то унести эту любовь, как частичку себя в иной мир, там, быть может, встретится с ней, и уже не расставаться. Где она теперь, где растворился ее образ, ее лик среди туманных женских лиц? Как сложилась судьба, кто ее муж, сколько детей, мальчик или девочка? Сколько еще раз, пока не угасла совсем, память о ней возвращала его к этой священной клятве, с упорством упрашивая не бросать надежды, грозя отмщением и напастями в случае отказа от борьбы за улетучивающийся эфир.
   В четвертом классе пути их разошлись. Сереже исполнилось одиннадцать лет, когда случилось то, что ожидалось старшими и хоронилось от него в тайне – умерла бабушка, которая одиноко жила в деревне. В один из дней, негатив с которого оставил Сереже смазанное, но выразительное материнское лицо - черное, удивленно-вытянутое, когда читала телеграмму, - он вспомнил ее давние слова: «Нужно беречь впечатлительного ребенка от мрачных проявлений жизни, от ее оборотной, неприглядной стороны». Еще вспомнил, – он же был вундеркиндом с головой-компьютером (кто бы мог тогда об этом подумать?) – как вздохнула она, да забыла выдохнуть, так и стояла: в опущенной руке плотная бумага с клееными печатными лентами.
   Взрослые собирались спешно, выехали на ближайшем поезде. В отсутствие родителей суетливая, задыхающаяся женщина, тетка по отцу, кормила его пельменями, блинами и другой жирной пищей, от которой вздувался живот из-за газов.
   Многое изменилось в тот год: они переехали на новую квартиру, отдельную, без соседей, двора и бульвара. Ему купили двухколесный велосипед с насосом на раме и кожаным карманом-ранцем для хромированных ключей. Наступила колючая снежная зима с сугробами и морозами. После неожиданной оттепели посреди января, в один тоскливый вечер он проснулся, сморенный в полдень серой уличной кашей, и в новое окно увидел на троллейбусных проводах коралловые бусы, тренькающие неслышно на сильном ветру. Новшества каким-то образом были связаны со смертью – позже Сережа узнал, что дом продали…
   Два лета подряд он гостил у бабки Розы в деревне под Смоленском, где родился отец и его сестра, тетка Марина Семеновна. В первый раз он застал в живых деда Семена Емельяновича, харкающего кровью старика, курящего противную махорку на завалинке под окошками избы. Всё в нем кривилось и кособочилось, впрочем, как и во всем доме, построенном много лет назад и также доживавшем свой век. Отец во время отпуска все чинил и чинил этот дом, стучал молотками, пилил доски и дрова, мешал в грязном ведре тягучую дрянь, бросал ее шлепками на низ дома, мазал и скреб ею без устали, пока не темнело, и дед, кряхтя, звал его к себе, высыпая на сухую и сморщенную ладонь нечто похожее на чаинки. Потом они подолгу сидели за столом при свете лампы и, не чокаясь, пили из стеклянной бутыли мутную жидкость, закусывали квашеной капустой из чугунка, и говорили, говорили ночь напролет. О чем они могли говорить столько времени, словно формалиновые образцы рыб, выставленные навечно в океанариуме на Красной Пресне - так же обездвижены, такие же окостенелые?
   Сережа целый день бегал по деревне, углублялся в лес за ягодами, купался в озере, чуть не утонув, вдруг сразу, в один миг, погрязнув в глине на мелководье среди осоки, когда один шаг – и вода по пояс, второй – по грудь, третий …Выбравшись чудом и наглотавшись вонючей воды, прокляв дикость и опасность природы, он возвращался к вечеру в деревенский дом. Баба Роза, пахнущая горячим тестом, встречала его в широком переднике, способном укутать не только Сережу, но, по-видимому, всех деревенских ребятишек, настолько добрые и теплые были ее объятия. Корова смешно била по бокам хвостом, когда она ее доила, попадало и бабке. Затем он, обливаясь, пил плавящееся молоко из керамической кружки, сглатывал пенку и довольный, уже сытый, вытирал белые усы голой немытой рукой.
- Мыть руки, и живо есть, - звала мама, хлеща его невесомым полотенцем.
- Мама, я завтра утром поведу Пеструшку к стаду, - смотрел ей в глаза Сережа взглядом, не терпящим возражений.
- Ты в своем уме? Ты справишься с этим? Это же корова, - говорила она с испугом, как будто речь шла о быке и корриде.
- Все мальчишки в деревне делают это, - «это» прозвучало как утренний туалет (как утром не сделать этого?).
- Валя, не балуй парня. За ним зайдет пастух, они вместе поведут Пеструшку, - заступилась баба Роза.
- «Цветок, а не бабушка», - подумал Сережа, а вслух сказал с гордостью: - Мне дадут настоящий кнут, какой у пастухов. Он щелкает громче всех. Потому что длинный, и сделан из бычьей кожи.
- Только осторожнее, мальчишки мальчишками – они с детства привычные, а ты коровы сроду не видал, только на картинках.
- Я слона видел вживую, как тебя, - буркнул Сережа, и тише добавил, - в зоопарке.
- Ди-ка-рев, Сергей, - именно так, по слогам прочитала его фамилию учительница в новой школе.
   Сережа встал.
- С этого учебного года пятиклассники учат иностранный язык. В нашей школе преподается английский. Какой язык изучали в вашей школе, Сережа?
- Тот же, английский, - сказал Сергей, - но за два месяца мы немногое прошли по программе. Тем более что с переездом я больше недели пропустил, - и поспешил закончить, - но я догоню, обязательно.
- Конечно.
 - Who are on duty today? – I am on duty today, my name is Sereja Dikarev. – What was your homework? Tell us the story about yourself and your family. – I am a twelve years old. I live in Moscow. I go to the school every day, because I am a pupil of sixth class. My family is small, father, mother and me. My father works at hotel “Russia”. My mother is a housewife… - Sit down, please. That is fine.
Одноклассник с задних рядов, с «Камчатки»: Это, правда, Дикарь, что твой отец работает в гостинице Россия?
Сережа: Правда.
Одноклассник: Круто, на, Дикарь, жвачку.
- «Вряд ли кто-нибудь, кроме него, понял, что он рассказал о себе на уроке английского», - подумал Сережа, уже стоя в тесной колонне школьников, орущих слова гимна:
«Широка страна моя родная, много в ней лесов, морей и рек,
  Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».
   В этот год не стало и отца: он ушел в один из вечеров, уснув пьяным, все на том же диване, и не проснувшись поутру. Как гласит народная молва, ветераны умирают от ран, не заживающих с войны, хотя Сережа в бане видел только один ее след – широкий шрам на кобчике, наверное, от осколка, не хотелось думать, что пулевой, в такое место. Кто-то сказал, нет, не мама, Сережа затыкал тогда уши, что он захлебнулся в собственной пьяной рвоте. И об этом опять не хотелось думать. Семья стала еще меньше, совсем small.
    …В начале учебного года в класс во время урока вошел подтянутый, коротко стриженый человек – по выправке военный. Но он сказал:
- Кто хочет попробовать свои силы в спорте, приглашается в секцию бокса. Вырастите сильными, с развитой мускулатурой и уж конечно всегда сможете защитить девушку от хулиганов.
   Последние слова впечатлили Сережу, и он посетил спортивный зал. Внешне, и это было начальным шоком, строение для ДЮСШ ДСО «Спартак» показалось абстракцией: понятия не сходились в просветленном школой сознании, до такого надо было додуматься. Спортивная секция находилась…да, в заброшенной церкви. К тому же церкви, требующей реставрации, или хотя бы капитального ремонта. Боксерский зал размещался в подвале, где сводчатый высокий потолок и узкие, как бойницы, окошки напоминал о религиозном происхождении. Там, где должен был стоять алтарь, заменяя его, антихристы воздвигли ринг – он возвышался над необычными прихожанами на высоту человеческого роста. С него во время соревнований неслись не менее устрашающие речи, и чувства от увиденного на этом ристалище были не менее захватывающими, такими же исступленными, как чувства верующих.
   День и ночь здесь по взаимной договоренности стерли границы между собой. Божий дневной свет уступил искусственному освещению. По стенам стык в стык зеркала отражали люминесцентное свечение, отчего становилось еще ярче.
- Зеркала для боя с тенью, - произнес тренер непонятное, почти мистическое, словосочетание, и дальше последовало уморительное, детсадовское:  - Встали в круг и…побежали.
   В одинаковых, по стандарту тех времен, кедах по щиколотку он и еще несколько мальчишек его возраста, составлявших младшую группу набора, семенили трусцой по линолеуму, стандартного грязно-медного цвета, не обгоняя, иногда наступая на пятки, если кто-то спотыкался или притормаживал. Им надели просторные перчатки, вихлявшие внутри из-за большого размера и испробавшие не один десяток детских скул на прочность.
- Работаем в парах, - опять шифровался тренер.
      Еще через год он стал чемпионом, как не парадоксально, церковным чемпионом, выиграв открытые соревнования общества «Спартак» в своей весовой категории. Его наградили почетной грамотой и маленьким кругленьким жетоном на цепочке из единственного звена, как у медалей, с гравировкой: «1 место». Сережа бережно достал его дома, выудив, словно улитку из нагрудного кармана – настолько мала была вещица, - и положил рядом с отцовскими наградами, сохранившимися от войны: медаль «За отвагу» и «За оборону Москвы». Его первый крохотный шаг к успеху, к взрослению.
   …Между выездами в городской дворец культуры на Ленинских горах - для участия в показательных выступлениях - и в соперничающие общества на «открытые ринги», он готовился к своему первому чемпионату города Москвы, следующая ступень в иерархии, дающая степень перворазрядника. Второй юношеский он уже имел. И вот настал тот день, когда состоялся финальный бой.
   Ему достался опытный противник, закаленный прошлогодним выступлением на этих соревнованиях, и добравшийся в предыдущий раз до полуфинала. Теперь удар гонга возвестил его о звездном часе, и он выпорхнул на влажный четырехугольник под знаменем общества «Крылья Советов». Первый раунд длился все три минуты. Они кружили вокруг друг друга, нанося все возможные удары, которым их научили, чередуя слабые, разведочные или подготовительные, с сильными, а то и мощнейшими хуками, апперкотами и прямыми.
- Первый раунд по очкам он выиграл, - сказал тренер, когда Сережа упал в угол на пластиковый красный, под цвет общества, стул - синий, в другом углу, стоял под представителем «Крыльев».
   Взявшись за канат, Сережа рывком поднялся и бросился вперед, едва не забыв про капу. Он почти опрокинул соперника серией ударов, но завершающий удар, его коронка, правый прямой, не получился: синий, запертый в свой угол, загородился плечом - грамотная, или от отчаяния, защита. Места не оставалось для распрямления руки, не полноценная атака, вполсилы. Но Сережа, разъяренный, потерял на мгновение способность рассчитать расстояние до цели (это при его компьютере в голове! – видать, много напропускал по ней в первом раунде). Он распрямил все-таки резким движением руку со сжатым, просто стиснутым до боли, кулаком в плотной теперь, даже каменной, перчатке. И…падая, услышал хруст. Поднимаясь, все думал, что хрустнуло, откуда этот звук, что могло сломаться? Неужели его челюсть? Вроде, никакой ни нокаутирующий удар, смазанный шлепок, а не удар. Только, когда рефери показал ему жест, означающий, что он поскользнулся, Сережа почувствовал нарастающую ломоту в левой руке, на которую при падении приземлился. Она повисла плетью - обмякший пастуший кнут, - и сколько ни силился, поднять ее он уже не смог. Слезы сами потекли из глаз, ему нечем было их вытереть – другой рукой он придерживал поврежденную, стыдя себя за слабость, особенно постыдную из-за их количества: они текли, казалось, нескончаемым ручьем, это у всех на виду. В завершении унижения рефери поднял руку недоумевающего, ошарашенного свалившейся удачей, соперника в победном экстазе, и Сережу увели к врачу.
   Наблюдая без эмоций, опустошенный и разбитый, за тем, как набухает запястье, будто ее накачивают воздухом, словно воздушный шар, и слушая голоса сопровождавших его мальчишек:  - Нет, это не перелом, просто ушиб, сильный ушиб…или вывих, - он шел послушно увлекаемый посторонней силой, отказываясь от мысли о каком-либо сопротивлении, даже если б его вели прямой дорогой к гильотине.
- Закрытый перелом лучевой кости, без смещения – Вам повезло, молодой человек, - говорил врач, накладывая гипсовую повязку, и подвешивая руку на марлевый бинт.
   В школе он прятал гипс под школьным пиджаком, застегнув его на все пуговицы, засунув в карман пустой рукав.
- Не повезло, - смеялись в классе, - надо было сломать правую руку, тогда писать не пришлось бы.
   Тот день был воскресным, домой он вернулся раньше, так как обычно после боев мылся в душе и досматривал другие поединки, которые заканчивались вечером, когда темнело. Мама обернулась от рукоделия – она всегда что-то шила, перешивала, если не гладила, или не стирала, или не готовила, - и выражение ее лица сменилось с удивления на ужас.
- Шел, споткнулся, упал, очнулся, гипс, закрытый перелом, - пошутил Сережа. На месяц он забыл о боксе, мама успокоилась, и все вернулось на круги своя.
 
 4. Новые впечатления.

- …Погода плюс 25 градусов… экипаж благодарит… и желает… автобус…
   Сергей очнулся от чуткого неприятного сна с множеством пробуждений из-за неудобной позы, неумолчного шума голосов, гула механизмов, шипения вентиляции и прочего влезания. Черные иероглифы жирной аббревиатуры лоснились в светящемся окошке над проходом, между кресел, зашитых в чехлы с ярко-белой салфеткой, прилипшей у изголовья.
   Сколько раз, просыпаясь, начинаешь ломать голову от тайного смысла этих «Пристегните ремни безопасности»?
   Короткий, пузатый – буржуйская сигара, а не самолет – ЯК-42 катил в направлении красного кирпичного здания, коим являлся надменный вестибюль аэропорта, полускрытый в дымке испарений. Утро было теплое, парное, обещало жаркий день.
   Автобус поджидал с раскрытой дверью встревоженных, спешащих пассажиров. Скучающий шофер читал газету. На площади перед недостаточно воздушным зданием аэровокзала крутили пируэты легкие автомобили и груженые фуры. Уносились с ветерком по стреловидной трассе в обрамлении зеленного пушка насаждений. Туда же побежал экспресс.
   Аэродромные посадки сменились сочной густотой близлежащего леса. Коричневые стволы деревьев близко, с головокружительной быстротой мельтешили за стеклом. Солнце все более и более накаляло внутренность салона. В разинутые пасти форточек врывался бьющий, трепещущий воздух, но этого казалось мало. В поисках спасительной прохлады кто-то сделал прореху в крыше, бухнув вверх люк. Тотчас загулял сквозняк. Кто-то вздохнул свободнее, кто-то поджал ревматические ноги. Возникшее недоразумение привело плавно к спору, за которым скоротали оставшуюся часть поездки.
   Через час пути шоссе расширилось и ударило между стен крашеного кирпича крайних домов города К. Туннель. Всплеск света, ослепление, прозрение и вот: аккуратные строения вдоль улиц, неожиданные бреши – открытые пространства площадей с паркетом из камня, с грядками молодых кленов. Стела, уносящаяся ввысь, пронизывающая ровно-синий глубокий купол неба. Костел, в золотистых гранях шпиля которого – блёстки. В стороне несмело сверкнула полоска голубой воды. Экспресс несся, касаясь тротуара, прогрохотал по мосту. Проехал как по горбатой спине. Уткнулся в бледно-оранжевый полосатый щиток на двухметровой жерди из металла. И вмиг опустел.
   Сергей сдал багаж на хранение, задержавшись на автовокзале некоторое время в поисках нужной монетки. Уже на улице без обузы, без лишней ноши почувствовал себя раскованным. Предстоящее дело казалось не хлопотным: прийти, доложить о прибытии, даже направление предъявлять нет необходимости – его должны были выслать из отдела кадров на здешний адрес, а дальше все образуется. Вон и человек. Как раз, чтобы спросить.
- М-м… Сергей замялся. – Послушайте, подскажите одну вещь…
- А-а! Что? – мужик по-козлиному затряс головой, испугался что ли?
- Где найти судоремонтный завод?
- Ты что, парень? Я знаешь… вот… вчера мог… бы… если… а сегодня нет.
- Пьяный, что ли? – догадался Сергей. Отшатнулся: в такой день не хотелось эксцессов.
   А день действительно был чудесный. Сейчас бы кружечку пива. Прилечь где-нибудь у воды на травку. На стелющийся газон. Ногу на ногу. Ладони под затылок. Уставиться в потолок прозрачного неба с седой паутинкой.
   Затем понаблюдать, как слабый ветер пускает рябь на чернильно-синей бумаге воды, превращающейся сразу в линованный тетрадный лист.
   По пешеходной зебре бредут навьюченные, как верблюды, потные, глупые людишки. С чемоданами, портфелями, корзинами, баулами. Снуют меж ощетинившихся машин. Режа расстояние, порой рассечет газовый выхлоп прелестная ножка, и выплывет в сиянии не девушка, принцесса.
- Уф! - захлестнет Сергея нечаянная волна.
   Без перерыва подъезжают лимоновые с шашечками на макушке таксомоторы. Длиннотелые, изгибающиеся гусеницей автобусы расползаются по окрестностям, по мощенным тупым булыжником улицам, по петляющим скверам. Если глянуть запоздало им вслед, на плоский зад с округлыми углами, на котором посверкивают на солнце: сталью – пластинчатые ободки, хрусталем – стеклянные подфарники, воображение чудом нарисует такую картину. Перспектива улицы в рампе. Обволакивающая жемчужная кисея витает в воздухе – ее пронзают во многих местах остро-лучистые уколы. По бокам: сомкнутые плечи малоэтажных германофильских  очертаний. Будто бурой рамкой опоясали холст.
   Сергей проник внутрь холста и удалялся, все более вгрызаясь в блеск и бриллиантовые переливы, во все то, что наделало солнце. Он шел среди перемешавшейся живой массы, но никого не замечал. Глаза его лучились, будто преломляли свет самого светила. Он делал то же, что все люди, но видел все иначе. Когда ожидал на перекрестке маневра автобуса в тесной сплоченной по-братски толпе. Для него этот автобус был судорожно извивающейся змеей, переломившейся пополам. Черная гармошка соединения половинок – не гофрированная резина, а гладкая, блестящая кожица ползучей твари. Дома – не дома, а дворцы.
   Может поэтому, заглянув в киоск за пачкой сигарет, показалась ему знакомой торговавшая там молодая женщина.
- Как похожа эта женщина в своей теплой молочной тени на ту, с улыбкой, с портрета да Винчи!
   В автобусе кто-то наступил ему на ногу. И на обуви, на его туфлях из коричневой кожи, с узорчатым гравированным покровом язычка появилось размазанное пятно, как след неудачной печати.
   Он не шел, а почти летел по улицам и скверам, замедляясь у какой-нибудь скамейки в полутемной аллее, у парапета над тихой водой. Плутал в переулках, пересекал площади, рынки. То попадал в планетарий из зеленных крон над головой – солнечные зайчики вспыхивали вместо звезд, то оказывался в людской лавине, извергнутой из парадной двери универмага. Асфальт под ногами сменялся разрезанными плитами, в шрамах, сколах.…
   Когда неожиданно посвежело, в пылающее лицо дыхнуло ветерком, вначале ласково, затем щедро, хлестко. Вокруг будто распахнулось – стало открыто и привольно, как в чистом поле.  Сергей увидел арочный мост, бочкообразный канал с бетонным дном и набережную. Босой мальчуган удил рыбу, свесив ноги со среза каменного куба.
- Это там, - махнул он в сторону виднеющихся причалов и понтона к поднятому доку с остовами двух изрытых ржавчиной судов.
   Исколесив всю центральную часть города, Сергей, наконец, отыскал тот злополучный завод. Вдоль затяжного кирпичного забора последние усталые шаги привели его к тихой дремлющей улочке в тени громадных кленов, изредка пробуждаемой вихрем проносимых автомашин. За сгибом ограды он обнаружил трубчатые ворота, гостеприимно отворенные, с пояском порыжевшей цепи. Рядом под крутейшим карнизом молчали двери проходной. Стеклянные глазницы вылупились любопытно. На козырьке Сергей прочел: «Судоремонтный завод».
    …Через пятнадцать минут он сидел в каюте штурмана, озирался, отвыкнув от хаоса вещей, беспорядка, нечистоплотности. Горки нечистого белья, нестиранных полотенец, каких-то тряпиц, одежды валялись на чем угодно: на диванчике, постели, не убранной, со сбившейся в кучу серой простыней. В несвежем воздухе плавала пыль, и пропитан он был стойким запахом даже не сигарет, а потушенных о пепельницу окурков. В углу в свете плафона над умывальной раковиной таяла сизая тучка, утончаясь до лебяжьего перышка и скользя в направлении дверной щели.
   Из соседней каюты за тонкой перегородкой слышались смех и громкий, но неразборчивый  говор. Снова вошел штурман, молодой парень, лет двадцати. В его путавшихся волосах царил такой же хаос, как повсюду вокруг.
   Сергей нетерпеливо поелозил на стуле, который ответил ему скрипом заскулившей суки. Штурман, казалось, вовсе не обращал на него внимание.
- Я приехал, - повторил Сергей без энтузиазма. – Вам должны были выслать приказ о направлении на пароход.
   Парень театрально взмахнул рукой. Разговор не клеился.
- Давай, - наконец сказал он, непонятно чего требуя. Затем открыл дверь и крикнул. – Максимов, забирай сменщика.
   С Максимовым Сергей познакомился, когда поднимался на борт парохода по опутанной крупноячейчатой сетью сходне, и сверху его окликнули:
- Эй, друг, подожди не поднимайся. Помоги вначале сходню передвинуть.
   Вдвоем они перенесли торец, что на причале, так, чтобы сходня встала строго перпендикулярно лагу парохода.
- Макс, - протянул пятерню тот. – Ты зачем к нам?
   Сергей объяснил, и Макс проводил его до каюты штурмана.
   Круглолицый, светловолосый, с широкой улыбкой, в заношенной красной майке – таким Сергей увидел его впервые. Теперь на нем была белая рубашка с коротким рукавом. Он обрадовался ему, как старому знакомому.
   …Сергей вытер струившийся пот. Задумался на мгновение, не поздно еще повернуть назад. Просто уйти от этих дверей. Сесть на вечерний московский поезд. Забиться на верхнюю полку. Проспать всю ночь, а утром, когда за окном забрезжит рассвет, и покажется своими громоздкими очертаниями златоглавая, забыть все, как сон: и этот город с его жарой, и томительные часы ожидания, поисков, волнений, недолгую по времени, но скучную дорогу, и эти двери с полированной блестящей ручкой.
   Почему в последнюю, решающую минуту ему всегда так неожиданно хотелось спасовать? Отступить – шаг назад, и все опять по-старому. Никаких опасных новшеств, покойная, размеренная жизнь, как вчера, позавчера.
   Но он не спасовал, а дернул ручку, будто собирался оторвать ее. Отступать было некуда: его московская квартира была неприятна ему, раздражала цветочными обоями, гладкой мебелью, сонными вечерами. Море осталось в далеком кильватерном пузырчатом прошлом, а анимационные видения в его воспаленных воспоминаниях были бесплотны и непрактичны.
   Дорога, именно дорога, не стояние на месте, постоянное, без перерывов движение спасет его от лени, от скучного созерцания кручения маховика мира.  Он молод, здоров. Без сомнения самое страшное – это смерть в тихой городской постели, когда рядом на улице живая мешанина автомобилей, тесное шуршание пешеходов, а особенно животворящее яркое солнце на голубом небе за окном комфортного гроба.
   Территория завода изнутри, за высоким кирпичным забором, представляла собой маленькое самостоятельное государство со своим порядком, со своими подданными – рабочими в робах, и снаружи, со стороны жилых кварталов совершенно не угадывалось. Здесь существовали трущобы – заброшенные, захламленные площадки, и аллея из зеленных разлапистых кленов, старых и высоких. И стеклянное кафе, и, стоящее особняком от необъятной емкости цеховых строений с тяжелыми сводами, административное здание из белого кирпича (белый дом суверенного государства). И километровая, с загибами набережная, и плескающаяся в волнах темно-синяя громадина – плавучий док.
   К воде вела заколдованная дорога, вначале петляя среди каштанов, затем через поперечный ров с разломанным асфальтом. Черные края рва окрашены битым красным кирпичом, будто окроплённые кровью. За рвом уже виднелось море – синий рваный кусок. Силикатные стены сопровождали, как бесконечная эпопея. Иногда вкрадывалось в разлом стены стылое железо ворот, мелькали замызганные стекла цеховых окон, сквозь которые тускло сочился лампочный огонек цвета яичного желтка, освещавший изломанные контуры дремавших станков. На повороте к плавучим мастерским на приколе у самой воды грудилась свалка из гниющей резины и всевозможного металлолома: искореженных кузовов, рам, полос жести с вкраплениями бурой ржавчины с ровным налетом лиловой пыли. Из мусорного контейнера выглядывали горы черного намокшего тряпья, источавшего смрад, уносимый в море переменчивым бризом. Из раскрытого гаража Сергея на миг ослепила сварочная дуга.
   Вот они. Величественные, безмолвные три судна у ближнего причала покачивались за обрывом бетона на зыбкой кипящей поверхности, погруженные, по-видимому, во что-то ватное наполовину железного борта: так плавно двигаются их грузные бока. Пароходы трутся о резиновые кранцы и сдавливают их. Те пронзительно скрипят, жмутся, корчатся, но не лопаются, как воздушные шары. Один из этих пароходов – его, долго разыскиваемый, с которым связаны надежды на будущее, нарисованное воображением акварельными красками с преобладанием светлых прозрачных тонов.
   Ребристый, как стиральная доска, мостик соединяет причальную надстройку, утопающую среди залива, с остальной землей. Такой же мосток перекинут и на скачущий понтон – дорога к доку. Понтон беспорядочно подбрасывает на волнах, свирепых ближе к глубине, и он ходит вверх-вниз, вверх-вниз.
   Сергей пересек мостик у бешеного понтона и повернул к череде пузатых железных туш, где третьим по порядку стоял пароход с названием, дублированным на рубке и на борту: «Зеландия». Там могли его ждать.
   Солнце спряталось за шорку сгустившейся облачности, небесная синева обмельчала, превратилась в бледную жижицу, ветер засвистал в ушах. В лицо будто стали бить тугим кулаком. Легкие затрепетали от обилия кислорода.
   На пути встречались натянутые струной швартовые канаты – приходилось перешагивать. Трапы, развернутые креном кораблей, ездили по бетону, как по льду. Ребром валика резали в нем шрам, точа в песочную крошку сверхпрочный материал.
   Внезапная перемена погоды – усилился ветер, небо покрылось тучами – казалась неожиданным событием. Зловещим знаком. Между великанами-пароходами клокочущая стихия показывала свое истинное лицо: конусы, конусы, выбрасываются мгновенно. Тут, там. Без накипи. Черносливовые, мрачные, злые.
- Что там, в кадрах говорят? – спросил Макс, когда шли обратно на открытую палубу на юте парохода.
- Ничего не говорят, - пожал плечами Сергей, - а что ты хотел услышать?
- Когда в море? Когда ремонт закончат?
- Я в кадрах не был. Позвонил из Москвы и сразу поехал. Сказали: поторапливайся. Обещали через неделю-другую выпустить в рейс.
- Твою мать, - выругался Макс. – Совсем ох…ли. Не видишь что ли, здесь разруха полнейшая. Как, впрочем, и везде. С такими темпами работы еще год простоим никому не нужные.
- Да, я уже вижу, - сокрушенно вздохнул Сергей.
- Это ты еще не все видишь! – осклабился Макс. – В общем, так: вахта с восьми ноль-ноль до восьми ноль-ноль, сегодня я, завтра ты. Ночь спим. Следующий день – рабочая смена: выходишь и работаешь этими самыми темпами, про которые я тебе говорил. День – вахта, день – работа. И так по кругу, понеслась. Как в рейсе, без выходных, с соответствующей оплатой после. Ну, восемь ноль-ноль – это официально, сам понимаешь. А обычно, весь экипаж уже к шести часам в ресторане встречается. Там, за столиком и вахту сдают.
   Заметив недоверчивый взгляд Сергея, Макс добавил:
- Ладно, сам увидишь. А пока, иди, выписывай пропуск. Кстати, ты, где жить будешь?
- Как где? – Сергея настолько озадачил вопрос, что про пропуск он забыл спросить. Какой пропуск, если крутящийся турникет на проходной был не заперт, а в стеклянной будке ни души.
- Ну, в центре города есть гостиница для моряков со всеми удобствами: душ, телевизор, столовая. Если тут, то выбирай любую пустую каюту. Только удобства здесь сомнительные: жрать на территорию завода нужно идти, вода не всегда бывает.
- Я – в гостинице остановлюсь, - ответил Сергей.
- Валяй. Ее не спутаешь, там она одна такая – высокая башня, небоскреб. А, закончишь дела с обустройством, приходи вечером в ресторан «Зазеркалье». Это рядом с гостиницей. Там обо всем окончательно и договорим…
   Тучная бабуля в мундире железнодорожника с молоточками в петлицах, - так показалось Сергею, ибо он не разбирался ни в обмундированиях, ни в формах сухопутных военных, - на этот раз сидела в стеклянной будке на проходной. На сколоченном из досок топчане за ее спиной валялась ночная чеховская шинель, не новая, тертая-перетертая. Наверное, ровесница хозяйке. Наверное, передавалась по вахте и служила верой и правдой. Наверное, значилась в интендантской тетрадке как шинель шерсть для вахтенной службы, одна штука. Она также молниеносно, как до этого вязала крапчато-серую шагрень, отбросила длинные острые спицы в сторону и обернулась на слова Сергея:
- Где бюро пропусков?
- Бюро пропусков там, - и продолжила мастерски, как искусный фехтовальщик вертеть сталью, отражая выпады, протыкая ткань с лёгкостью заядлого дуэлянта, и нить, увлекаемая в схватку, толчками ссыпалась гирляндой с ворсистого клубка.
   Дверь была приоткрыта в темный с голыми стенами закуток, в котором белым эмалевым пятном таилась еще дверь, глухая. Постучал. Дождавшись «войдите», вошел. Четыре квадратных метра – настоящая клеть с зарешеченным окошком для любопытного взгляда. Канцелярский стол был прислонен к стене для устойчивости. Кипа брошюр пирамидой, кирпичик к кирпичику, лежали неровно: там вылез, тут пустота, а здесь вовсе вклинился поперек. На полке сбоку ворох бумаг. На стекле поверх стола те же бумаги разбросаны. Часть из них на полу. Какие-то исполосованные бланки  невообразимых цветов: тусклой зелени и стрихнина. Блики от лампы под пестрым абажуром играли на посечённой, в заусеницах поверхности стола. Как на зимнем замерзшем пруду порезанный коньком лед. Дополнение к немудренному канцелярскому скарбу за столом женщина бальзаковского возраста – голова опущена, фигура худая согнутая.
   Сергея раздражали кабинетные работники, сидячие труженики, особенно бухгалтеры в бархатистых нарукавниках, но как она посмотрела, подняв голову!
- У вас можно получить пропуск?
   Женщина с минуту посидела, застыв в любезной улыбке, и вдруг спохватилась, вся устремилась навстречу.
- Проходите, проходите. Садитесь, пожалуйста. – Ее глаза светились, она стала живой, подвижной, как школьница. Встряхнула шаловливо светлой головой, поправила локон у виска.
   Сергей невольно оглядел ее с головы до ног. Платье из вискозы, в меру цветастое, по-летнему откровенное. Мысленно пяток лет он сбросил.
- У Вас мама случайно не с юга?
- Почему Вы так решили?
- Ну, курчавые черные волосы, и что-то в лице у Вас южное.
- Нет, не с юга.
- Садитесь, садитесь. – Она продолжала любезничать, дважды повторяясь. – Вы не интересуетесь гороскопами? Может, белой магией?
- Чем-чем? – не понял Сергей.
- Ну, белой магией, предсказаниями, экстрасенсорикой… Неужели нет? Жаль, жаль. У Вас мама не болеет?
   Второй раз за день Сергей почувствовал неудобство позы, колючесть рубашки и жесткость стула.
- Болеет… А что собственно…
- У меня есть очень хорошие рецепты от всяческих болезней. Ваша мама чем болеет?
- Сердце.
- Вот здесь, - она порылась в бумагах, - я вырезала статью из «Комсомольской правды». Такой совет: от болезни сердца следует приготовить следующий настой…чеснок…корки…натощак. Читайте.
- Спасибо, я потом. Как насчет пропуска? – Сергей мягко отстранил ветхий газетный клочок, желтый, как высохший гербарий.
- Можете переписать. Берите ручку, бумагу, – не унималась дама.
- Я перепишу. Обязательно перепишу, - мямлил Сергей, потерявшийся и спасовавший.
- Вас как зовут, молодой человек? – спросила женщина без какого-либо перехода.
- …Сер…Сергей, - замялся он, и почему-то, не ожидая от себя, добавил, - с «Зеландии».
- Меня – Элеонора Михайловна. Сережа, пока переписываете рецепт, я буду оформлять пропуск.
   Воцарилась на непродолжительное время тишина. Элеонора Михайловна скребла шариковой авторучкой по картону, энергичными пальцами обвив пластмассовую трубочку с колпачком на попке. Миниатюрный, прыгающий в латунной короне, измазанный в фиолетовой саже металлический шарик оставлял вихлястый жирный след, не спотыкаясь на наждачной неровности из-за обильно вытекающей смазки. Буквы заостренные, крысиные – беглый почерк. Она писала, и как-бы, между прочим, сказала:
- Я Вам еще покажу один рецепт, очень древний – китайская медицина. Не вспомню сейчас, куда его клала, - она оторвалась от письма, пошарила руками вокруг, - нет, не вспомню, завтра, - и продолжила писать.
   Сергей молча наблюдал. Он успел рассмотреть особенности ее лица, вернее, той ее половины, что была обращена в его сторону. Кроме упомянутого локона, хулигански выпрыгивающего  из-за уха каждый раз, когда его заправляют обратно, у нее была родинка под левой бровью, на веке глаза. Веко часто-часто мигало, сцепляя и разнимая редкие блестевшие ресницы, поэтому Сергей разглядел ее. Она, как в мультфильме, жила по сюжету сама по себе, независимая, беспризорная. Наверное, и сама хозяйка не догадывалась о существовании родимого пятна в силу невозможности узреть особую примету.   
- Интересно, - громко прошептала Элеонора Михайловна, прервавшись и отложив картонную заготовку с беглым письмом. – Сережа, у Вас очень интересная последовательность цифр в дате рождения.
- Что Вы говорите? – Сергей уже не знал, что ему делать: смеяться или плакать.
- Минутку, - Элеонора Михайловна полезла под стол, выудила оттуда полинявшую тетрадь с вклеенным листом кальки. Шурша страницами, нашла нужное. – Хотите, расшифрую значение цифр. Кое-что узнаете о себе. Вот, послушайте. У Вас, Сережа, будет долгая-предолгая жизнь, лет девяносто («Немало», прищелкнул языком скептически настроенный Сергей). Далее, безусловная склонность к аналитическому мышлению, гениальные умственные способности («Благодарствую»). Но Вас поджидают неудачи. Пример: сфера торговли и коммерческой деятельности – противопоказание («Боже, я разорен!). К тому же свойство характера, воспитания, моральные качества не благоприятствуют подобной деятельности, хотя умственный потенциал…с долей риска. Отменное здоровье, успехи в любой физической деятельности («Ну вот, посылает на рудники»). Спортивные достижения.  Вы еще обладаете экстрасенсорными способностями, получаете подпитку из космоса, своей внутренней энергией можете лечить людей («Если что-нибудь получал из космоса, здесь бы не сидел»). Но Вы не вампир («Страсти какие!»). То есть при лечении будете отдавать энергию, но взамен ничего не получите («Этого и следовало ожидать»). Будете растрачивать, пока не пополните снова, из космоса…Знаете, ведь я тоже умею накапливать энергию. Вот давайте посмотрим, у кого сильнее? 
- Это как?
   Она протянула к нему руки и заставила подняться. Попросила развернуть ладони кверху. Сергей не сумел возразить и подчинился – более дурацкого положения он не мог припомнить. Ему не было известно, как нужно держать руки. От этого выпятив раскоряченные ладони, - так показывают, что руки мыли, - он с покаянием стал ожидать дальнейшей участи. Элеонора Михайловна специализировано поправила их наклон, потерла резво свои и маховым движением баттерфляй обрушилась на Сергеева мирные плоскости. Но не коснулась, в последнюю долю секунды замерев. Вращая свои ладони плавными кругами, - теперь это напоминало движения рук детей, разравнивающих в песочнице самодельные куличи, - спросила, ожидая правильного ответа:
- Вы ничего не чувствуете, Сережа?
- Абсолютно ничего.
- Ну, как же, как же! Совсем ничего?
- Ни капельки. А что я должен чувствовать?
- Тепло.
- Знаете, что-то есть. Правда, слабо, - сжалился Сергей. 
- Вот, видите. Вы, оказывается, сильнее меня.  Очень хорошо слышу, как от ваших ладоней идет тепло, даже жар. Вы положительно можете лечить людей. Никогда не пробовали?
- Никогда, - твердо ответил Сергей.
- Поводите вот здесь, - она переместила его ладонь к своей открытой шее, мягкой и нежно-розовой. - У меня тут больное место. Конечно, конечно. У Вас определенно богатые возможности. Прямо жар. Печет.
   Сергей покраснел.
- Просто сегодня такая погода: солнце, жарко, повышенная температура тела…
   В следующую минуту выскочил, взмокший, красный, в пустынный предбанник владений странной особы, раздающей пропуска в мир загадок. Картонная корочка утонула в нагрудном кармане, без фото, намалеванная фиолетовыми чернилами. Даже не читал, что там написано. «Спасибо, до свидания, очень рад был, премного благодарен, целую ручки, обязательно-обязательно…» Что еще говорил на прощанье? Пока шел, усмехался на каждом шагу.

 5. Морские путешествия.

   Когда-то давно, как ему казалось, Дикарев работал матросом-электриком на судах Северного морского пароходства. Это было время беззаботное, радостное. Лихое, как он говорил в разговоре с кем-нибудь. Не то лихо, которое  означает лишение, горе, беду: «лиха беда начало». А производное от того лихо, что вызывает одобрение, даже зависть: до чего же весело, задорно и смело!
   Вся жизнь, сколько помнил, складывалась из отрезков времени, которые наслаивались друг на друга как слоеный пирог. Помогая родственникам на садовом участке, он запомнил, как в раскопанной канаве под фундамент дома разрез лопатой обнажил анатомическую структуру почв. Вначале шел верхний пласт нанесенного ведрами и тележками чернозема и торфа, затем резкая граница, и ниже светлый песок, опять граница, отчетливая, без ломаных линий, и синяя с отливами глина.
   Также, разноцветными пластами, без видимых переходов, выстроилась его прошедшая жизнь. Какого цвета был тот период, тот пласт, он разобрать не мог. Может, синий, как та глина, или алый, или ослепительно желтый. Какой-бы не был, но обязательно яркий, до боли, до рези в глазах, до лютиковой болезни на года.
   Дикарев не терпел азартных игр, не играл по-настоящему, когда ставка высока и риск запределен. Считал себя хроническим неудачником. Поэтому не искушал судьбу, итак не благосклонную.
   Но когда выбрал море, как свою стезю, рискнул. Не сказать, чтобы это была удача, все-таки он долго ждал, и дождался. Как награды за терпеливое ожидание и покорность судьбе, были ему дарованы путешествия и приключения, о которых мечтал с детства, начитавшись чарующих книжек.
   Этот период жизни, как дорога в мир неведомого, но знакомого из мира сказок и мифов. Эта дорога легка и невесома, словно воздух или поцелуй, пряма и стремительна, как стрела. Подобно чудесному опьянению в этом путешествии везде сопровождала его нескончаемая музыка, которая звучала даже во сне, не докучая, только радуя. Разве не прелесть – цветные сны, окутывающие ночью, пробуждение от солнца, бьющего в глаза, колышущаяся занавеска у распахнутого настежь окна, пряный запах моря, свежая влага умытого утра, так много обещающего впредь.
   И то обещанное изобилие действительно случилось. Искрящееся золотом утро вовсе не мираж, не плод красочных сновидений. На смену этому, самому по себе чудесному утру, приходил теплый Среднеземноморский день, не менее чудесный, загадочный и заманчивый. С наступлением сумерек красный закат разливался по горизонту тягучей кисельной полосой, и ласковый шелест мягкого ветра предлагал необременительную тоску, без которой тихий остывающий вечер был бы невозможен.
   Были краткие, но переполненные новизной знакомства с людьми, городами, природой. Все было не так, к чему привык в ожидании, не так, как гадал, совсем наоборот. Не хуже, не лучше. Иначе. Однако это и было замечательно. Это привносило в восприятие окружающего мира неповторимость и ощущение проникновения сквозь покровы таинств. Проникновение в мир иной, не схожий с тем, в котором рос, приобретал штампованные представления о непреложности его устройства.
   Первое, восторженное воспоминание, этакая красочная дорожная зарисовка – лучезарный дикий пляж на севере Италии, в городке с певучим (все та же музыка) названием Монфальконе. Доставляло удовольствие произносить это слово. Протяжно и мелодично звучало оно со смягченным -е- на конце.
   Дикарев оказался на борту сухогруза в обычном рейсе с заходом в иностранный порт, с привычным пахучим грузом – «балансом», а по-русски крупными поленьями. Грузчики-итальянцы по-муравьиному копошились в их груде, орудуя приспособлениями, похожими на серпы. Среди них встречались югославы - «юги», что не удивляло. Если смотреть вдоль скалистой прибрежной ленты, змеей уползающей к северо-востоку, можно различить в синем кристаллизованном воздухе неотчетливо вырисовывающийся Триест.
   Город, прячась в низинах и складках неровностей, скатывался полого с высоченной горы к воде, на спокойной поверхности которой покачивались от мелкой ряби, сверкая на солнце, изящные тонконосые яхты. Как стаи чаек. Белизна парусов, казалось, затеняла все остальные краски, само солнце, чьи разноцветные лучи переливались в прозрачном хрустале между морем и небом.
   Близость границы, в какой-то степени влияние чуждой культуры, наплыв эмигрантов – осевших, ассимилировавшихся немцев, поляков, югославов, - сказывались на укладе жизни этого портового городка. Люди очень милые, спокойные, выдержанные. Не узнать в них тех горячих, низкорослых и черноволосых прототипов из итальянских романов и кинофильмов. Добропорядочные, как немецкие бюргеры, располневшие не от американских гамбургеров, чизбургеров и кока-колы, а от спагетти, пиццы и чинзано, предпочитали всем развлечениям и утехам сидение в многочисленных уютных кабачках, тесноватых внутри (но ведь существовали еще столики на улице). В обществе добрых знакомых и соседей играли в карты, отличавшиеся картинками от русской колоды с королями в меховых шапках, с царевнами в расписных платках. Обязательно в углу склоненные головы с туманной шапкой сигаретного дыма. Конечно же, перед каждым крохотный стаканчик с сухим вином, бутыли, выпуклые, объемные, из толстого зеленного стекла обычно где-то вверху под потолком на длиной полке выпячивают покатое пузо с прилипшей этикеткой.
   Чудный город, чудная вечнозелёная страна! Обволакивающая умиротворяющим сном, покоем обывателя, ленивой истомой, словно сладкое снотворное. Он нечаянно вспомнил сцену из спектакля в театре Сатиры на «Маяковской». Там старый артист прохаживался пружинистой походкой перед публикой, смакуя собственные фантазии, потирал подушечки высохших пальцев и все время напевал не бог весть какую реплику: «Чудесно, чудесно».
   Уличная жара не назойлива, от яростных укусов солнца, щедрого по-царски, скроет тень декоративных растений, стоит присесть на лавку под гигантский гриб из густой листвы, или пройтись вдоль ряда стеклянных витрин под широким пологом палаточных навесов.
   Рядом с разгрузочными причалами у основания глубоко врезающегося в бухту бетонного мола с маяком-ограничителем начинался тот пляж. Это был пляж, на котором отсутствовали приметы благоустройства, искусственный порядок. Здесь не было шезлонгов, раскрашенных в апельсин зонтов, кабинок для переодевания с фонтанчиком пресного душа. Ничего. Дико и пустынно. Только салатовые волны накатывали на камни, нагромождённые в безобразный навал.
   Отполированные бока камней серебрились. Нижние, у самой воды, вросли в песок. Такие громады – не обхватишь руками. Омываемые волнами, утопающие в моменты приливов и обнажающиеся с отливами, они покрылись пятнами слизью и мхом. Тут и там, куда не ступишь – переплетающиеся водоросли.
   От складских построек, продолговатых листовых ангаров с треугольниками крыш и горок из стволов красного дерева, источенные, изъеденные плесенью внутренности которых, как пасти пещер, дышали сыростью, вековым холодом, бежала, петляя в жесткой траве, утоптанная тропинка. По ней спешили на пляж моряки.
   Дикарев брал полотенце, плавки и в спортивных трусах и тапочках на босу ногу брел со всеми, обливаясь потом и тяжело дыша – в эти часы было безветренно, флажок флюгера повисал мокрой тряпкой, облепляя скользкий шток. Вдобавок ко всем мучениям песочная пыль (прямо Лондонский  туман) сопровождала их, поднимаясь с дороги. Старались не пылить, ступая по-павлиньи в покрытой толстым слоем колее, в волнующейся зыбкости под ногами.
   Мимо проносились, обгоняя, наглухо застегнутые легковые автомобили и мотоциклисты в глухих шлемах. Столб пыли застилал все вокруг. Сплевывая песок с губ, все сворачивали на обочину в скудный кустарник в поисках увесистого камешка, отворачивали лица, зажимали носы, из глаз делали щелки. В такие моменты догадка, близкая к истине, объясняла, что испытывают в повседневной жизни азиатские народности.
   Дорога занимала минут двадцать. В конце ее все были покрыты, как эта дорога, осевшим на волосы и плечи и хрустевшим на зубах песком. Плавали долго, до изнеможения. На горячих боках камней грели уже не воспалено-красные, а покрытые ровным устойчивым загаром тела.
   Изредка приезжали к камням итальянцы, те, которые обгоняли их на пыльной дороге, недоумевая, почему эти люди пешком. Они располагались по всему побережью бухты, ограниченной с одной стороны молом, с другой скалистой оградой, перед которой в воде торчал пупком ровный кружок отмели. Купались они мало, плескаясь в воде, будто по принуждению. По сухому боку камней сползали, вялые и робкие. Кто-то из экипажа сказал про них: «Помочились и вылезли». Редкие из них позволяли себе заплывать за линию маяка. И то, за тем только, чтобы там, на далеком молу раздеться донага и таким образом загорать в недосягаемости зрения наблюдателей.
   Дикарев с компанией располагался неподалеку, и, не в силах сопротивляться безудержному желанию, приковывающему его взгляд туда, он наблюдал с интересом за парочками или за одинокими девушками.
- Смелые или отчаянные, - думал он о последних, - у нас на пляж идут либо с парнем, либо с подругой.
   Что-то мимолетное в том, как они двигались, переговаривались, указывало ему на очевидные различия между ними и его компанией.
- Из иного материала они сотканы, что ли?
   Их речь, гортанная, резкая, неприятная, нисколько не созвучная устам ведущих телевизионных передач. Те итальянцы с национальных каналов РАИ УНО и РАИ ДУЭ каждый вечер вещали с экрана в шумной кают-кампании.
   Даже внешностью они отличались: нет тех особенных профилей с орлиными носами, перегорелой кожи, когда, кажется, пигмент не покрывает, а въедается в поры. А где знаменитая жестикуляция, многословность и, главное, южный темперамент? Вместо этого полное пренебрежение к постороннему присутствию – этакое миротворное сосуществование, без претензий, без посягательств на чужой покой и неназойливый отдых.
   Постепенно Дикарев свыкся с мыслью, что эти люди живут своей размеренной, небеспокоемой жизнью, неразрывно связанной с местным колоритным ландшафтом: с редкой порослью колючих трав на потрескавшейся, высушенной глинистой равнине, с пышной растительностью по склонам цепи сглаженных курящихся пиков, подпирающих тяжеловесный, густо выкрашенный небосвод. И их обособленность перестала его беспокоить. Волновало его только одно: смущала слепящая белизна кожи с пугающими очертаниями снятого лифа, или, утратившая вдруг таинственность, выпуклость коричневого соска, только и выделяющегося на распластавшейся бесформенной мякоти.
   Дикарев слонялся по городу в одиночестве часами, бесцельно заглядывая в магазины, в которых ему ничего не нужно или не по карману. Приключения возможно ждали его везде и в любую минуту, но предприимчивость и операции, не предусмотренные таможенными декларациями, его не привлекали. «Не то». Любовные приключения заслуживали его внимание, но также что-то удерживало от дальнейших шагов и не способствовало разжиганию охоты до них: то ли приторные услужливые улыбки свеженьких статуэток – продавщиц лавчонок и супермаркетов, то ли отстраненные лица прохожих…
   Всюду преследовали блеск полировки и настырный привкус парфюмерии, будто лизнул одну из склянок со стеллажей, пахучую, как нашатырь. У высоких стоек баров на вращающихся винтовых табуретах восседали беспечные наряженные манекены, потягивая замысловатые коктейли в запотевших сосудах. Стеклянные витражи отражали изумруд неоновых ламп.
- Раствориться бы в их радужном излучении, плавать, как в эфире, искривляться, как в линзе, не чувствовать своего уставшего тела, бренной, слишком вещественной оболочки. Переливаться прозрачными боками в мерцающих огнях рекламных щитов, и забыть, хоть на миг, о возвращении на эту грешную землю, пределы которой для него ограничены чьей-то грубой лапой, рубанувшей здесь и здесь – прихоть недоразвитого ума, возомнившего о себе чересчур.
   Ему нравилось гулять по мощенным узким улочкам, где за невысокими решетчатыми оградами совсем не узкие, а просторные ухоженные палисадники с пропорционально подстриженными кустами, своими угловатыми формами казавшиеся искусственными, неживыми. Словно сделанные из папье-маше или воска. А может быть, из стали, – так  холодны, бесчувственны были они в своей неподвижности. Но эта мертвенность, неестественность их очертаний содержала все-таки красоту, величавую и покойную (не от слова «покойник», а от слова «покой»), как вид отделанного драгоценностями не запыленного, сохранившегося в целости саркофага.
   Нравилось заглядывать в черноту затененных комнат обращенного фасадом к улочке дома. Так пугливый вор или нищий-попрошайка мнется у ворот роскошного дворца. Но вовсе не для воровства, да и не ради праздного любопытства опускался он до  презренного подсматривания. Он не смог бы объяснить кому-либо, что толкало его к унизительному пристрастию, ведь за хрупкими, чистейшими, без пятнышка, стеклами, за невесомыми занавесками пряталась непроницаемая мгла неизвестности. В безлунную ночь глянешь вверх и, удивившись сперва, устрашишься открывшейся глубиной без дна. Непостижимая тайна, зовущая и ускользающая, – уж в репейник.
- Как там?
   Тихо и прохладно. Слабый щекочущий запашок лака каким-то образом связан с детскими воспоминаниями. Удобная грациозная мебель, может быть, ребенок, мальчик в распашонке с рюшками на холодном полу, или нет, лучше на ворсистом ковре, на краю его, так, что видны плашки паркета, лоснящегося от янтарного лака. Ага. Вот откуда запах. Мальчик теребит пухленькой ручонкой огромного, больше его, плюшевого мишку и смотрит (ждет, наверное) в сторону с таким выражением, каким дети глядят на объектив камеры. Задняя дверь настежь, за ней веранда, вся залитая солнцем, будто выкрашена слоновой краской. Оттуда ветер приносит щебетание и пересвист птиц и впускает уже иной, перебивающий лаковый, аромат душистого цветка, множества распустившихся бутонов, которые в своих клумбах выстроились в разные геометрические фигуры на манер римских легионов перед наступлением.
   Они не мертвые – эти цветы, они благоухают, тянутся к свету. Своими немнущимися шелковыми и нежными бархатными лепестками с завитками олицетворяют любовь и стремление к жизни.
   Просто волшебное видение. Никого больше нет, только ребенок, цветы, звуки. Почему верилось в эту, на самом деле, воображаемую идиллическую картину? И хотя ирреальность надуманного благоденствия, такого близкого – несколько шагов, а не достать, - была очевидна, однако…Ну, а в каких еще образах могла воплотиться та легкость, то наслаждение жизнью? Та красота, которая повсюду, куда не бросишь рассеянный взгляд, когда-то наблюдательный, выискивающий любую мелочь, мельчайший нюанс в невообразимом смешении, несущим лавинный поток информации, эстетическую рафинированность?
   Пароход, как проснувшийся неблагодарный вулкан с железным жерлом, на прощание вывалил густые клубы дыма из трубы и уходил по ровной глади блистающей акватории в новые дали. В необъятную равнину величавого лазурного моря.
   Дикарев долго еще стоял на дышащей жаром палубе у кромки фальшборта. Вон коробки строений вдоль причала, жирафьи шеи многотонных кранов. Вон выпирает бетонный лоб изогнутого мола с маяком и…одинокая фигура, такая маленькая и далекая, что не разобрать: мужчина или девушка? Вон песчаная коса правее каменных баррикад. Вон шоссейная дорога, неизвестная раньше. Вон Монфальконе. Теперь Триест. Все уплывало. Казалось, не пароход, а земля плывет, удаляется, исчезают одна за другой ставшие дорогими, что больно терять их из виду, подробности… Вот вроде и все. Только море до горизонта: что впереди, что сзади. Дикарев вытер слезившиеся от ветра глаза и, хотя никого рядом уже не было, сказал только одно слово:
- Спасибо.
- Кому? За что? – прошелестели волны.
   …Они шли на юг. В штурманской рубке на карте едва видимый прочерк карандаша сделал продольный разрез на голубой, исполосованной лекальными линиями глубин, шкуре Средиземки. Отважно нырнул между зубьями двух материков и сорвался вниз, упершись в ось параллелей. Продолжил на другой карте, где сразу бросалось в глаза фыркающее «Африка».
   Каждое утро, выходя на шкафут, Дикарев здоровался с морем. Узнавал и не узнавал.
- Какого цвета мы сегодня, старый приятель? Зеленное, фиолетовое, серое, желтое? – спрашивал, и получал в ответ сноп соленых брызг в лицо. - Чудесно, чудесно!
   В самом Гибралтаре, словно соблазнившись прохладой под пальмами и у фонтанов, пароход повернул в сторону игрушечного города с расставленными в защитном порядке белыми шашками топливных емкостей.
- Сеута, Сеута! – выкрикивал с мостика кто-то малопонятные слова.
   Упершись железным крашеным боком в резину кранцев, гигант всю ночь глотал маслянистую жидкость, приложившись взасос к толстому шлангу и пуская слюни с соединительного фланца в цинковый таз и на подстеленную ветошь. Дальше поплыл мимо бескрайних песков Сахары, уже нигде не находя спасения от палящих лучей среди равнодушной Атлантики.
   Пески, пески, негры, пальмы, пальмы. Как в сказке, на рассвете следующего дня показались в дымке острова. Самый большой из них высоченными пиками целился в небо, будто в мишень. Вот он все ближе и ближе. Больше и больше. Заслонил уже весь горизонт.
   Видно, даже отсюда, насколько громаден порт. Портовых сооружений и причалов не много, но весь близлежащий участок суши застроен на многие километры вширь и ввысь так плотно, что охватить единым взглядом этого монстра не представлялось возможным.
   Теперь всё как на ладони. Грандиозное зрелище, что там опера в Большом.
   Форштевень на полном ходу режет зеркало воды, погружая нож не глубоко, только касаясь по верху. Вода шипит, плавится, как будто нож раскален докрасна, скручивается ветхим пергаментом. Вдруг железная птица замирает. Скрипит несмазанный винт тормоза якорного механизма, скрежещет цепь, стряхивая с себя оранжевую пыль.
- Плюх, - говорит черная корявая масса за бортом.
   При виде с внутреннего рейда на открывающуюся панораму приходит на ум: «Ур-р-р-рбанизация».  Гостеприимная испанская колония - достояние всего человечества. С роскошной экзотикой. С великим множеством туристов, соблазнившихся произраставшими здесь  райскими плодами и негой приближенных к богам, вкусившими небесные прелести не там, а тут – на земле.
   Опять пляжи. Только теперь вооруженные до зубов всем необходимым: яхт-клубы, лодочные станции, эстакады, волнорезы – все это по побережью, а в глубине: отели, рестораны, дома с оригинальными балконами и пандусами, бары на первых этажах, апартаменты выше. Те же магазины, встречающие и неотвязно  сопровождающие строгой и дружной компанией зеркал, кафеля, стекла, пластика, иногда дерева, хвалебно и бесстыдно выпячивающего вычурный рисунок возрастных колец или саму сердцевину.
   Это было уже не ново, не интересно. Что же действительно интриговало – это мировое открытие: присутствие на улицах, - тихих и пустынных, соседствующих с центральными авеню, многоголосыми и многоязычными, - спокойных и уверенных в себе, как маклеры с Уолл-стрит, проституток. Этакое дополнение к избытку магазинных товаров. Просто, без торгов и комментариев, растопыривающих пятерню с яркими ноготками, кривя в зубастой акульей улыбке накрашенный рот.
   Первое знакомство с городом, первый выход обещал романтическое начало, но все обернулось рядовым приключением, по остроте впечатлений до эталона не дотягивающим. А именно это стало для Дикарева манией: он как будто собирал в копилку эти впечатления, что-то задумав и окончательно решив для себя.
   От подножия горы, преодолевая крутой склон, он и еще несколько молодых людей – моряков с восторженными намерениями – поднимались вверх к полотну автострады. Жарко. В прилипших джинсах, в рубашках с кругами пота под мышками они выглядели жалкими, напрасно нарядившись как на праздник. Зато какая красота! Остроконечные кипарисы, огромные шары из листвы эвкалиптов, устремленные ввысь чешуйчатые стволы пальм со страусовыми перьями грубых жестких листьев, отливающих желтизной.
   Горная стена отвесна, будто обрублена, скальные породы оголены, как распоротая буханка ржаного хлеба, а в расщелинах вьется кустарник. Тугой неровный пояс идеального покрытия автострады ускользал в складки живота горного массива. По левую руку за каменным бордюром откос лихо срывался в пропасть, в океан.
   В то время, как вся кавалькада семенила по тротуару вдоль экзотических дикобразных кустов с топорщащимися иглами и листьями из жести, мимо проскакивали автомобили. Белая черта делила их поровну, заменяя дуэлянтский барьер. Одни неслись навстречу, другие были попутные.
   Визг тормозов за спинами заставил их остановиться. Бордовая «Альфа-Ромео» споткнулась о невидимое препятствие и, припадая на одно колесо, захромала. Прокол. Из открывшейся дверцы показалось озабоченное лицо девушки. Испанка?
- Вот это да! – подумали все разом, восхищенные. – Белисимо, сеньора,- и что-то еще пронеслось у каждого в мозгу.
   Стройная, среднего роста, загорелая кожа, на обнаженных руках разноцветные кольца бижутерии, в которых быстрые кисти извиваются, умудряясь не уронить выскальзывающие круги наземь.
   Наряд ее был пестр и экстравагантен. Пожалуй, кактусы на дороге позеленели бы еще больше, будь они одушевленными существами с эстетическими предпочтениями. Смущенные молодые люди, стараясь не глядеть на ее мини-юбку, или то, что ее подразумевало, переминались с ноги на ногу, не готовые начать международные переговоры. Она же, раздосадованная и почти также смущенная, металась на длинных каблуках у обочины, с мольбой высматривая очередную объезжающую ее машину с людьми в салоне, безразлично отворачивающимися в сторону.
- Домкрат есть? – спросил кто-то из моряков.
   Она посмотрела так, что айсберг растаял бы от стыда за свое бездействие.
- Do you speak English? – зачем-то произнес Дикарев. В ответ она гортанно и длинно пропела на неизвестном языке. – Can I help you? – повторил Дикарев (глупее вопроса придумать было невозможно).
- Yes? Help me, - наконец ожила она, попросив о помощи, как о спасении.
   Моряки открыли багажник, достали запаску и, повозившись с прикипевшими болтами, заменили колесо. Когда неприятности с ремонтом закончились, она, показалось, еще больше растерялась, не зная, что делать, или как отблагодарить.
- Take us to town, - сказал Дикарев.
- O’key, - согласилась она.
   Ехали, обнявшись вчетвером на заднем сиденье маленькой «Альфа-Ромео». Сеньора, продолжая говорить на незнакомом языке, протянула назад ароматизированные салфетки. Появились первые признаки города: витрины, светофоры, плетеные стулья и столы у лавочек и кафе, памятник. У водоема, где струйки воды текли из ног бронзовой статуи ангела с мечом-крестом в руках, возвышалась на аршин скульптурная группа из гипсовых ромбовидных латинских букв. Остановились на втором повороте, где показалось достаточно многолюдно, и где по всем приметам начиналась центральная часть города.
   Под ажурной снежной беседкой проследовали на горбатую площадь на вершине холма с неотъемлемой деталью – фонтаном. Сверкая мрамором ступеней, парадная лестница опускалась к линии прибоя, где рождался архитектурный ансамбль из бетонных эстакад и старинных зданий, осовремененных затейливыми пешеходными мостками. Побродив по привычке и заблудившись в многочисленных магазинах, их входах и выходах, среди уютных мелочей, вроде аккуратных родничков, бегущих огней реклам, цветастых плакатов, декоративных бумажных фикусов в кадках, насмотревшись на сияние витрин и на свои блеклые отражения, они выбрались на свободу улиц.
   Само собой вышло так, что оказались они в почти пустынном переулке в испанском стиле, в укромном кабачке с двумя собутыльниками, завсегдатаями заведения. В помещении было полутемно, душно, хотя под потолком крутился вентилятор, и посетителям предлагался в качестве бонуса кондиционированный заменитель морского воздуха.
- Two beer, - попросил Дикарев, присаживаясь у барной стойки на высокий деревянный табурет. – Everybody on a beach?
- Yes, where are you from?
- Soviet Union.
- Oh, Russians! Gorbachev, perestroika, vodka. Please, your beer.
   По обыкновению, не обремененные валютными бумажками, в таких заведениях всегда пили пиво – «дешево и сердито». Дикарев поначалу пробовал еще считать: сколько уплачено, сколько бутылок. Плюс, минус, умножить… Тьфу, сбился. Кажется, деньги закончились, но не бутылки. Трехсотграммовые, запотевшие из холодильника, они мешались и менялись за столом, как будто молодые люди демонстрировали игру в наперстки.
   К ним подсели, или они подсели к испанцам? Нет, эти ребята оказались югославами. Боже мой, несчастные славяне! Как раскидала вас судьба или чей-то злой рок по всему миру. Такие же моряки, коротавшие свободное от вахт время. Разговаривали с ними на языке жестов, объединенные алкогольными парами и желанием поделиться чем-то, что сидело занозой в груди и требовало, даже вопило, выйти наружу.
   Автоматический продавец сигарет выплюнул хрустнувшую пачку, ее распотрошили, некрасиво уронили на пол под табурет. Кто-то хлопнул по пивной луже так, что сноп мыльно пенных брызг разлетелся в стороны. Дикарев уснул на своем локте и проснулся уже, кажется, в другой далекой стране, на другом континенте, в другом городе – Монтевидео. Его растолкали, и кто-то выдал следующую фразу:
- А не податься ли нам в бордель?
   В борделе на Красной Горке, сидя в кожаном диване, протертом во многих местах, зыбучем после множества задов, пили в который раз горькое пиво. Хватали гоготавших хозяек за ватные груди и, заплатив, уходили то один, то другой вглубь комнаты, в магически притягательную, но страшную дверь, где размещалась еще одна комната – с кроватью.
   Дикарев договорился с безразличной худущей длиноножкой, темнокожей и темноволосой. Механически глотнул из бутылки, не ощущая вкуса, только горечь. И только когда она согласилась подешевле, вдруг осознал, что как раз этого не хотел – ее согласия. Когда дверь закрылась, она скинула с длинных худых ног юбку, стянула кожу колготок и вынула между ног что-то стукнувшее…

 6. Встреча с Зоей.

    Вальяжная грозовая туча проползла по потемневшему небосводу. С неохотой сперва, к концу живее, посверкав напоследок и решив затянутый в цейтнот погодный эндшпиль по-своему: финальной боевой ничьей, тем самым обманув знойные ожидания. Длинная-длинная улица бесконечным серпантином тянулась в горку, в центр города К., который, словно кряжистый дуб, расщеплен был ударом молнии на половинки. Фырча и пыхтя, оглашая тяжеловесный душный воздух внезапными выстрелами-хлопками, катались туда и сюда автомобили.
   К временному жилью Сергея доставил позванивающий, с отдышкой автобус. Дорога делала выгиб перед кинотеатром, ткнув его крутой, разбухшей коленкой. Опухоль размером с хорошую площадь у театра кино, или лучше, как говорили в старину: у синематографа. Сергей, балуясь мальчишкой, раскладывал пасьянс слогов с дотошностью каллиграфа так: «синий граф», опуская промежуточное «мато», должное означать сокращенное «матовое». Либо – «маточное», связанное с пчелиным медом, сладким и тягучим, что, впрочем, не вязалось ни с графом, ни с синевой.
   Итак, у синего матографа, он же танцевальный клуб (вход с другой стороны, «боком, боком», говорит охранник, перевирая детские воспоминания, когда мать взрывалась от отчаяния: «ну, повернись же набок!»), бывали очереди. Из окна их замечательно видно. Люди разные, но больше молодые парочки. Афиша, что огромным фосфоресцирующим ярлыком приклеилась к фасаду, и расчетливо захватив его весь, полыхала пожаром. Результат теракта в кинематографической версии. Азартные алые языки, утончающиеся на концах спрутастого обжоры, дожевывающего с аппетитом черно-серебристый каркас лимузина и обугленный труп, не без озорства стремились лизнуть за край бумаги.
   Гостиничный номер Сергея располагался на седьмом этаже, можно сказать на бельэтаже театра абсурда. Номер был не совсем его – двухместный. Но сосед отсутствовал, и его пустая койка, по-филерски остроносая, преследовала каждый шаг, вот и теперь уставилась пристально, с немым укором.
   Валяться ни какой охоты. Подушка стала жесткой, ребристой, с хрящами. Радиовещатель излагал бесстрастно сухие выкладки, отчеты, передряги, враки. Изолгавшись, закончил не в лад невпопад погодной сводкой: «Гидрометцентр сообщает…» Невидимка с дикцией отбойного молотка поливал безостановочной пулеметной дробью, но после сухой солнечной радости на завтра, радио щелкнуло и заглохло. Диктора-диктатора ликвидировали снайперским попаданием. Сергей поднялся из окопа.
   На улице: жу-жу-жу. Матовый диск фрезой вгрызся в дальнюю крышу, железная стружка затухающими искрами осыпала, будто картечью, соседнюю покатую крышу из черепицы треуголкой. В воздухе носились желтеющие пылинки. Оливковой, лиловой кистями мазнули у конька.
   Сергей поплелся к каналу, втекающему в залив. Вода, неслышно журча, стекала в липовой роще с постамента и каменной чаши, из пестика и тычинок которой били стеклянно-прозрачные ключи. Ручаясь по белесому камню, ручьи сливались у подножия монумента в озерцо, ниспадающее по уступу в канальном русле бурлящим водопадом. Поодаль, где тише, сверкая ртутью и свинцом, маслянистые круги, огромные, с опахало, будто листья кувшинок качались на тихой глади. Красно-бурая почва сквера под ногами, под разворошенной листвой и щетинистой травой, засохла комками. И среди обступивших деревьев с густо обросшими сучьями, когда от порывов ветра отодвигалось зеленное покрывало, далеко мелькала одиноко воткнутая бледно-серая игла – стела. Неведомый псевдо-маяк.
   С неприятным свистом бумерангом порхнул в чащу стриж. На скамье, зелено крашенной под цвет газона, Сергей выкурил две сигареты, но никто не подсел. Все проходили мимо, очевидно скучая и делая вид, что любуются водяным каскадом. Было скучно – время летаргии.
   Сергей гулял по единственной улице, протянувшейся от портового района к центру. Витрины заполнены были темными силуэтами, драпировочными полотнами и распятиями, подобными опрокинутым раскрытым перепонкам летучих мышей. В продуктовых магазинах уже пусто, холодные сооружения, в которых хранят образчики, голодно просвечивали. На улице же светло от фонарей и от улыбок парочек. Поспешность, с которой они прошмыгивали мимо, была поразительна. Будто никому не приходило в голову погулять, задержаться у витрины, у киоска, у мороженщика, наконец. Страх потратить попусту время? Они и появлялись на улице в этот час только за тем, чтобы преодолеть какое-то четко зафиксированное расстояние – от подъезда до подъезда, от машины до подъезда, от угла дома до подъезда или угла следующего дома. И тут же нырнуть внутрь, за ширму.
   У всех парочек интригующий вид, будто в мире происходит нечто архиважное и чрезвычайно интересное, к тому же молниеносное, способное улетучиться в миг. Без которого не обойтись – нет замены, - и никак нельзя упустить. Поэтому следует поспешить, ухватить хоть за край. Все остальное, постороннее, что попадается на пути: встречи, тихий вечер, одинокий незнакомый и таинственный молодой человек – это пустяки. Только отнимает у погони за призраком корпускулы времени.
   Некоторые проносились со смехом, с мгновенной мимической игрой, прищуром. Взблеск, скос глаз, губы пухлые, губы тонкие, губы кусаемые, губы в волосах усов и бороды, щеки дряблые, щечки румяные. Линия подбородка, овал, квадрат, – как колыхание волнистых штор и быстрые лица в окнах пробормотавшего локомотивного состава. И вот уже память потеряла насмешливые гримасы мгновений, а на встречу другие, очередные, и вновь блеск, удар, волна, прощальный гудок, опять мертвая ночь вокруг.
- Все молодые, ни одного старика. Все спешат, и никому нет дела до меня, - сказал Сергей вслух, как будто кто-нибудь мог ему ответить.
   Он и не заметил, как оказался перед рестораном, где Макс назначил ему встречу. Если совсем точно, то в самом ресторане, в «Зазеркалье».
- Как чудно это название, заимствованное из мира сказок, - подумал он. – Сколько помню, рестораны назывались привычными советскими лозунгами, типа «Юбилейный», «Победа», «Кремлевский», «Маяковский», или без затей – «Советский». Еще бывали вывески республиканского значения: «Узбекистан», «Киргизия», «Ташкент» (актуальные в наше время), конечно же «Советская Прибалтика» и гордость нации «Россия». Но такой шедевр пугал: слишком мало было общего у Льюиса Кэрролла с коммунизмом.
   Макс, с ним несколько молодых людей, ждали его. Или это он поджидал их? Какая разница. Сущий пустяк. Главное его приняли в компанию без церемоний, как своего.
- «Моряк моряка видит издалека», – припомнилась к месту советская поговорка, и еще парочка горяченьких в придачу, одна из которых сомнительной ценности. – «По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там» и «Поматросил, да и бросил».
   Они поднялись на второй этаж в зал со столиками под белоснежными скатертями, с торжественными официантами и задумчивыми музыкантами с гитарами, барабанами и свистящим усилителем звука. И публикой, рассредоточившейся по всей площади помещения, постукивающей и позванивающей столовыми приборами и создающей тот неповторимый гул десятка шмелей над убранной цветами поляной. 
   Там он забылся на миг. На миг, растянувшийся во времени на день, два, возможно, на неделю, или даже на месяц, или на полгода. Пожалуй, на полгода. Именно столько, как впоследствии выяснилось, понадобилось времени для его окончательного выздоровления. Для его реабилитации, как говорят врачи, от застывшего веселья, опьянения, дури. Видимо, крепкие, если не могучие, руки держали его, вязали, сковывали, до сей поры.
   На следующее утро он проспал свой первый выход на работу. Но никто его не наказал, не упрекнул даже – не обошлось, скорее всего, без заступника Макса. Или, что не исключалось, на работу не вышел вовремя никто. Все, сонные, слонялись по коридорам и по палубе парохода, больше подразумевая работу, чем трудясь. Заводские рабочие, если и заходили, то никого не спрашивали, никому не отвечали.
- Зомби, настоящие зомби, - подумал Сергей, насмотревшись в модных тогда видеосалонах всяких ужастиков.
   Его это устраивало, более чем. Штурмана он не встретил в тот день, а больше начальства он не знал.
- Как на пиратском корабле, анархия – мать порядка. Правда, у пиратов был все-таки капитан, например: одноглазый Джон Сильвер. А у нас – юный штурман, который, видать, забил на все. Что ж, это коробит, но приемлемо. Во всяком случае, самостоятельность лучше, чем кнут.
      Все, что произошло в тот злополучный вечер – вечер знакомства в ресторане, теперь представлялось ему кошмаром и небылицей. Празднование так называемого дня рождения, тогда, как ему известно, что подобное мероприятие всегда вершина лицемерия. Езда, кутерьма, чья-то квартира, сиреневое платье, содержащее женское тело – тело незнакомой женщины, и черная комната с пугающими очертаниями предметов, ее обнажение в полумраке, ее блестящие глаза и дух волос, – все это смешало в голове поток воспоминаний. Но стоило восстановить в памяти краткий эпизод с этого неудавшегося приключения, как небылица превращалась в явь, в вереницу ошеломительных фрагментов, образующих новые и новые, самые неожиданные навороты событий. Оказывается, было так, а не так, и в тот момент он поступил таким образом, на какой менее всего рассчитывал.
   Он судорожно тер виски, выдавливая надоедливую пакость. Он прожил с этой головной болью, обострившейся к вечеру, весь день. Его бегство с вечеринки, конечно, шокировало всю компанию. Конечно же, сиреневая поведала историю темной комнаты, посещенной под занавес веселья, - кульминацию этого бессмысленного знакомства. Такой рассказ сам по себе смелый поступок, все-таки делиться интимной стороной жизни не каждый отважится. Правда, он допускал, что личная жизнь сиреневой лишена условностей, и она, как женщина, более раскрепощена, чем он, как мужчина. В конце концов, он припоминал подтверждения этому умозаключению. Бесспорно одно, его капитуляция произвела фурор и сказочного принца из него не вышло. Впрочем, бог им судья, пускай сами разбираются в собственном сексуальном опыте.
   Пытаясь отвлечься от гнусных воспоминаний, он еще утром расспросил Макса о его приключениях. Тот рассказал менее шокирующую историю, но такую же малопродуктивную, если не сказать точнее, совсем уж банальную. Коварно обманутый партнершей по танцам, не пустившей даже на порог и предложившей массу причин для уклонения от угощения чайком или кофе:  родители дома, собака – немецкая овчарка, брат – боксер, проверять которые Макс не рискнул, он, кажется, порвал ей чулок в подъезде, но она убежала вверх по лестнице.
   Сергей сразу представил себе подъезд, где все произошло. Такой же вонючий, с испарениями мочи. С исчерканными ботинками ступенями, с исписанными стенами с косой чертой на уровне глаз, делящей наклонные полосы зеленной краски и побелки, какие видел со всеми подробностями в своем отчетливом кошмаре. В этом кошмаре мелом по зеленке также косо детским печатным почерком нацарапано: Шикарная+Волшебник=Сиреневая.
   Но, странное дело, дорогу туда, на ту, свою, квартиру навряд ли нашел бы. Только помнил спящие улицы, когда брел обратно, мрачный переулок, в котором напоролся на бездомный автомобиль-лунатик. В ту дикую, без луны и звезд, ночь.
   Этот день моряки провели вокруг лавки, что стояла у сходни на причал и служила курилкой. Сергей присоединился к ним, и к вечеру его едва не тошнило от поглощенного никотина. Ко всем прочим неудобствам, исчез Макс, сразу после утреннего рассказа. Так что, обживался в коллективе он без поддержки. Впрочем, это оказалось не сложнее, чем в ресторане. Разница заключалась в том, что окружающие и он сам находились в начале похмелья, а не в конце.
   Среди них он узнал двоих из вчерашней компании, но те не проявляли признаков узнавания и желания сблизиться. Он не возражал, так как сам с сожалением вспоминал о случае накануне. С сожалением, подкрепленным сильнейшим алкогольным отравлением. Возможно, и в этом он был не одинок.
   Моторист Санька, персонаж второстепенный, эпизодический, объяснил, когда обеденное время и где столовая. Он был чумазым, как любой, вылезший из машинного отделения, и, пожалуй, единственным, кто по-настоящему работал в недрах парохода.
- Энтузиаст, или провинился в чем? – задал себе риторический вопрос испорченный бесконтрольностью Сергей, спрашивать же постеснялся. – Конечно, я привыкну ко всему, но, сколько это продлится. Если такое происходит каждый день, это может…- захотелось материться, - …надоесть.
   Несчастный, или наоборот, счастливый, он не мог даже представить, насколько далек от истины.
   Он отстоял вахту все восемь часов, как полагалось. Расписался, то есть стер надпись на грифельной в трещинах доске, как научили. И ушел домой, ни с кем не попрощавшись, по-английски. Не домой, конечно. В гостиницу, которую уже любил. За частицу городского уюта, не домашнего бесспорно, но с атрибутами благополучной жизни: чистым бельем, телевизором и женским персоналом горничных на этажах. Но до гостиницы он не добрел.
   …Как пишут в детективных романах, и это правда, он вернулся туда, где провел предыдущий вечер. Как преступник, совершивший «незаконное деяние». Чтобы замести следы, что ли? Или как маньяк, больная психика которого гонит и гонит обратно к месту, где он получил физическое удовлетворение. Какое удовлетворение возможно повторно? В том же месте, почти в тот же час? И особенно без объекта того самого удовлетворения. Да и объекта, неясного, неопределенного.
Был ли, вообще, такой объект? Или это плод больного воображения.
- Попахивает шизофренией, - сказал Сергей, на что проходившая мимо пожилая чета оскорбилась, сочтя фразу, произнесенную молодым человеком среди пустой вечерней улицы, целенаправленной. – Нет, нет. Я не имел в виду вас, - поспешил успокоить тот, – просто мысли вслух. Я так часто делаю. Извините, - но увидал только спины убегающих стариков. - Все молодые, ни одного старика. Все спешат, и никому нет дела до меня, - повторил Сергей вслух где-то услышанную тираду или заклинание. – Почему только молодые?
   Он долго бы так размышлял, или сходил бы с ума, если бы да кабы, но всему бывает конец, даже сумасшествию. Сумасшествию добровольному. И как дежа-вю предстал перед ним зазеркальный замок, кажется, из прошлых снов, погруженный в темноту ночи, сегодня без огней, совсем не праздничный, серый. Две тени, две девушки сидели на каменных ступенях, идущих ввысь. Одна – большая тень, другая - уже.
- Девушки, добрый вечер, или уже ночи, - произнес он.
   Молчание.
- Простите за навязчивость, но мне не верится, что такие хрупкие и очаровательные девушки не боятся темноты, - продолжал он, все еще не видя их, не видя, насколько они хрупки и очаровательны.
   Опять молчание. Явная заинтересованность в знакомстве, расшифровал. В ином расположении духа, давно послали бы.
- Я не хулиган, приставать не буду. Меня вам нечего опасаться. Я моряк, - последнее слово оказалось спасительным кругом, который вместе со шлепком при падении на воду, принес еще один звук: «спички бряк», и, вследствие этого, продолжение речи, - закурить не хотите?
   Девицы зашевелились. Он терпеливо ждал. Они вышли из тени и оказались вполне кампанейскими. Та, которая габаритнее, взяла у него сигарету, с жадностью прикурила, и уже при свете оглядела оценивающе. Вторая, худощавая, с признаками болезненной слабости, не курила, но стояла рядом и смотрела, склонив на бок голову на манер мелеховской Натальи. Одетые в легкие платья, они поочередно поежились от надвигавшегося холода.
- Зябко? – спросил Сергей. Снял джинсовую куртку – безотчетный жест джентльмена, на мгновение замешкался, не зная кому предложить согреться. Его выручила пухленькая, которая буквально (как валят больно бук) вырвала из рук его ношу, но сама не надела, а протянула подруге:
- Держи, Зоя. Надень.
   Зоя растерялась. Одевать, не одевать? Сергей много раз помахал ручкой, как делают, когда прощаются: пока, пока.
- Одевай, не стесняйся, - сказал он, переходя на «ты» с легкостью, неожиданной для него.
- А чего так сразу, - возмутилась было ее спутница, но осеклась, уловив одной ей ведомый знак.
- Меня зовут Сергей, - наступал Сергей, очнувшийся от опутавшего его наваждения, когда похож был на помешанного. – Как вас называть? Если не секрет, конечно.
- Почему секрет?
- Ну, в таком месте, в такой час, прячетесь в темноте. Прямо шпионы. Следим за кем-то?
- С чего взял? - обиделась разговорчивая девушка. Зоя все молчала.
- Нет. Тогда теряюсь в догадках. Заинтриговали. Дайте, угадаю. - Сергей хитро подмигнул Зое, выбрав ее в союзницы. – Я не ошибаюсь, когда дело касается задачки, связанной с тайной или загадкой. Думаю, существуют два или три объяснения. Во-первых, остались без провожающих. Все ушли, банкет окончился, свет погас, двери закрыли, про вас забыли. Или вы опоздали на автобус, на такси, просто не влезли в салон – лишние. Во-вторых, вы вовсе не были на банкете. Вы пришли к окончанию веселья. Значит, вам не до веселья, оно вам не к чему. Вам нужно было прийти первыми на финиш, сорвать ленточку, тем самым победив.
- И что дальше? – в четырех зрачках неподдельный интерес.
- Дальше, - Сергей помедлил, - дальше вот что: вы проиграли. Вы опоздали. Нет, пришли первыми? Тогда другой каверз: что-то вроде фальстарта, нарушения правил – не та дорожка, заступ, оттолкнули соперника…Угадал?
- Не угадал, что в-третьих? – вдруг заговорила Зоя.
- В-третьих, совсем прозаично, - изрек Сергей. – Вы здесь, чтобы встретить меня.
   Он замер, прислушиваясь к звукам ночи, будто оттуда из черноты улиц и неба донесутся до его слуха одобряющие нотки, выводимые флейтой Амура. Он сейчас полюбил бы и юродивую.
- Бесконечно самонадеянно, - сказала Зоя, голос у нее был высокий, но хрипловатый, как у простуженной, на музыкальный не дотягивающий.
   Она поправила его куртку на сутулых плечах, и, не скрывая уже симпатии, тронула его ладонь.
- Сергей, все действительно прозаично, но не так, как вам хотелось бы. Мы на банальной прогулке, хотя выглядит это подозрительно: в час ночи, без ухажеров. Но это уже – наша фишка. Мы гуляли в одиночестве, чтобы свободно поговорить, чтобы никто не помешал.
- Я помешал?
- Не волнуйся, нет. Мы обо всем поговорили. Неправда ли, Нелли, - она повела рукой в сторону. - Это моя подруга – Нелли.
   Бог ты мой, это китайское «ли», неужели опять «ли», всегда это «ли». Брюс Ли, ответь: «Будет ли продолжение, будет ли?»
- Очень приятно. Жаль, конечно, что не ради меня эта встреча, но, я уверен, что она символична. Позвольте, проводить вас, раз у вас в этот вечер отсутствует кавалер.
   Кажется, ответили: «С удовольствием», или это ему почудилось, ему хотелось, чтобы было именно так.
   Они шли по улице, разговаривая, шутя, смеясь, мимо кинотеатра и клуба, где никого не было, мимо его гостиницы, где люди были в освещенном холле, мимо другого высотного дома, пониже, победнее. Дошли до квартала из серийного жилья, в подъезд одного из домов, внезапно попрощавшись, убежала Нелли.
- Сергей, еще увидимся, - крикнула она.
- «Разве, - подумал Сергей, - неужто рассчитывает на новую встречу».
   Остались вдвоем. Продолжили движение, в обратную сторону, развернувшись на сто восемьдесят градусов.
- «Кру-у-гом», - память Сергея без остановки крутила назад счетную машинку времени, на сей раз, пролистав пяток лет, высветила в окошке сальдо: срочная военная служба – плац. В ответ, на небесах зардевшийся Набоков щелкнул своим устаревшим фотоаппаратом, запалив вместо современной вспышки бикфордов шнур.
   Беседа плавно текла, будто обильно смазанная телега. Сергей провожал Зою, которая спрашивала, а он отвечал.
- Я с парохода «Зеландия», простой матрос, то есть непростой матрос…ну, в общем, нанялся матросом, на время ремонта…сам родился в Москве, там и живу, то есть временно не живу, конечно, но постоянно…, в общем, живу.
   Он вытер пот со лба, Зоя стукнула зубами.
- Живу с мамой… - мямля, не оратор, - учился в институте, но не закончил…поманила романтика, то есть не только романтика, конечно, и деньги…наверное, это не главное…
- Это важно, может быть, не главное, но важно, - сказала Зоя. – Вот, мы и пришли.
   Сергей огляделся, в недоумении едва не присел на корточки. Они стояли у того самого высотного дома, мимо которого проходили только что, того бедного низкорослого соседа гостинице, его гостинице (вот так гостинец, вот так подарок!).
- Ты тут живешь? – спросил он, не сразу, сперва глотнув воздуха.
- А что? – и через паузу, - я тут снимаю комнату, вместе с подругой, это общежитие.
- Понятно, - произнес банальную фразу Сергей, потому что не придумал, что сказать.
- А ты где ночуешь?
- Я? – спросил Сергей. – Действительно, как-то не подумал.
- Что?
- Не подумал, как доберусь до парохода – общественный транспорт не ходит. Частника не поймаешь.
- Что же делать?
- Ну, буду гулять, пойду пешком, к утру дойду.
- Ты с ума сошел, замерзнешь. Идем ко мне, согреешься. Не бойся, вахтера у нас нет.
- С удовольствием, - кажется, теперь сказал Сергей.
   Они поднялись на третий этаж, и в широком пустом коридоре нашли дверь, не отличающуюся от других таких же дверей, та же бывшая когда-то белой и облетевшая местами краска, круглый набалдашник над дверным замком, наверное, и личинка у всех идентичная, с чёт или нечет количеством бороздок. Она похрустела со щелчком в замочной скважине своим плоским ключом, причем Сергей успел разглядеть на связке еще один, замысловатый - на кончике длинного штыря расправила свои крылья миниатюрная бабочка. Вошла первой и, пошарив по стенке, издала другой, иной октавы, щелчок – выключателя.   
- Проходи, раздевайся, - сказала она и повесила его куртку на двойной крючок, приколоченный к дверной панели. Они находились в квадратной комнате, небольшой, служившей прихожей. Впереди и справа были двери, по-видимому, ведущие к жилью. Слева подглядывал слегка приотворенный и затемненный туалет.
- Я сейчас, - попросила Зоя, переступив, открыла незапертую правую дверь и, заглядывая туда наполовину, произнесла:
- Ядвига, ты дома?
   Тишина. Она обернулась и, улыбаясь, сказала:
- Никого нет, мы одни. Странно, сегодня она должна была быть дома. Когда я уходила гулять с Нелей, она была тут и никуда не собиралась.
- Ядвига – это твоя подруга? - спросил Сергей, чтобы устранить неловкость, свою и её.
- Мы живем вместе, только и всего, - Зоя включила свет и тут, - наверное, уехала к родственникам – у нее кто-то из родственников живет в городе, она иногда навещает их. Ну, проходи, проходи же.
   Он подчинился и оказался в ее владениях. Эта комната была гораздо просторнее с большим окном, задернутым цветастой портьерой, на вид тяжелой и непроницаемой. Казалась еще больше от того, что из мебели были всего книжная полка с движущимся стеклом, прибитая под потолок, кресло, телевизор, тумбочка, тахта и узкая старомодная железная кровать, навроде тех, что стоят в казенных домах. Тахта и кровать, как две соперницы, по разные стены.
   Она забегала по комнате, убирая лишние вещи: какие-то тряпки, лоскутки материи, выкройки.  Включила электрический чайник в розетку, которую уже занимал штепсель холодильника, и который пришлось вынуть на время. Позвенела посудой в нише стены, приспособленной под буфет, задергивающийся игривой тканью с беленькими цветочками.
- Будем пить чай?
  Она стала накрывать на тумбочку, гремя блюдцами, чашечками.
   Сергею понравилось здесь. Уютно, хоть и скромно, сразу видно обжитое место, домашнее. В его детстве тоже была большая комната, правда намного больше, но такая же спартанская, непритязательная.
   Еще он мог теперь со всеми подробностями, до крапинок и мелкой ряби на высоком лбу, рассмотреть свою новоприобретенную пассию. Ее ниспадающие белобрысые локоны до плеч, не густые, но с приятным отблеском и тем неброским оттенком белого цвета, который не раздражает глаз. Под некоторым углом света, падающим от раскидистой люстры с пятью светильниками, или при повороте головы цвет ее волос преобразовывался и желтел, забираясь причудливым образом в спектр радуги, не ограничиваясь только белой безликостью. Ее платье, легкое, воздушное, из ситца, умело и с любовью скроенное, и так великолепно сидящее на ней, на ее точеной фигурке невысокой молодой женщины. Ее всю, такую странную, можно сказать, необыкновенную. Загадочную, и, вдруг ставшую до вожделения желанной.
   Он забыл про головную боль, про свое безумие, про одиночество. Москва, скука, безденежье и безнадега больше не беспокоили его, не напоминали ему беспрестанно о себе, как хроническая боль, изнуряющая пропустившего своевременные процедуры пациента лечебницы. Молодость, горячность, любвеобильность – вот те приобретения последних дней, взятые им взаймы, вот оно оздоравливающее дыхание города, пользующегося лаврами морского поработителя и целебными свойствами курорта.
- Садись сюда, - похлопала она по ткани, кроющей равнину тахты, - хочешь спирту?!
   Сергей вытаращил глаза, изумленный вопросом.
- Откуда? - спросил он, присаживаясь.
- Нелли принесла с работы – она медсестра в больнице.
- Хочу.
   Стопки она наполнила до краев.
- Я сделаю бутерброды, - сказала она.
   Выпив, Сергей размяк. Горячий чай с бутербродами (сыр, колбаса, хлеб) докончил дело. Было уже поздно, во всех смыслах.
- Куда ты пойдешь? - Куда я пойду на ночь? – кто это говорил, он или она?
Он не притронулся к ней еще ни разу, но они уже чувствовали близость, которая установилась между ними, не телесная, не физиологическая, но все же физически ощущаемая посредством невидимых токов. Они, как измученные гурманы, оставляли любимое блюдо на десерт. И вот в чем штука, они вдвоем понимали это. Оттягивая неизбежное, они улыбались про себя, готовились. Это уже была любовная игра, прелюдия. Платонические отношения – пошлейшая выдумка.   
   Зоя расстелила постель, сказала: «Ложись» и ушла, погасив свет. Сергей разделся и в семейных трусах лег под холодную простынь. От белья не пахло стиральным порошком, что удивило. Его запах вообще был нейтральным, как будто ничто не желало отвлекать.
   Ее не было бесконечность, так ему показалось. Наконец, она, невидимая, шурша ночной рубашкой вошла.
- Я люблю у стенки, - сказала она, как о чем-то интимном, но обыкновенном: такое всегда происходит, когда ложусь спать.
- Конечно, - Сергей уступил ей место, она перелезла, коснувшись его коленкой – их первое прикосновение.
   Они лежали в темноте, не разговаривая. Прошла, должно быть, вечность. Он решился и повернулся на бок, лицом к ней. Она смотрела вверх на потолок. Маленький нос, красивый овал подбородка, плавная линия шеи, кромка простыни. Он коснулся губами ее оголенного плеча. Она вздрогнула. Он медленным движением дотронулся кончиками пальцев до ее живота под простыней. Живот завибрировал.
- Холодно, - с виноватой интонацией сказала она.
- Я согрею пальцы, - сказал он, будто речь шла о подготовке к операции, и начал лихорадочно тереть их друг о дружку.
- Смешной, - сказала она.
   Они рассмеялись. И тут заскребли в дверь, затем послышался поворот ключа, дверной проем озарился наружным светом, и в комнату бочком вползла женская тень.
- «Ядвига», - мелькнула догадка у Сергея, и вслух шепотом, - ты же сказала, она у родственников?
   Ядвига - еще один безмолвный персонаж, не обремененный репликами, с ягодным именем и неизвестной внешностью, – не останавливаясь на пустяках, вроде подготовка ко сну, умывание, туалет, зубная гигиена, по-солдатски, за сорок пять пульсирующих секунд разоблачилась и скользнула ужом в дебри кроватного убранства. Все замерли (или умерли).
- «Который час? – раздумывал Сергей. – Два, три часа. Или уже под утро? Еще не светает, значит, до утра не скоро. Но почему она бродит одна по ночам, как лунатик? А почему я когда-то брел одиноким странником по ночным улицам? Ничего необычного, вполне объяснимо при желании. В этом городе все объяснимо и оправданно, все дозволено, не существует табу». – Он выпростался из-под защиты простыни, так как вспотел, проведя долгое время, окунувшись с головой от страха, под ее покровом. Вспотел от собственного жара, ибо горел, как факел. Вспотел от ее тепла и запаха, опьянительного и влекущего. – Зоя, Зоечка.
- Что? – прошептала она.
- Не знаю, - глупые, глупые слова, вновь в плену безумия и анемии.
- Лежи спокойно, спи, - ответила она с ледяной отстраненностью, откуда-то родившейся в ее голосе, неожиданной и почти недопустимой при сложившихся обстоятельствах.
   Он опять подчинился, она неумолимо обретала власть над ним, над его волей.
   Будильник на далекой, словно на Эвересте, книжной полке тикал и тикал: «тук-тук, тук-тук, тук-тук…» А в голове Сергея звучало: «Бум-бум, бум-бум, бум-бу-у-ум…» Кажется, она уснула. Во всяком случае, не дышала. Так и есть. Точно уснула.
- Зоя, Зоечка, - засипел он.
- Спи.
   Сергей перевернулся с затекшей половины тела, но лежать спиной к ней не смог, и развернулся обратно. Протянул руку и положил на ее сорочку, туда, где пряталась распластавшаяся грудь. Зоя молчала, горячая и недвижимая. Он быстро проник рукой под ее сорочку и затем уже не спеша, изучая каждый выступ, каждую ложбинку ее тела продвинулся до беззащитной груди. Его разрывало от биений сердца, от нехватки воздуха. Закипевший низ живота произвел тот процесс, который естественен, то есть двинул важный орган в рост до достижения предельного напряжения. Но его пыл остудил звук просыпающейся Ядвиги, выплеснувшей в рай смесь из земляники, ежевики и яда.
- Что за .лядь? – выдохнул Сергей, но колдунья не отвечала. Показалось, померещилось, послышалось.
- Тук-тук-тук, - сказал будильник.
   Захотелось нестерпимо курить. От выпитого спирта теснило в груди, в горле было сухо, язык набух, губы потрескались. Он облизал их, точнее провел по ним пузатой наждачкой.
- Хочется пить, - промолвила Зоя.
- Да, - кивнул в темноте Сергей.
   Зоя вновь переползла через него, отдернув край рубашки.
- Сейчас принесу.
   Он следил за кроватью. Силуэт в облепленном покрывале напоминал перевернувшуюся в гробу мумию, которая также безмолвствовала в своем вечном сне. Жадно выпив нескончаемым глотком, он упал навзничь.
   Опять та же тишина, темень, стук часов. Они лежали не в силах уснуть.
- «Который час? Начинает светать».
   В щели стрелок на ткани портеры блеснул лучик, один, другой. Как на фотобумаге начал проявляться рисунок обоев. Ядвига стала похрапывать.
   Сергей опять пододвинулся к Зое.
- Может не надо? – спросила она все тем же шепотом, и стала похожа на маленькую девочку.
- Я так не могу, - взмолился, шипя, Сергей. – Это пытка какая-то.
- Но она же проснется.
- Пусть, - хотел сказать Сергей, но промолчал.
   Он прижимался к Зое всем телом, сдержать его мог только боксерский гонг или удар навстречу, посылающий в глубокий нокаут. Зоя уже дрожала каждой клеточкой. Он нырнул под одеяло – или это была простыня, - и впился пересохшими губами в ее мизерную грудь и торчащий жесткий сосок. Она заколыхалась, как волна, издавая слабый звук, напоминающий стон подранка. Он пальцами прошелся по ее телу вниз, без усилия разомкнул тугие ноги и бережным смыканием ладони в горсть, как в лукошко, забрал ее крепкое и мягкое божество.
   …Они боролись некоторое время, но схватка не закончилась победой.
- Подожди, тише, прошу тебя… - шептала она в судорогах.
   Конечно, он опять отступил. Не убрав, однако, руки. Он был ласков и упорен вместе с тем. Пальцы, именно в них теперь сосредотачивались его пылкость, его трепет. Ими он гладил ее намокающую плоть, и, главное, ее твердый, как недоспелая горошина, отросток - источник сладострастия.
   Она вскрикивала, затихала, опять вскрикивала, опять затихала. Эти крики и затухания, сдавленные, некстати, крайнейшей необходимостью, повторялись с новой силой, и походили скорее на признаки агонии, а не верхней степени удовольствия. Сергей, сам мокрый, от пота и внизу, сдерживался едва-едва, но каждый раз, достигнув рубежа, осекался, ощущая спиной, затылком пристальный взгляд, - как дуло пистолета, - взгляд не спящей ведьмы.
   Забрезжило. Ядвига встала, как будто не спала вовсе, оделась в мгновение, и…исчезла, как растворилась. А была ли она, на самом деле? Сергей в недоумении перекрестился: «Чур меня».
Уже слышались голоса, шумы с улицы. Может быть, дворников. Ранние пташки.
- Мы не спали всю ночь. С ума сойти, - громко произнес Сергей – теперь-то можно.
- Я хочу спать, - сказала Зоя, - давай хоть немного поспим – тебе же на работу.
- Погоди, - закричал Сергей, так долго молчавший и шептавший.
- Что ты делаешь, хулиган, - засмеялась Зоя.
   Он накинулся на нее, как на добычу, которую всю ночь караулил в засаде, и вот сейчас пришло время охоты.
- Нет, нет, нет, - крутила она воображаемый велосипед голыми ногами. Простыня сбилась к подножью тахты, подушки разметались по краям. Он погрузился губами ей в пупок, на свете не было слаще кормушки. – Ой, ай, боже мой…- только и вымолвила она.
   Несколько раз Сергей нападал коршуном, но всякий раз происходил конфуз с ним. Перегорев на старте, он никак не мог правильным способом, без нарушений принятого порядка подобных вещей, закончить начатое. Финиш ему не удавался. Его дублер вестибулярного аппарата отказывался в нужный момент головокружить, и преждевременно опорожнял свои закрома.
- «Что за напасть?» - уже испугался Сергей горе-попыткам, размазывая по рукам, по бокам это свое горе.
   Зоя довольствовалась его ласками, причем в решительную минуту содрогаясь, мелко и часто дрожала, будто в приступе лихорадки, а потом плакала с закрытыми глазами, и вновь в ней воскрешала маленькая девочка из детских лет. На прощанье он поцеловал ее еще раз, также как ночью и утром, выпивая все ее дыхание до дна, не оставляя ей ни капельки, ни мельчайшей надежды на спасение от него.

 7. Вахта
   
   Который день Сергей скучал на лавке. Наладчики исчезли, будто в воду канули. Он нашел их подсобку и после длительных, завершившихся успехом поисков ключа, проник туда. Там оказалось все необходимое для сносного и терпеливого времяпрепровождения: заварка (коктейль из индийского и цейлонского чаев – гурманы), сахар, кипятильник, посуда. Наконец, прошлогодние журналы «Смена» и «Огонек» (теперь, конечно же, раритеты).
   Он соорудил конструкцию из трехлитровой банки с судовой мутноватой водой и долгоиграющего кипятильника, сел с раскрытой книгой из своего багажа за квадратный ущербный столик у иллюминатора, в котором непривычно статично (качки не было) виднелась шероховатая бетонная стена пирса. И стал ждать. Но попить чайку, видать, было не судьба. Как только вода начала закипать, банка звонко дала трещину. Кипяток вылился на стол, на пол, и едва не на ноги Сергею со скоростью, с какой затопило несчастный «Титаник». Чертыхаясь, Сергей выдернул накалившийся кипятильник из розетки и вышел вон.
   Первая мысль была напиться, вновь отдаться в объятия заскучавшего Бахуса. Со вчерашнего застолья болела голова, а во рту, как говорил Макс, мухи насрали. Передумав, он не пошел в пивной бар через дорогу у проходной, хотя там всегда было свежее пиво, завоз пенного ячменного напитка строго контролировался, перебои в поставках исключались. И, как вчера и позавчера, как месяц назад и год, оно текло ровной струйкой под тем же давлением, как будто посредством змеевика грязно-медный носик крана, замусоленный и в едких хлопьях, сообщался с соленным Балтийским морем. Лишь в перерывах, в ожидании следующего заказа носик, нахлебавшись густой пены, переставал лить тягучую кишку, но не высыхал, а сморкался и пускал смачный радужный пузырь.
   Сергей сглотнул выделившуюся неожиданную слюну. В пивной подавали «пряности»: ржаные сухарики, как губка пропитанные соленой влагой, картофельную соломку, камамбер с хрустящими хлебцами, из рыбы – ставридки и скумбрия, креветки и копченая севрюга. Он оценил фирменное блюдо: шашлыки с луком, горошком, малосольным огурчиком, с картофелем фри. Баранина раскусывалась слабым нажимом, лязгать зубами, прибегать к помощи рук не требовалось. И когда все это запивалось ядреным, ледяно-прохватывающим внутренности бородатым нектаром из до краев полной объемистой кружки, в носу начинало свербеть, откуда-то изнутри поднималась волна горячей, щелочно-активной воздушной массы и единым сытым выстрелом разрывало ноздри до слез.
   Сергей еще раз вздрогнул. Он направился в стеклянное кафе в рощице кленов, где ежедневно в полдень на пороге грелась ленивая лохматая кошка, гулящая и немытая, но довольная избытком воли. Ее подкармливали, впрочем, остальных прихлебателей и дармоедок, живущих на заводских мусорных свалках, тоже. Для них не существовали заборы и замки, любая щель и лазейка, пропускала, не спрашивая документов личности. Там он пообедал: морковь, резанная и окропленная сметаной, щи, плов, морс.
   Буфетчица Катя болтала с кем-то, незнакомым: хи-хи, ха-ха.
- Давненько Вас не видел, Катюша, - говорил мужик с опухшим лицом выпивохи. Одет он был безобразно: рубаха в клетку навыпуск (клетка и та казалась кособокой), иссиня-черные трико, заношенные до крайней степени ветхости, с пузырящимися коленками, и на ногах войлочные тапочки-шлепанцы, стоптанные, без стелек. Один изуродованный тапок соскользнул с его голой мозолистой ступни и лежал отдельно на грязном линолеуме.
- А что? Соскучился? – Катя в блеклой кофточке беспрерывно что-то двигала: перемещала, отставляла, пододвигала, смахивала, пересыпала, помешивала.
   За буфетным прилавком ее, так шедшая специфичной фурнитуре, ладная фигурка не знала покоя, состояния висячего маятника, но все движения и колыхания небольшого тела, несмотря на их нерациональность, не содержали беспокойства, суеты. За ними - проявление чувств, кои свойственны хозяевам-куркулям, терзающимся от невидимых переживаний и ощупывающих ежеминутно по закромам и сусекам нажитое обманом и обсчетом, на свой страх и риск, добро, проверяя его на неприкосновенность. Во всем подвох и посягательство: облапошат, обчистят, обокрадут, отымут. Нет, все цело, слава богу!
- А как же, - продолжал нечаянный кавалер, - хожу, хожу, а Вас все нет и нет. Загуляли, небось?
- У меня не больно загуляешь.
- Что так?
- Все тебе расскажи, все тебе покажи. Тебе, Вить, мои бы проблемы.
- У меня своих – вагон и маленькая тележка, - не к месту засмеялся объявленный Витей.
- Какие у тебя проблемы, на бутылку сообразить.
- Не скажи. Я еще не все мозги пропил, и свой гроссмейстерский норматив подтвердить могу.
- Вить, ты, когда последний раз шахматы в руки брал? Был человек, да весь сплыл.
- И все-таки, не отлынивай, признавайся, где прохлаждалась?
- Прохлаждалась? Слышь, Надюх, - крикнула буфетчица в сторону комнаты с алюминиевыми отстойниками: один для горячей воды, другой – споласкивать. – Это он мне говорит. Да, я семь потов согнала на этой треклятой даче. Черт ее побери.
- Значит, у Вас дача имеется? Машина?
- Все имеется, Витек. Все, как у людей.
- У меня нет, - крякнул Витек. – А я подумал, любовника завела, работу забросила.
- Нет, ты погляди на него. На что мне полюбовник-то, у меня муж есть, дочка, зять, внуки-сорванцы.
- Ну, муж одно, а любовник – другое.
- Поздно мне о таком думать. Что я девка?
- А что – старуха?
- Я не старуха, но и не молодая, - порозовела Катя.
- Вот, я и говорю.
- Что пристал, как банный лист.
   Витек рассмеялся от души, как будто ему рассказали остроумный или скабрезный анекдот.
- Я, Катюш, хотел купить килограмма четыре сосисок, - сказал он.
- Нет, сейчас не могу. Вечером заходи. Мне еще людей кормить. Останется, отдам, - и уже остыв, покачала головой. – И куда тебе столько? Семьи нет, детей нет. Собак кормить, что ли?
    Так как было уже четверть первого и заканчивалось обеденное время, Сергей двинулся обратно в обход цехов мимо уснувшего оранжевого погрузчика, земляной насыпи у рва, мимо грандиозного охряного подиума из светлого огнеупорного кирпича, не цельного, с полостными пустотами овальной формы и изразцовыми кромками. Уже много раз прокладывал он этот маршрут, не ища других, свыкся с его приметами, с невзрачными деталями. Железные врата в стенах были распахнуты, и в образовавшейся бреши – огромный сводчатый зал, пустынно-чистый, безмолвный. Глубокий зоб или колоссальный карман. Сергею представилось, каким будет будущий цех, как исчезнут размах, простота и свобода, уступив пространство станкам, подъемным механизмам, лебедкам. Как свернется в четыре складки прежняя раскройка площади.   
   Взбираясь по полого кинутому трапу-сходне, слушал среди притихшего полдня – обед все-таки – вкрадчивое «вжик, вжик» резинового кухтыля над плюющейся зеленкой заводью между причалом и литым отвесным боком парохода.
   На опрокинутом алюминиевом тазу сидел Макс и тер войлоком, измазанном в пасте гоя, позеленевшую рынду.
- Ты что дурью маешься? – вместо приветствия спросил Сергей, опускаясь на лавку, стоящую рядом со стопкой сосновых досок.
- Каково! – сказал Макс, пуская дым краем рта, тем же краем, где торчала сигарета.
- Фигово.
- Макс, покурим, - подсел к ним еще один доходяга из матросов, с фамилией Старостин и кличкой Старый. – Дикий, где был? Тебя боцман искал.
- На обеде, - ответил Сергей, прикуривая от сигареты Макса. Сигарета - вечная участница посиделок и необременительных разговоров.
   Обращение по кличкам никого не обескураживало.
- Нормально, - думал Сергей. – Это же уходило к истокам былинного русского народа,  когда уже на Руси нарекались всякими Муромцами, Грозными, Великими, и даже Красно-Солнышком. Чем мы хуже, или лучше. Такие же русские, хоть и из разных уголков страны. Старый, например, из Пензенской области, или из Шемышейского района, как он предпочитал называть свое происхождение.
   Смешной вышел случай тогда, когда он назвал это свое прилагательное: Шемышейский.
- Как-как? Шемы…что?...еврейский? – издевался Макс.
- Шемышейский, дурак, - обиделся Старый, как будто смеялись над его родиной впервые.
- Не злись, Старый, - заступился Сергей. - У меня похлеще есть названия в Москве. Как тебе: улица Солянка, или Кривоколенный переулок.
- Солянка, ха-ха, - это опять Макс, - а Винегрет нету?
- Винегрета нет, - признался Сергей, - есть Лялин переулок, Чистые пруды, Болотная площадь, но это не болото, можешь не острить. В общем, оригинального много.
   Сам Макс был родом из Архангельска, трескоед, помор. Отсюда, наверное, светлые волосы и, напоминающий скандинавский, юмор.
- Макс, потому что Максимов, - поинтересовался при первой встрече Сергей.
- Почему: потому что? Просто Макс, так мама с папой назвали, - пробурчал тот, и добавил, - имя у меня такое.
- Хорошее имя, - пошутил Сергей. – Максим Максимов, не забудешь.
   Старый отодвинул развалившиеся на лавке фалды ватной тужурки, освободил для себя местечко, пересел. Затягиваясь сигаретой без фильтра (как же все взаимосвязано в жизни, имеет скрытый смысл: старая добрая «Прима» или «Астра», которую курит моряк Старый, - мимолетное пересечение, вспыхнувшее в сознании), он сощурился и от солнца, и от дыма, почесал небритый подбородок.
- Боцман подвалил халтурку? – спросил он про рынду, упавшую на разодранную, еще не готовую, чтобы мостить, палубу. 
- Черт те знает, откуда он ее выкопал, из шкиперской должно быть. Я ему говорю, зачем сейчас-то? В рейс, что ли собрался. Так это корыто до приемного буя не дойдет, утонет. Может быть, этот колокол у себя в каюте повесит, за место будильника. Он же экономит на всем.
   Макс засмеялся своей шутке. Сергей вспомнил, почему то вдруг, что всех архангельчян иногородние называли «замороженными». Впрочем, как и мурманчан, и всех с Севера.
- Говорит, чисть. И все тут. Только, чтобы без дела не шатались. Ему чего докажешь, хоть кол на голове вбей.
- Опять русский дух и иносказания, - задумался о природе речи Сергей.
- Что? – не понял Старый.
- Да, вспомнил про твой Шемышейский район, - Сергей поднялся и расправил плечи.
- Ему хорошо, он домой ездил, - не успокаивался Макс.- А тут пашешь, как проклятый…
- Это ты проклятый! Макс, окстись, - теперь уже Сергей рассмеялся, - вот пошутил, так пошутил. А кто мне говорил, что вахты меняются в ресторане за столиками? Кто бухал со мной каждый день всю неделю, не просыхая? Напиваясь до чертиков. А дамы, и прогулки при луне. Трахи, охи, и прочее.
- Так, одно с другим не путай. На то оно и свободное время.
- Свободное от чего: от работы, или от угрызений совести и предубеждений?..
- От чего? – не понял теперь Макс.
   Сергей поднял рынду и со всей силы толкнул рында-буль о стенку колокола. Церковный звон разнесся, казалось, по всей территории завода, и, может быть, даже достиг далекого противоположного берега – заманчивой Куршской косы. С надстройки шлюпочной палубы упала косая тень. Все подняли головы, обернувшись то ли на эту тень, то ли на слова, прозвучавшие, как гром с неба:
- Кто это склянки бьет? Максимов, ты?
   У шлюпки с левого борта стоял боцман, мужчина «сорокот», как называли людей этого возраста. Причесанный, даже зализанный, он был в одной рубашке и брюках из легкой ткани. С зубочисткой в зубах он выглядел, как человек только что поевший и теперь прогуливающийся. Как дома, где ты хозяин. Спустившись по боковому трапу на основную палубу к морякам, он прошел к лавке, но не сел, а встал около грифельной доски, где мелом, словно в школе, писались фамилии тех, кто сегодня на вахте, кто на рабочем дне, и всегда одна фамилия вахтенного штурмана.
   Сергей только тогда разглядел, что на ступнях у него тапочки. Не такие, как у Витька. По свежее, и по опрятнее, что ли. Но то же не новые, и на голу ногу.
- Дикарев, я тебя с час ищу. Где тебя носит?
- Обедал в кафе.
- Ты – вахтенный? – и, не спрашивая ответа. – Тогда берите с Максимовым шланги и мигом на берег. Наладчиков сегодня не будет, по всему видно. Да и на заводе – тишина. Так что успеем до вечера наполнить балласт.
   Водой запасались втихомолку, когда никого из свидетелей не было. За нее полагалось платить, значит ждать, пока флот перечислит средства на счет поставщика. Проще украсть. Шланги для этой цели не убирали, так и лежали они на палубе сутками. Их даже не оттаскивали с причальной стенки, и они свисали с парохода вместе со швартовыми канатами. Только в утренние часы, когда подтягивались стайки работяг, шланги выбирали через клюз и бросали под ногами.
   Боцман пошаркал тапочками, как делают перед входом в дом с вымытыми половицами, очищая подошвы от видимой только ему грязи, и исчез в железном проеме коридора. Закрывающаяся панцирная дверь лязгнула несмазанными задвижками и поглотила его.
- Чертов таракан, - выругался Макс, когда боцман ушел. – Морду набью, соберу манатки и уеду.
- Никуда отсюда ты не уедешь, - сказал Старый, подвижная щетина над его губой заволновалась, обеспокоенная изнутри кончиком языка, отыскивающего табачные крохи.
   И удивительно, Макс не стал спорить с ним, промолчал, углубился в свою бессмысленную и бестолковую работу, потому что кому нужна какая-то ржавеющая рында, когда кругом хаос и беспорядок. И та работа, ради которой прибыл измученный, дряхлеющий пароход в далекий портовый город, продвигается с черепашьей скоростью. Кому от этого польза, выгода? Все равно, что между бомбежками мыть окна.
   В четыре часа солнце еще топило. Только диск стал мягким, приобрел малиновый оттенок. Его рыхлые края образовали нечеткую  границу с синеокой беспредельностью. Он переместился, и теперь из-за заводской трубы косился на стилизованную под сцену дощатую палубу «Зеландии» с декорациями и камуфляжем для тематической пьесы строительства времен первых пятилеток. Бочки с солидолом, машинным маслом, мазутом, горы преющих под открытым небом досок, контейнер с судовыми отходами, зацепленный исполинской удочкой передвижного крана с колеей на причале, - все, как на картинах развернутого строительства, но размах скромнее, локализованный.
   Небольшая мохнатая тучка кралась с востока, пряча у потемневшей груди предмет, своими размазанными очертаниями напоминавший бутафорский стилет. Подгоняемая ветром, она разрасталась, ширилась и теряла с тем зловещую, коварную карающую сущность. Терялась напряженность, грозовое предчувствие надвигающегося аллегорического наказания, возмездия, чего-то ужасного и по-шекспировски рокового. Вдобавок ко всему туча отклонилась на дальний план к горизонту, где зеленеющий холм на противоположном берегу залива кровожадно искромсал ее своим единственным тупым зубом, уничтожая по куску в придачу со стилетом, словно заурядный глотатель шпаг в клоунаде шапито.
   Вода в заливе, помутневшая, посеревшая, все еще зелено мигала. Сменила ровный, по всей поверхности, глянец на веселые, сверкающие струйки, пробегающие, как попало. Никакой серьезности, никакого триумфа подвижнической силы, совершенный упадок созидательных настроений, попустительство обратному.
   Когда Сергей ступил на расщепленные доски палубы, под ногой захлюпало. Старый все еще сидел на лавке, склонившись: вязал мочалку.
- Смотри, сколько воды натекло, - сказал он.
- Ну ее, - отмахнулся Сергей.
   Из дырок в шланге прыскали с десяток струек. Лужи увлажнили дощатую в проплешинах палубу чернильными кляксами. Вода просачивалась сквозь древесное волокно, будто в губку. Дерево бурело, умягчалось, и волновалось, как болото.
   Старый отложил рамку для вязки – решетку из пропиленовых нитей, стягивающих прямоугольный каркас из медной трубки.
- Садись, покурим.
   Столько, сколько курили моряки, никто никогда не считал, не сосчитать. Курили всегда и везде, на ходу и сидя, в перерывах и между, курили в походах под брызгами волн и под дождем, на отдыхе в кроватях и за столом, в коридорах поликлиник, где сдавали анализы, и даже в реанимации, если понадобится. Сергей не раз бросал это занятие, но увлекаемый неукротимой стихией сдавался.
- Сейчас, только вентили закрою, - принял вызов он.
   Старый сидел и ждал под тихое журчание фонтанирующих струек, умирающих на глазах.
- Я в Москве был проездом, - начал он без подготовки. – Там большущий универмаг около вокзала.
- Знаю, - сказал Сергей. – Это у трех вокзалов.
- Я с Казанского уезжал, – продолжал Старый. - Очереди в магазине, в билетные кассы. Сам, наверное, знаешь.
- Знаю, большая свалка. Очереди и в театры, и за колбасой, и за туалетной бумагой.
- Все-таки лучше, чем в деревнях.
- Не думаю. Ну ладно, как здесь то оказался?
- Как все – из резерва. «Зеландия» перед ремонтом в шикарном рейсе была. Я в кадрах с одним земляком разговаривал: он рассказал такое, что слюнки потекли. Еще инспектор, бляха муха, талдычит одно: будет лучше, будет лучше. Сука. Куда уж лучше. Три месяца стоим. Ни  конца, ни края, ни видно.
- Ты, как Макс. То же самое сказал, когда я появился.
- Так, не мудрено. В одной каше варимся. Он же за мной увязался, еще с Архангельска. То же прельстился посулами, - Старый взмахнул рукой. – Бля, были же варианты!
- Я полгода ждал направления, - в свою очередь пожаловался Сергей. – Взял за свой счет, и домой. Надоело сидеть в Архангельске: днем мерзнешь у отдела кадров, или толкаешься среди резервистов в коридорах, а вечером – телевизор в актовом зале гостиницы для моряков, или та же холодная постель с казенными простынями. Каждую неделю звонил, и на-ка дождался.
- Ты женат? – спросил Старый.
- Холостой, не обзавелся семьей. А трахать кого попадя – это не по мне. А ты?
- У меня жена, - вздохнул почему-то Старый, - и дочка. Три года.
- Скучаешь?
- Я деньги должен зарабатывать, а вот сижу здесь.
- Увольняйся.
- И куда я пойду? В поселок – за копейкой. Я с рейсов такие бабки привожу, нам на год хватает. – Он почесался, раздумывая. – Вот, выйдем, как обещают, дай бог осенью, до заморозков, заработаю, дом дострою. Я же дом строю. Не большой, один этаж с чердаком. Но собственный. Жена давно мечтает отделиться, - она с моими родителями живет, у нее еще две сестры и брат. Сам понимаешь, нет условий.
- А я один. С матерью живу. Отца нет. Один, как сыч.
- Женись.
- Женюсь, когда время придет.
- Когда же оно придет? Надо, пока молодой. Детей еще растить.
- Это женщинам, - сказал Сергей, приглаживая волосы.
- Им само собой, но и тебе пора. Сколько тебе лет?
- Двадцать пять, четверть века позади.
- Вот видишь, сам понимаешь.
- Ты, как дед, рассудительный и опытный. И впрямь - старый. Это у вас в деревне так, а у городских все наоборот. Пока не нагуляются, не успокоятся.
- Это я знаю. Макс, такой же. Только не правильно это.
- Кому судить? Ты трезвенник, наверное? Ни разу тебя в нашей компании не видел. В ресторан не ходишь. С девками не кадришься. Жену любишь. Ты – не верующий, часом?
   Старый помолчал, как будто обиделся. Но продолжал тем же тоном:
- Я же объяснил: мне деньги нужны. И не люблю я эти гулянки. Вернусь домой, доберусь до жены, тогда оторвусь.
- В этом ты, как я, - разборчивый.
   Они говорили и говорили среди растворяющейся белизны, пока их лица исчезали в сумраке.   
- Ага, часов не наблюдаем, значит. Чудесно, - упал рядом с Сергеем Макс. – Нет, а чего ты сидишь? Четверть шестого, то есть уже десятого – зарапортовался, а ты сидишь.
- У меня действительно часов нет, сейчас иду, - ответил Сергей.
- Я за тобой зашел, чтобы, значит, вместе, - тараторил Макс. - Меня уже и боцман угостил. Не желаешь привести себя в порядок? Как знаешь. Айда в кабак. Пятница – то, что нужно, - но что нужно объяснять не стал.
- Я тебя провожу, и домой спать. Устал, сил нет, и настроение не то.
- Как знаешь. Не пожалей.
   Сергей сбегал на мостик, включил палубное освещение. Мигнул свет плафонной гирлянды. Медля, портальный прожектор открыл веко и озарил все ярким конусом.
   Они встретили у кафе Витьку с полным кульком, на краю которого висела свиная сосиска в целлофане.
   Тяжелая пружинистая дверь гулко ударила, закрываясь. Турникет скрипнул, и больше не звука, тихо, не души. Всё вымерло на заводе. Пахло листвой, кислым молоком, песочной пылью. Оранжевые от сурика жирафы-краны клевали над тишайшей водой. Над заливом распласталась темнота. Солнца больше не было, было марево на западе, за косой, за верхушками сосен, за высоким холмом. В море в такие часы тоскливо и замечательно думается.
   Сергей добрался пешком до своего логова. Его седьмой был черен, как проткнутый глаз. Кинотеатр – мертвая груда кирпича. Дискотека не текла, а вулканизировала. Из окон клуба рвались судорожные звуки музыки и пронзительных голосов аллюр. Любили там играть роки и роллы. Треп стоял страшный, судя по трясущимся огням и теням. Допоздна. (До - позеры - дна). А фрамугу прикрыть не желали: удивительно благоухающая ночь, звездное небо, Млечный путь, фиолетовая муть.
   Безобразный цветастый сноп света брызгал на асфальт перед парадной  дверью и на головы горстки подростков, вышедших покурить. Есть такой спектр, искусственный, набранный фильтрами, цветовая гамма которого отвратительна своей не эстетичностью, как вид пойла.
   Сергей выключил настольную лампу, обмотал мокрым полотенцем зудящую голову – получился тюрбан, и долго лежал пластом на теплеющей койке, пока фанфарно-громкие серенады не умолкли, пока не уснул.

8. Расставание

   Он проснулся ранним утром, когда все еще спали. Часов в пять утра. Он был бодр и свеж, как никогда. Он наблюдал в окно, как просыпалось утро, как просыпался город. Была зима. Январь. Новый год, Рождество позади. Праздники позади. Впереди будни, работа, отъезд. Не зная, чем занять себя, он сел за письменный стол, подождал, открыл толстенный блокнот и начал писать в него:
   «Осталась неделя до отъезда (ах, этот вечный отъезд!). Воробьи без умолку заливаются, гроздья рябины висят пожухлые, сморщенные – бурые шмотки изюмных горстей. Нет, воробьи вдруг смолкли. Тишина. Улетели. Один прыгнул на куст, на длинную тонкую ветвь в пупырках почек. Ветвь гибкая, даже не завибрировала, не прогнулась под тяжестью, вспорхнул, стрельнул в сторону. Тишина затянулась. А люди все идут и идут, их мельтешение не прерывается, в глазах рябит, и как вздоха, ждешь паузы подлиннее. Отъезд, вновь отъезд. Буэнос-Айрес. А сколько их было: Роттердам, Росток, Галифакс, Сент-Джонс, Трабзон, Дакар и мелкие города: Сеута, Монфальконе, Санта-Крус, Тиват, Харбор-Грейс…И в каждом свои лица, свое мельтешение людей, вечная смена, перемена. Как все-таки хорошо, что Земля круглая и вертится, мир движется, а покой и скука – это всего лишь временное явление, и завтра, и послезавтра, и послепослезавтра начнется новый виток. Мир в постоянном радостном движении, потому что движение не может не радовать, любое движение – это счастье, это и есть жизнь!
   Я ликую и трепещу от одной мысли: Буэнос-Айрес! И вновь предстает в воображении сверкающее море, арабеск искр, каллиграфическое совершенство поверхностных узоров, коими испещрен водный необъятный лист. Крики чаек заглушают уже писки воробьев, синиц. Их неугомонные, сумасбродные стаи уже носятся в моей воспаленной голове. Снег сыпет за окном, - красивое и быстрое, косое падение. Неуклюжие черные голуби ковыляют по белому настилу с ямками-провалами, воссоздающими конфигурацию ступней, а я уже там – в море солнца, в блеске отражений, в незнакомом городе среди непонятной коверканной быстрой речи, вижу, как взмывает самолет, как садится на пустынном поле в огнях…»
   Он прервался и стал вспоминать приезд Зои на Новый год. Он встретил ее на вокзале. Она вышла из вагона, и он сразу не узнал ее. На ней была короткая шубка из норки, ей по колено. На голове платок, или нет, тогда платка не было. На перроне, богато освещенном, было тепло от фонарей. Из жарко натопленных купе валил пар. Черное вечернее небо нависало над ними, пока шли по платформе к выходу, потом исчезло: навес из металлических конструкций и деревянной крыши заслонил его до самых дверей.
   Она взяла его под руку, как делала тогда, летом в городе К., и мысли опять унесли его в прошлое, еще дальше отстоящее от нынешних дней.
   …На следующий день их знакомства она назначила ему встречу у ворот судоремонтного завода, пообещав удивить его чем-то. И действительно удивила. Он не ожидал встретить роскошную красавицу в белоснежной мини-юбке, легчайшей блузке и в черных солнцезащитных очках. Еще издали он заметил ее, плывущую по улице навстречу ему.
   Город стонал, подожженный августом. Два поскрипывающих парома не справлялись с перевозками людей. Она привела его к этим паромам, купила билеты, отказавшись от его денег. Он подумал, что их цель – невидимый пляж на косе. Царственной красоты пляж с белесым песком, спрятанный природой за высоченным сосновым бором, разросшимся на холме и дальше, вплоть до горизонта, где целовался с морской волной. Они преодолели канал, разделяющий косу от города, и он увидал на той стороне верфь и док судоремонтного завода, и у причальной стенки одинокую «Зеландию».
- Смотри, смотри, это мой пароход, - подняв руку, говорил он ей, но она не слушала.
   Вся палуба парома была загромождена автомобилями и еще больше людьми - пассажирами. Из необъятной трубы, испачканной в копоти и в пятнах солидола, ввысь поднимался столб едкого густого дыма такой черноты, что за ним не видно было солнца. Кругом все усыпано гарью, спасение от которой только внутри – в утробе парома, или подальше от трубы – у самого края, у задранного кверху на время хода гидравлического понтона. Но там давка. Толпа, изнывающая от солнца и ожидания, тихо ругается между собой и благодарит судьбу за узость канала.
   Он нашел уединенное и тенистое место на нижней палубе, куда допускался только обслуживающий персонал, но так как никого поблизости не оказалось, они сочли уместным воспользоваться представившейся возможностью окомфортить свою поездку. Почему бы нет? Очень даже кстати. Одно мешало их счастью: пронизывающий ветер. Впрочем, и он был их союзником – Сергей обнял Зою, и, согревая ее своим теплом, ловил губами развевающиеся белые локоны.
   На пляж, куда устремились все, они не пошли. А двинулись вправо по гранитной набережной вдоль канала. Останавливаясь иногда у парапета, чтобы посмотреть на воду и бросить туда камешек.
- Кинь монетку, - вдруг сказала она и протянула мелочь.
- На счастье, - сказал он и бросил.
   Она улыбнулась хитрой улыбкой.
   Устав, они присели на скамейку, которые во множестве стояли по всей набережной. Ни души насколько видел глаз. Погода, как часто бывает у побережья северного моря, изменилась. Похолодало. Ветер порывами хлестал по кустарникам, приглаживал постриженную траву по холке. Ее знобило в его объятиях, шелковая косынка колыхалась на плече под его рукой. Она привстала, прошлась к парапету, отвернулась, вынула что-то из кармана блузки. Запрокинула голову.
- Что с тобой? – вскочил Сергей.
- Кровь, - просто ответила она.
- Тебе плохо?
- Сейчас пройдет, не волнуйся, - снова села, прижимая платок к носу. – Это ничего, сейчас пройдет. Вот уже перестала.
- Идем домой, - сказал Сергей.
   Дома, в том страшном из-за цвета - красный кирпич - здании, она забралась с ногами на тахту, а он лег рядом, положив голову ей на колени, и, пока она гладила его кудрявые волосы, медленно засыпал. И, когда почти заснул, она поднялась и речитативом произнесла:
- Будем пить чай? – и засмеялась, как ни в чем не бывало.
   …Он вернулся мыслями в Москву, в его квартиру, разукрашенную к Новому году елкой, гирляндами, елочными украшениями, дождиком из глянца, пятиконечной звездой и ватой, в которой утонул со своим мешком красный Дед Мороз.
   Мама приняла девушку лояльно, предварительные инструкции Сергея пригодились: он заподозрил неладное заранее, и не ошибся – уж больно явственно читалась на лице под маской добродушия паталогическая ревность. Инстинкт или защитная реакция самки на поползновения оперившегося детеныша. Первобытное состояние готовности к неприятностям.
   Он проводил ее в свою комнату и заперся на ключ – идеальная предусмотрительность матери, за год до этого с помощью слесаря врезавшую в дверь замок. Итак, это теперь была их пещера или берлога. Или райский шатер, где он, свободный и без меры счастливый, вдыхал ее аромат, разбавленный каплей из флакона духов, такой мизерной каплей, что подсознание, или некий, не изученный им, орган, отвечающий за обоняние, вычел оную из свода прав на существование. Он целовал и обнимал ее, как рабовладелец, забавляясь ее слабостью, ее покорностью. Она лишь улыбалась, а поздним вечером, когда мама отлучилась, вновь потеряла сознание, стонала, сотрясалась одну только минуту всем телом, и потом не скоро успокоилась от всхлипов, утирая растекшиеся слезы.
- Зоечка, любимая, - также стонал он в беспамятстве, в унисон с ней, и после бурной дрожи лишился сил, а, может быть, и чувств, ороговевших, но реактивных.
- «Милая и смешная мама, - думал Сергей, - возвращаясь к ночи, - она же должна была успеть к празднованию Нового Года, - после застолья с шампанским, с речью хмельного президента, с боем курантов, стелила ей в своей комнате на диване для гостей. Этакий примитивный блюститель нравственности и целомудрия, апологет окостеневшей морали. А, может быть, она хотела сыграть в эту диковатую игру, или бескорыстно верила в чудо, или для нее это не было чудом, это как вера в бога – он есмь, и все тут…»
   И насколько чудовищен в сравнении с ней был их грех! Если и тут они обманули ее, потому что после принятия душа, перед тем, как лечь в уготованную Зое постель, она проскользнула все же к нему, Сергею, где они попрощались на ночь с их, ставшей закономерной и ненасытной страстью.
   Первого января Сергей с Зоей отправились на прогулку по Москве. Он хотел многое показать ей, но было ужас как морозно – настоящий Новый Год, не фальшивый. Они стояли на Крымском мосту под свиставшим и больно секущим ветром: он - в драповом пальто, под ним шерстяной свитер, в шапке-ушанке и обмотанный мохеровым шарфом в два слоя, она – в своей норковой шубке, в темных колготках, в полусапожках и с платком из дырявой шерсти на голове. Под шубкой у нее, Сергей помнил, были одеты синяя вязаная, не греющая кофта и, черная, на сей раз, опять же мини-юбка – и, вправду, ей безумно шли укороченные юбки, ее великолепные, стройные ножки сводили с ума. Но не грели обладательницу. Весь ее наряд годился к зиме в городе К., но никак не в морозной Москве. Она так и сказала, когда приехала:
- У нас вчера шел проливной дождь, но я все равно одолжила у знакомой шубку.
- «Нет, - подумал он, - так не пойдет. Она вся вымерзнет. Поворачиваем назад».
   Парк Горького остался инкогнито, запорошенный шедшим снегом.
   Они вернулись домой, замерзшие и радостные. Мамы не оказалось на месте, и он стал согревать ее, как мог, при свете телевизионного приемника, вещающего «Иронию судьбы», под гитарный перебор и песенную грусть, какую делила на всех притихшая и заскучавшая в этот день Москва. А после она уехала. Не дождавшись мамы, так и не увидав столицы.
   …И вот прошел месяц. Целый месяц. Вечный месяц. Грустный месяц. Сергей напрягся, вспоминая, что он сделал за это время. Получил направление на пароход, стоящий в ремонте, славу богу, не в городе К., хотя, Зоя была бы рада. Без сомнений. Но это опять волокита, без перспектив, безнадега. Он едва-едва смылся, слёзно молясь в кадрах отправить его в путешествие, хоть, к черту, лишь бы не пытать в застенках «Зеландии», которой, казалось, уже никогда не избавится от дряхлой, старческой болезни, прогрессирующей к тому же из-за участия в ее судьбе, - по иронии, наверное, - удивительного профана в корабельном строительстве – отъявленного кооператива с безвестной репутацией. По этим причинам годной разве что на иголки в Китай. Ему поверили и отпустили с богом.
   Новый пароход ремонтировался, или вернее собирался встать к причалу через неделю, в далеком и жарком Буэнос-Айресе, «у самого синего моря», как поется в блатной песне. Сергей там никогда не был, но видел отчего-то этот причал и это «синее море», тогда как за окном свирепствовала метель. Всего месяц, он поверил – все-таки валюта тикает, да и экипаж, то бишь и он, в том числе, это тиканье занесет в свой карман – актив, по-ихнему, всего месяц простоит странник у причала и дальше – рейс по Атлантике. Это ль не удача!
   Еще он, от безделья, наверное, начал заниматься сочинительством. Не сказать, чтобы это было новое для него занятие, нечто он пробовал с детства: стишки, какие-то заметки, как их называют в литературе – эссе, что ли? Дневник, наконец, от которого он отказался, прочтя строки у мэтра, что дневник – низшая форма литературы. Можно сказать, что он не сочинял даже, то есть не выдумывал заново, не фантазировал, а пошлейшим образом переписывал то, над чем раздумывал «идя по жизни», вот еще один парафраз, штамп, конечно, но очень лиричный, романтичный, в фигуральном смысле колоритный. Так и просится на язык, то есть на бумагу. Он бы, разумеется, его переиначил, или лучше добавил бы к нему еще что-нибудь, например букву -с-, как сделал, будучи в Италии с -е-. Получилось бы «сидя…», что точнее, на его взгляд, сочинительство описывает.
   Он взялся за шариковую авторучку, слегка пачкающую, и попробовал начеркать слово «Зоя». Вышло похоже на тридцать я – тридцатикратное я.
-  «Пожалуй, даже тысячекратное я. Она вся во мне, или я весь в ней. Сиамец. Самец и самка. Черт те что! Какие глупости лезут в голову».
   Он в который раз стал вспоминать их роман в городе К., и память раскрыла его взору картину другого дня, осеннего, когда жара сменилась охлаждающими ливнями, зелень – желтизной, переходящей в пурпур, а веселый аттракцион событий – серой томительной унылостью дней и ночей. В тот день приехал из отпуска загулявший член их бесшабашной команды, именно так: «член команды», сказал боцман. Очень точно, а не иносказательно, надо заметить, выразился. Он вообще всегда зрел в самый корень, закаленный годами в неволе в железном мире. Доблестный железный дровосек.
   Его звали Егором, фамилия, кажется, Бесчастный. Сергей задумался:
- «Конечно же, перевру, если буду писать: напишу Бесчестный. Поэтому прочь фамилии, вычеркиваю, просто Егор. Спустившийся с гор. Все в рифмочку получается, как у бездарного писаки. Мэтр осудил бы».
   Этот Егор заведовал электричеством, сам был наэлектризованный, как черт, когда дело касалось женского общества. Это Сергей понял, когда в тот же вечер, или на другой день, - память стерла дату, - он пригласил даму в каюту, рядом с той, где все ужинали, чем бог послал.
- «А бог послал, конечно, не мало, так как со всеми угощался их главарь на время безвластия и самодурства, то бишь второй штурман, парень лихой и отчаянный. И еще безгранично владеющий ключами от всех погребов «Зеландии», как продуктовых, бакалейных и вещевых, так и кладовых с запасами менее ликвидными – краски, хозяйственные товары. В общем, человек нужный и полезный. Микро-олигарх местного разлива, разбазаривающий народное добро и наживающий собственное благосостояние, про жирок и набивание брюшка не скажу, больно хил и худосочен он был», - не заметил, как стал писать Сергей.
   Так вот, этот Егор развлекался с дамой в соседней каюте, причем охи и ахи длились кряду часа два – перегородки между каютами тончайшие, хлипкие. Она стонала настолько живописно, что почти все сошлись на мнении о мухлеже, о подстроенном многоэтажном оргазме. И особенное изумление, представьте, вызвал тот факт, что на выходе с добровольной экзекуции все узрели, - кого бы вы думали, никогда не догадались бы, - миловидную и взлохмаченную Катюшу, всеобщую любимицу и недотрогу, буфетчицу.
- Вот, бродяга, - крякнул боцман, - видать настрадался в отпуске: никто не дал, - и добавил с компетентностью метеоролога – воздух тут, что ли, благоприятствующий этому делу?
   Но почему он вспомнил Егора, личность проходную в его истории, не интересную? Он с радостью забыл бы его навсегда, но не мог. Не смел. Не имел права. Дело чести, и тому подобное. Он подозревал его, и, наверное, не без основания, в посягательстве на его честь, в посягательстве на его возлюбленную. Основанием служил рассказ Макса о его похождениях до приезда Сергея, и намеки об общежитии, куда наведывались многие из экипажа – нет, только не я, я там не был, сказал Макс. Еще один нюанс в его расследовании беспокоил Сергея: Зоя знала о существовании «Зеландии», просто не могла не знать – он один такой стоял, как перст, на заводе, и все же, ни разу не обмолвилась об этом. Хотя он спрашивал ее, назначай. Нет, постой, один раз все-таки было, было. То ли выпив спирту, то ли позабывшись на минуту, она сказала, что у нее был роман с моряком, не сказала, что с «Зеландии», но роман был. Был! И еще один факт, убийственный своей очевидностью, они встретились у ресторана, куда Сергей пришел в роли преступника. А что, если такая же роль у нее? Выслеживала, ну, конечно же, выслеживала. Или ждала, чтобы объясниться.
- «Она знала, где мы проводим вечера!» - поразила его наповал догадка, еще страшнее, нежели само преступление, которое она, по его теперь убеждению, совершила.
   Он отбросил ставшую жечь авторучку. Поглядел в окно – уже темно.
- «Светло, темно, опять светло – жизнь проходит. Безобразие…однообразие…дикобразие…как из арбуза сделать зубра?.. ассоциативный ряд… Надо что-то решать. Быть решительным, смелым и…хладнокровным, - почему-то вылезло, скользкое и холодное, как лезвие, резюме. – Нет, отложу до возвращения. Тогда решу, решительно решу. Стартер запускает двигатель – мотор рычит…ведь, бросил же курить…квинтэссенция умозаключений…Второй штурман и его пассия, я еще ничего не сказал о них».
   «Молодой парень, лет двадцати, в спутанных волосах хаос, такой же, как везде, - застрочил Сергей беглой очередью из неопасного, возможно, холостого ручного черниломета, - везде, куда не глянь, куда не плюнь. Он числился в должности второго штурмана (минуя третьего), однако едва ли сумел бы дослужиться до сего ранга в плавании, в морских походах. Прохладца, с которой он вел судовые дела, указывала на его полнейшую безалаберность, некомпетентность в этом. Его стезя, его талант нашлись в ином роде деятельности – и это было символично. Он оказался натуральным современником - в эпоху кооперативизма современнее его на судне никого было не найти. И то, что выглядело до сих пор, начиная с семнадцатого года, - с года подмены первоначального материализма на бесхребетный его постпродакшн – дырявую материю, а то и вовсе без нее, одна равнонагая альтернатива, - выглядело и обозначалось на научных диспутах, как аберрация, теперь то и считалось эталоном здорового тела и здравого духа.
   Он восхитительно умел распоряжаться чужим имуществом, с несомненными пользой и выгодой для себя. Надо отдать ему должное, он делился с командой, на своеобразный манер, согласуя со своей собственной жадностью (совесть, мораль, принципы – понятия устаревшие, провалившиеся в дырки новейшего материализма), со своей дикой прозорливостью – просто звериное чутьё – границы и пределы благотворительности. Так, с его легкой руки оплачивались ресторанные посиделки, а для тех, кто был тяжел на подъем или стеснителен при людях, для тех, кто предпочитал тихий, рабоче-крестьянский запой, все необходимое для такого мероприятия подавалось на дом, - прямо-таки невероятный по тем временам сервис, зачатки предпринимательства. Но существовали и табу: никому ни-ни, сор из избы не…Смышлёный морской волк угадал, как вождь Ленин, куда вести народ, за какую узду понукать, какими снастями опутать.
   А со стороны – анархия: нет власти, нет денег, но все сыты, все довольны, все пьяны. Что еще нужно?
   Беда только, что сам Бендер, затеяв витиеватую игру в поддавки с экипажем, не рассчитал силенок – бедный мальчик – и поддался искушению устремиться вслед за пущенным им в свободное плавание потоком людских масс. Его часто видели нетрезвым и в обществе молодой симпатичной особы, по ходившем в народе слухам заключившей с ним романтический договор».
   …Сергей перевел дух, оторвавшись от писанины. Ничего не забыл записать? Вроде все про него верно, теперь о ней.
   «Пассия, та молодая особа, которая молнией пронеслась на его пути, вдруг завилявшем – оледенело, нечаянная колея, - и которая спасла его на короткое время от отчаяния, от непоправимого поступка, чуть не совершенного им в минуту ревности и пылкой решимости порвать свои чувства на лоскутки, бросить их на ветер, и с его порывом самому унестись далеко-далеко, подальше отсюда.
   Как всегда, спаситель Макс, взяв его по-дружески за кадык, увел отпаивать всеми, какие есть, настоями из всех возможных спиртов в ресторан. Не в «Зазеркалье» - это место было ему теперь заказано из-за ностальгического дурмана, витавшего в здешних стенах, - а в иное, совершенное заведение только по тому, что там ничто не напоминало зеркало и его оборотную сторону. Там отмечали подобие корпоратива, где были все свои, или, свадьбу, на которой опять же все свои. Длинный общий стол под одной скатертью, тосты каждые пять минут, похожие, как близнецы, зрелые дамы, напомаженные и с щедрым макияжем на лицах, упитанные мужчины в возрасте, не умеющие танцевать в перерывах между тостами, - все это не было зеркальным отражением молодости, а скорее ее погребением, для чего соблюдают условие: все зеркала драпируются, украшаясь лентой наискось.
   Они с Максом хорошо поели, выпили чуть-чуть – этого хватило, чтобы прогнать невзгоды (годы имеют особенность пролетать невзначай), расплатились, оставив официанту на чай, и…он пошел приглашать на танец ее, единственную молодую особу среди ритуальных гостей, пролетевших уже мимо своих танцев и своих ухаживаний.
   Здесь следует назвать ее по имени, или придумать таковое, если память буксует. Пусть будет такое имя: Агата. Возможно, так ее и звали. Красивое имя, драгоценное. Высокая - выше Зои на целую голову, крупнее, пожалуй, в бедрах широка, на его вкус, но за счёт роста недостаток компенсировался. Роскошные распущенные волосы жгучей брюнетки касались талии: так рисуют в русских сказках русалок. Темные узковатые глаза на фоне чуть бледного лица, бледнее, может быть, чем следовало, сверкали. Полные губы, тоже в помаде, но скромнее, чем у товарок, вытянулись в улыбке, но не намного утончились. Подбородок круглый, волевой, как говорят про такие подбородки. Открытый для масштабных мыслей лоб. Все перечисленное наводило на итоговое предположение: кто-то в дальнем-предальнем колене монгольской расы смешал свою багряную кровь с голубой богатырской, прилепившись нечаянно на генеалогической березе робким листиком, ну скажем, сакуры из-за скудости степной растительности.
   На ней были джинсы, как и на нем, своеобразный молодежный аксессуар, соединивший их невидимой нитью через столики, ведь в таком единстве угадывалась не провозглашенная еще общность. Он счел это за протест ханжеству, игнорирование ошибочного мнения о неприличии случайного наряда. Может быть, это всего лишь не подготовленное решение – она, допустим, не была приглашена и оказалась тут случайно, или ее не предупредили, что предполагается пышное застолье, а сказали о предстоящем чаепитии в кругу сослуживцев, или домочадцев, без лишних церемоний, без модного нынче «фейс-контроля» на входе. Впрочем, какая разница. Forget about it, как скажет в будущем бородатый шеф. Но это будет не скоро, не стоит забегать так далеко – не время, не время».
   …Сергей сделал паузу. Ему требовался глоток морозного воздуха и толика вдохновения, ведь недаром его учили умные книжки, что между прямой речью (атрибуцией) следует вклинить некое отвлеченное действо: можно закурить герою, почесаться, помахать рукой или кепкой, лишь бы не болтать без умолку, так как это производит впечатление неестественности, наводит на мысль о манипулировании читателем, попросту – его обмане. Он открыл окно и вспомнил, что бросил курить. Там, в междуречье он, наверное, закурил бы, но это был бы слишком прямой и правильный путь к лаврам, он же всегда, почему-то всегда, выбирал извилистого дублера – не путь, а зигзаг какой-то.
   «Он назначил ей свидание на послезавтра.
- Завтра я не могу, послезавтра да, хорошо, давай послезавтра, - скороговоркой ответила она.
   Следующий день он провел в уборке каюты, ибо неделю уже как жил на «Зеландии», решив сэкономить на гостинице, да и быт наладился на пароходе: вода, свет, канализация, все как в цивилизованном мире. Неужто, кооператив перевел деньги? Похоже на то. Он мел пол, затем мыл его. Протер стол, убрал все ненужное из зоны видимости - спрятал в шкаф и за занавеску. И, тщательно осмотрев подменное постельное белье, перестелил кровать. Остался довольным преобразованиями: чисто, уютно. Каково же было разочарование, почти унижение, - она решительно отказалась идти на пароход.
   Они гуляли все по той же улице, единственной в городе К. соучастнице всех измен. У кинотеатра она предложила – он был уверен, заранее предусмотрела – пойти на последний сеанс. Билеты купили на последний ряд. Когда экран вспыхнул, а свет померк, она приготовилась к атаке. Он сомневался минуту-другую, но ощущение исходящих от нее, а не от экрана, флюидов страсти устранило препятствие джентельменского свойства и, отбросив условности, он с готовностью подчинился ее ожиданиям. Агата с жадностью отдалась поцелуям, словно этого век ждала от него. Фильма он не запомнил, да и был ли фильм? Одно мерцание и голоса. Она сползла с кресла, едва не падая на пол, крепко вцепившись, вгрызшись пальцами, ногтями в подлокотники. Он погрузил руку ей между…между…- Сергей замедлил письмо, настырное «междуречье» лезло в голову с отвратительным, пошлейшим панибратством, он замазал жирным шариком авторучки, что хотел написать, и продолжил уже с ровным дыханием – между ее широких бедер. Джинсы - это универсальное изобретение человечества для грубых работ, пришло в нашу повседневную жизнь, чтобы доставлять массу неудобств и в ситуациях, требующих незамедлительных действий, напрочь не пригодное.
   Провожал ее он в обессиленном, раздавленном состоянии, ничего не добившись толком, не получив удовлетворения ни от поцелуев, ни от потливого общения с ней. Она была ему безразлична. И ее рассказ о себе пронесся в его мозгу, как метеор, растаяв в атмосфере безразличия, впрочем, будь вокруг них вакуум, слова растворились бы и в нем. Все, что запомнилось: ей восемнадцать лет, у нее есть жених, курсант военного училища, папа – капитан третьего ранга, профессор, преподает в Высшей морской академии то ли штурманское дело, то ли прикладную математику.
   Последний сеанс, последний ряд, последний поцелуй, последнее прощай. Еще одно сотрясение дня: Макс сознался, что Агата – та самая пассия штурмана. Пазл сложился».
   Сергей встал из-за стола. Замерз. Забыл закрыть окно. Изо рта шел пар при выдохе.
   «Пар из купе, паровозный пар. Держу пари…» - мелькнуло в памяти, и он опрометью кинулся опять к столу.
   «Держу пари, что это самое лучшее место на свете и меня никто отсюда не выгонит».
   Эти слова принадлежали мужчине, который вошел в пивную. Ту самую пивную у проходной, которую так любил Сергей.
   «Вслед за мужчиной ввалились веселой гурьбой его друзья. Успокоившись и оглядевшись, они похвалили заведение:
- Как удачно мы попали! Коля, согласись, что это удача.
- Это чудо, поразительное изобилие. Я здесь останусь на всю жизнь.
- Ты только погляди, - не унимались друзья, - тут мясо, сметана – настоящий рай.
- Еще лучше: даже пиво. Как я голоден, съем сейчас все это, - Коля указал на ряд порционных блюд и сглотнул подступившую слюну. – Боже, картофельные цепеллины!
   Они сложили в подносы многочисленные тарелки с едой и встали за соседний столик, круглый и высокий, на одной ноге, от того шаткий».
   Сергею тогда Коля показался похожим на Караченцова, да и остальные вели себя как актерская тусовка. Он покинул пивную и отправился на железнодорожный вокзал, где в ячейке для хранения багажа лежали две неподъемные сумки, под завязку наполненные продуктами из местных магазинов: колбасы, сыр, творог, мука, крупы, фрукты, консервы. А в кармане его брюк – билет, в котором в графе место назначения впечатано: Москва – Октябрьская ж/д. Он уезжал домой.
   Дул пронизывающий ветер и по перрону неслись желтеющие листья кленов, характерными растопыренными двуглавыми остриями цепляясь за рельсы, шпалы. Словно старались, во что бы то ни стало удержаться в пределах железных путей. Они же не могли знать, что через час, после того как пройдет поезд на Москву, беспощадный станционный уборщик сметет их в свой передвижной мусорный ящик и унесет на сожжение, прекратив тем самым их свободный полет, их существование.
   Сергею предстояло за десять минут до отправления локомотива забрать вещи из ячейки, добраться незаметным для таможенников до выхода на платформу, и перебежкой – это то с ношей из двух тяжеленых сумок – преодолеть к тому моменту опустевший перрон, запрыгнуть едва ли не на ходу в любой вагон, держа проездной билет для предъявления проводнику в зубах, – а где же еще, – и только потом, отдышавшись, утерев пот, спокойно, насколько это, возможно, продвигаться к своему девятому в середине состава, минуя бесконечные двери и тамбуры.
   Наутро столица встретит его сыростью, моросящим дождем и голодным зевом метрополитена заглотнет вместе с остальной рыбешкой, просеивая всех через сито платных турникетов. Мама будет разбирать сумки, вздыхая и качая головой. Он наберет горячей воды в ванну до краев, ляжет на ее дно, как якорь, и забудется, пока не выпарит из пор остатки телесной памяти о женщине. И выйдет чистым, словно агнец, из вод, незапятнанный и обновленный для жизни, в которой впредь не будет более обмана, лжи, предательства и подлости. А будут только искренние чувства, братские отношения и светлая любовь. Очень хотелось верить в это, очень верилось, что так он и будет жить. 
   …Неделя, погруженная в глубину раздумий, анализа и вслед за тем скорого письма, тоже осталась позади, как все в этой жизни. Как рождение, первый вдох, первый крик, глаза мамы, затем отца, солнечные зайчики на беленом потолке в памятном родимом гнезде, обновленные декорации на смену улетучившихся дорогих призраков прошлого, с пришедшей новизной другие чувства, состоящие из сплошного антагонизма, череда никчемных событий и противоречивых спутников, одинокие ночи, навязанные обязательства, разочарование и, как сомнительная точка в конце предложения (а у кого-то: восклицательный знак!), возможная смерть – небытие.
   Он улетел в Буэнос-Айрес из Шереметьево-2. И самолет взмыл в небо, в иллюминаторах прокатилась земля с коробками – коробочками – построек под статичным крылом цвета грязного молока, испачканного в крапинках чего-то, как будто в шоколадной крошке. Крыла с двумя бочкообразными моторами, свисавшими хмурыми колоссальными бомбами, кажется, приготовленными для броска в бездну, где уже тонул в облаках враждебный мегаполис.
   Он был в отлучке семь или восемь месяцев, вернулся в Москву преображенным, ибо с каждой перевернутой страницей виртуальный летописец, засевший в лабиринте извилин из серого вещества мозга, настырный и методичный, как дятел, выскабливал любую ненужную ему мелочь, не годную или вредную для последующей. Сергей сопротивлялся, как мог, занося на бумагу клочки воспоминаний. Это уже был не дневник, а скорее инструкция: сделал то, сделать это, но в сущности, его записи, не систематизированные, хаотичные, смахивали на чистой воды вакханалию, не дать, не взять.
   Он написал Зое два письма и отправил их из разных мест: одно – из Монтевидео, где судно останавливалось на выгрузку, другое, с оказией, – прямо с океана, на подвернувшемся, кстати, рефрижераторе, на котором вместе с ледяными брикетами из деликатесного кальмара унеслась на родину теплящаяся весточка от него, замороженная до встречи с получателем. Эти письма не сохранились, и копий не было. Но они навели его на мысль привести беспорядок в воспоминаниях и чувствах в удобную для архивирования и структурирования надлежащую форму, к сожалению, также презираемую мэтром и названную им примитивнейшей деятельностью. Эта форма – эпистолярный жанр. Тем более, толику опыта он приобрел, коротая скучные вечера межвахты (межвахтье, между…вахтье) в волнах аллегорического, неврастенического забытья под ослепляющим конусом лампы.
- Да, письма, письма, и только письма, - сказал он себе среди ночной тишины спящего судна и перекатывающего бесшумные, черносмородиновые валуны, океана, - и больше ничего, - сказал и перевернул исписанную до корки бумагу.

9. Эпистолярный жанр.

   «Здравствуй дорогая любимая Зоя.
   Пишу «любимая» (сам от удовольствия произносить это слово жмурюсь, как мартовский кот), потому что так ни разу тебя не называл наяву, когда видел тебя, говорил с тобой, ласкал по-своему – молча. Знаю, тебе будет приятно, а мне (и снова жмурюсь), в свою очередь, от сознания, что ты улыбнулась, что задумалась на минутку, вспомнила что-то, также будет радостно и легко на душе, на которой вот уже давно не спокойно, тревожно. Но я не хочу тревожить тебя своими невзгодами, перечнями болячек и мрачных мыслей, одолевающих меня,… и это касается одного меня..., как пчелиный рой. Прочь, прочь облачка с твоего спокойного, ровного, как небо, личика! Послушай, получилось почти как у Пушкина: «Я не хочу тревожить вас ничем…»
   Я не сплю и выгляжу страшно усталым. Но это ничего – в сущности, я давно уже привык к полнощным бдениям, и бессонница тут не причём – я здоров и мог бы спать также крепко, как прежде, если б не одно но… Я мучаюсь: что-то смутно-грандиозное, подиумное выситься надо мною, но деталей не разобрать, одни очертания – словом, мираж. Иногда ловлю летучие прояснения, и замысел становится ясным и определенным, будто даже, как ограненный алмаз, вставлен в оправу – также блестит, переливается, но все исчезает… Дым, облако…
   Опять о своем, прости, хотя знаю, и ты высказывала не раз свои суждения о моих попытках воплотиться в семантических образах с высокой оценкой, думаю преувеличенной благосклонностью к моей персоне. Знаю, что все мои печали тебе не чужды, что все мои попытки превратить бренность, тленность, весомость в воздушность тобою не отрицаемы и поддерживаются. Твоими надеждами и верой подчас только и живу. И что любое… любая моя сорвавшаяся мысль будет тобою подхвачена, правильно понята, принята, разобрана спокойно, тактично, как только одна ты умеешь. Ты – мой светоч, моя путеводная звезда, такая же далекая и яркая.
   Как же ты, мое солнце!? Как живешь? С того последнего дня, с той последней нашей встречи я не писал тебе, и ты, наверное, думая, что я поглощен работой (отчасти это и было так), не беспокоила. Как это напоминает мне наши совместные вечера. Помнишь, когда бывало, ты сидишь, вяжешь, я читаю. Тихо, покойно, и слышно, как тикает будильник – тот, со сломанной кнопкой. И наверху соседский мальчик, такой непоседа, прыгнул, и грохотнуло, затем мужской бас, шаги – у нас же тихо и неподвижно. Иногда мне кажется, вся твоя жизнь, как прохладный родник, тихая ключевая вода. Мне удивительно легко с тобой, твое присутствие остужает мой воспаленный мозг. Ты никогда не надоешь мне, я не изведаю пресыщения. И как, в сущности, несправедливо, что я не вижу твои прекрасные глаза, когда говорю с тобой…
   Мои мысли похожи на разомкнутый круг: я непременно возвращаюсь, откуда начал, но вдруг круг обрывается, и я теряю начало. Это обескураживает – я не могу понять, куда что подевалось? Тукаюсь, как слепец, туда-сюда, все напрасно. Но только вспомню тебя - одно сознание, что ты существуешь – целое небо, вселенная – я перестаю метаться и как бы утверждаюсь на земле. В конечном счете, мир прочен и незыблем: демографические расшатывания ему не помешают, во всяком случае, не навредят. Ведь я прав?
   Сегодня лил дождь с утра, и я брел по лужам на службу (на работу). Это на другом конце города, нужно вначале долго ехать, затем идти по мокрому, неровному асфальту, терпеть шлепки, брызги. Знаешь, осень бывает такая скучная, надоедливая, тоскливая. Как сегодня. Я не люблю серый цвет, а он всюду: в тумане, в облицовке стен, в гладком облизанном тротуаре, в угловатости людских фигур, запахнутых в серые коконы плащей – ни лиц, ни улыбок, манекены. Смотришь под бегущие ноги – капли пиками втыкаются в мутный глянец, как радостно встретить неожиданный радужный отблеск… разлитого машинного масла или бензиновое пятно! Разноцветный веер. Павлиний хвост. Из грязи, из пачкотни, из человеческой криворукости и неряшливости.
   Весь вечер читал книгу – Чехова. То, про наружную погоду. Я люблю дразнить меланхолию и ворошить, тревожить подсыхающую ранку – доставляет некоторое странное, неизъяснимое удовольствие. Я – не мазохист, во всяком случае, в неопасном его проявлении. Некоторые испытывают наслаждение в пытках ближних, я же – в собственном терзании. Это лучше, правда? Честнее. Ты – моя совесть, и поэтому я спрашиваю тебя. Не сердись, что я завелся и начал говорить глупости, сам не знаю, что со мной: иногда хочется дурачиться, кривляться, плеваться, скакать, вприсядку пуститься что ли, до одури, до изнеможения, чтобы устать физически и не думать – упасть и лежать без движения. Все осточертело. Сто чертей, мило, не правда ли? Глупо? Скажи.
   Я отвлекся и не сказал самого главного – зачем, собственно, взялся писать. Ты – умная и понимаешь, что люди, даже самые близкие, не настолько бескорыстные и независимые, чтобы так сесть и написать письмо, записку, тем более такую несуразную, комкастую, почти бредовую, какую пишу тебе я. Это предосудительно? Корысть? Скажи, ты все знаешь?
   Впрочем, объяснения – это лишнее, ты и так понимаешь причину моего возвращения к тебе. Нет, я не обнадеживаю себя, я уверен настолько, что самому противно. Прости.
   Милая, милая Зоя, Зоечка, я не потревожил твоего покоя? Нет, конечно, нет. Ты никогда не сознаешься в противном мне, ты меня слишком для этого любишь, слишком ценишь, бережешь и лелеешь, как какое-нибудь неоцененное по достоинству ископаемое, сокровище, цену которому ты одна знаешь во всем мире, бесстрастно отодвинувшем представленный экспонат в сторону: мол, неинтересно, вяло, нудно.
   Иногда я ловлю себя на мысли и недоумеваю: почему ты не вгрызаешься в меня из любопытства, из той свойственной человеку любознательности, которая есть у всех, вроде родинки. Видела часовщика в конторке, который орудуя отточенным инструментиком, моментально препарирует металлического пациента Тик-Така? Еще у него имеется такая пузатая лупа, в которой неестественный глаз расширен, будто вспучен. Я всегда норовлю распотрошить то, что привлекает. Какая-то мания. Ты же бездействуешь. Ты не любишь лягушек, с отвращением относишься к анатомическим откровениям, вид крови пугает тебя – у тебя кружится голова. Я понимаю.
   Какие гадости! Опять гадости. Дразню, мучаю. А знаешь отчего? Нет, не скажу пока, не сумею. Прошу тебя, Зойка, выбрось эту галиматью за борт, как швыряет моряк, старый моряк, нет – просоленный брызгами моряк, нет – продубленный ветрами моряк, опять нет – уставший моряк… Просто сожги в урне, порви на тысячу кусочков или, уж совсем прозаично: опусти в стоящее под раковиной на кухне мусорное ведро это послание. И еще, пожалуйста, не пиши ответ – я все выдумал про себя. Да, я работаю, да, есть успехи, интересные находки, но о которых еще не время говорить, потому что они сыры и нужно ждать, когда подсохнут. Да, я почти счастлив…»

   «Дорогой Сергей (зачеркнуто), Сережа!
   Так неожиданно, так приятно было получить от тебя вдруг письмо, что я … растерялась поначалу, все летело у меня из рук, сыпалось и падало (именно таким образом все, что со мной происходило тогда, мне представляется). Мало того: падало и разбивалось, укатывалось и растекалось, я ничего не могла удержать, ничего. Подруги спрашивали, удивлялись, на работе недоумевали – я едва не схлопотала выговор за брак. А я все думала, обдумывала, что отвечу. Я и теперь, когда конверт заклеен и отправлен в свой путь, не перестаю сочинять, как будто все пишу и пишу тебе, а в голове, как сладкая заноза, сидит одно слово: «любимая».
   Как долго я ждала. Ты все больше молчал, бывал, угрюмым, хмурым, казалось, ничего не видишь, не слышишь. Но мне хватало твоих теплых, ласковых рук – трогательных, бережных, робких, заботливых рук, скрытного, но доброго человека.
   Я знаю, ты одновременно и мягкий, как пластилин, и крепкий по-мужски: не заплачешь, если больно. Слезы тебе не идут. Не сомневаюсь, ты своего добьешься, ты – упорный, только вот подчас тебе самому неведомо, что тебе нужно. Иногда, мне кажется, ты вечно будешь стоять на перепутье, это твое место: шаг-два в сторону и обратно. Я в который раз перечитываю твое письмо и натыкаюсь на фразы, подтверждающие такое суждение.
   Девочкой я часто влюблялась, да и много позже… Я – не святая, но то, что было с тобой - такого никогда не было. Не считай меня сухарем: что я пролистываю страницы и, между прочим, отыскиваю материал для колкостей. После стольких месяцев, дней и ночей нашей разлуки весточка от тебя значит в моей жизни также много, как… как твои воспоминания о моем существовании. Я не равнодушна к тебе, по-прежнему неравнодушна, мне было с тобой хорошо, я была счастлива, и возвращения тех, минувших дней я жду, ночью и днем, во сне и наяву, буду помнить и надеяться…»

   «Какое счастье: я не одинок! Сознаться, меня тайно преследовало смутное, тошное предчувствие, опасение, что буду отторгнут. Но получив твое письмо и прочитав его тысячу раз подряд, понял беспочвенность, напрасность, глупость своих опасений – ты все та же, те же глаза, губы, волосы, их дух (я будто вижу, осязаю и задыхаюсь), то же повиновение и сиюминутные капризы, та же чуткая, внимательная сдержанность и доверчивость. Пожалуйста, оставайся такой всегда. Не будет меня, не будет тебя, а тот образ, который вижу, все также будет виться где-то, быть может, в небесной голубизне, в белесой паутине рассеянных облаков, и кто-нибудь в этом будущем мираже, неизвестный нам, сумеет прочесть твое изображение. Это будет не сложнее, чем расшифровывать иероглифы.
   Знаешь, ушибы, которые всегда неизбежны при приземлении, отныне совсем безболезненные, как будто меня вымазали в волшебном бальзаме, даровавшем ту вожделенную невесомость, и падения стали такими мягкими, что я… это даже не падения, а так, пустячок. Я легкий, как пушинка, ни одной ссадины. Мысли перестали путаться, тесниться, как мужланистые солдаты, перестали наползать друг на друга. Столько места, что я стал опасаться, как бы этот образовавшийся сквозняк не выветрил моего трезвого благоразумия. Без него никак нельзя. Работа требует жертв.
   Кстати, о работе. Одна фраза, нет, ты только послушай: в биографии одного дурака, знакомого с Диккенсом, упоминается следующая подробность жизни писателя, и она умещается в одной фразе – «постоянно работая». Каково! Вздор, абсурд, абордаж! Ты слыхала когда-нибудь такое наглое утверждение, непонимание, достигшее аномалии. Чарльз, видите ли, много путешествовал, морем. Европа, Америка, публичные лекции, чтения и писал, писал, писал. Море, тебе это известно, для меня тайн, как сказать, чтобы не вышло – хвастаю - словом, мы знакомы. Как близкие родственники, или, к примеру, как топография бороздок на моей ладони.
   Поэтому перед воображением с живостью рисуется следующая картина (признайся, перед твоим также): волны с седыми шапками, горизонт, синева и тучки, много тучек, задумчиво нависших над океаном, будто нахмурившимся. Он, Чарльз, сидит у иллюминатора, круглого и широкого, в котором видна вода, горизонт, сидит за удобным столом в кресле, слегка покачивающимся, один… и пишет. Причем, пишет постоянно, под шум рокочущих волн, под крики проносящихся мимо чаек, которым нет дела до одинокого, скучного человека, запертого в душном помещении, не отвлекается, разве по мелкой нужде: еда, сон, функции организма. Вот такая, видите ли, идиллия наедине с бумагой, пером и собственными мыслями. Сколько раз я закрывался на ключ и силился отделаться от мира. Напрасно.
   Ты знаешь, милая концовка у этого доброжелателя: он заключил, наверное, искренне веруя, что сэр Чарльз умер от работы. Я почему-то вспомнил шахтеров Украины, забастовки, взрывы в штольнях, обвалы…»

   «Здравствуй Сережка.…
   Все-таки много в наших отношениях чудного, оригинально-неподражаемого, чего некоторые и вообразить не сумеют. Любой наблюдатель.… К примеру, чего стоит твое письмо, мой ответ! Чего проще договориться на словах и уладить все полюбовно, либо.… Ан нет, эти причуды, излияния, откровения. Я много думала о тебе, о себе, о нас. Но так и не смогла ничего решить, может быть от того, что это сумасбродство меня морально подкрепляет, как пьяницу порция горько-бодрящей водки.
   Я верю в тебя, верю в твой талант, в твою ненаписанную книгу, в твою еще не прожитую и еще не начатую жизнь. Твои слова, сказанные в тот августовский вечер накануне… накануне…, ты знаешь, тот день, я часто вспоминаю. Тот день, когда был закат, холодало, но все равно было уютно. Прижавшись, мы сидели – скамейка у самой воды, шорох волн – день еще был светлым, таким необычным, красочным, и ты сказал: «Вот именно так я хотел бы пропитать свою будущую книгу, чтобы от нее также тянуло прохладным ветерком, запахом травы, и чтобы она, ослепив ярким полуденным солнцем, мягким движением приложила к опухшим векам невесомую повязку, матово-бархатную, целебную, как этот закат». Так ласково сказал, но вместе с тем твердым и уверенным голосом. Этот шепот на ухо я восприняла почти как призыв. Я поцеловала тебя тогда, но ты, мне кажется, цену этому поцелую не разглядел. Я поклялась в тот миг быть тебе верной, я поверила тебе и стала твоей, я и теперь остаюсь твоей, твоей рабыней. Ты ушел, теперь хочешь вернуться, я подчиняюсь. Я жду, только одна просьба – приезжай скорее, пока я не ослепла от слез. Напиши скорее эту свою книгу и… возвращайся»!

   «Зоя, или лучше: Зинульчик, я сегодня в ударе! Правда, перо подчас чересчур вольное, я бы сказал: дерзкое, но со временем я с собой совладаю, теперь главное – не останавливаться. Как бы я не высказался, сейчас это важно – для меня, для тебя, ты этого ждешь, ради этого я пишу, прервав схимническое молчание. Я живу, я дышу сейчас этой надеждой, не дам увять ей, как неоплодотворенному цветку.
   Все будет, как прежде: рассветы, попутный ветер, мы будем вместе, только расстояние,… которого мы постараемся не замечать (тут множество примеров: от Монтеки и Капулетти до бедного Набокова). Я буду вдыхать всю ту прелесть, - настоянных на русских, именно на русских, не интернациональных, травах, - народных былин и сказаний, коими я окружен с детства наподобие увитой плющом клети, а ты будешь моей Аленушкой, моей Василисой прекрасной, моей музой. Вспомни Пушкина: кто наставлял его в амурных излияниях, кто чертал его маленькой, но подвижной сухонькой ручкой в пергаментном свитке? Она. Муза. Женщина, одна из череды обыкновенных, в словах и звуках, в письме отравленного любовью обретшая экстремальные характеристики: красота ее только невиданная, шейка лебединая, равно как и поступь (лебедь плывет). Губы – алые, щечки – розовые, коса – до земли.
   Красное словцо. Как хорош русский язык! Я сейчас говорю, пишу все подряд, как думаю, в той же последовательности. Помнишь, как мы на пару учили английский – два робота, два железных контейнера. Мне чудилось, что внутри меня гремят какие-то шестеренки, а ты говорила, что ходишь по фразам на шарнирах.
   Читал вчера всю ночь в журнале «Новое время» одну занятную вещичку автора, кстати, с именем таким же занятным, как его творение: Эрнст Богатый (думаю псевдоним). Так вот автора из новых. Сейчас все новое: нравы, эпоха, люди, машины, предметы обихода, продукты питания, водка.… Хотя, по сути, в этом новом ничего нового нет, все это давно существует и известно. Не будь во мне стольких противоречий! Пересиль я отвращение к естеству земного копошения! Одолей леность к кропотливой, сидячей (я ведь неугомонен, как мальчишка) переписке с бесчисленными исправлениями, помарками, подчистками и со скучными округлениями, - без них же не обходится любая созидательная работа, - я написал бы нечто приблизительное в надежде на лавры (ведь нужно когда-нибудь что-нибудь получить, для самоутверждения, по крайней мере)! Столько сейчас во мне блуждает искорок, точно в бенгальском огне. Обидно потухнуть вхолостую.
   Надо сознаться: у меня были неудачные попытки, я малевал как балаганный гример, в моих фестончиках а-ля Людовик XIII фигурировали смазливые девочки, отважные мальчики, взрослые бесплотные привидения, коих оживить было выше моих сил, отчасти из-за противоборства этой плоти. Во мне сидела злостная червоточинка, которая выросла до размеров глобуса. Если вначале ее можно было придавить, то с некоторых пор для всех этих гор, рек и лесов понадобилась гигантская пята, несоразмерный моему, каблук. Ну, а теперь я целую тебя в щечку и спешу на свое привычное лобное место…»

   «Сережа, у меня такое чувство, что, несмотря на возобновление переписки и на твое обещание приехать, мы никогда не встретимся. Я не могу объяснить, откуда оно взялось, мне только страшно, от одной мысли, что это возможно. Раньше, когда ты уехал, и тебя уже не было в моей жизни, я как-то свыклась и больше о тебе не думала, не вспоминала, старалась не вспоминать, как будто ты умер, погиб. Не скажу, что мне стало легче, но постепенно, это действительно продолжалось долго, я забывалась.
   Я оправдывала твою потерю объективными причинами, форс-мажором, а не простой, убийственно-обыкновенной человеческой слабостью. И мне это помогло до той поры, когда пришло от тебя письмо через столько времени. Я даже удивилась вначале: как оттуда можно написать? Потом спохватилась, что это я? Я действительно была почти помешанной.
   И теперь у меня опять такое чувство, что ты где-то далеко, далеко, там, откуда нет пути. Что кто-то глупый пошутил со мной, подделавшись под твой слог, твою руку, может быть, твой прежний дружок, с кем ты откровенничал в этой жизни, кому поведал историю нашей… дружбы и кому доверил некоторые подробности, настолько интимные, запретные, что мне неловко делить их с кем-то третьим.
   Я не парю, я в пару – неудачный каламбур. Кругом  столько пару от глажки, что у меня постоянно болит голова.
   Помнишь Нелли, она развелась с мужем. Хотя ты его не знаешь. У меня никаких перемен. В школе я любила перемены, особенно большую, и теперь мне их не хватает. Кажется, идет один длинный, бесконечный урок, на котором даже страх получить двойку отсутствует. Вообще кругом какое-то бессердечное безразличие – сплошная нудная тягомотина. И голос этот, безразличный, запрограммированный голос, что талдычит одно и то же без устали день-деньской, на самом деле никакой ни учитель, а просто рядится то в один, то в другой образ: заведующей, соседки, подруги, старушки со скамейки,… но не может, совсем не может научить этой проклятой жизни.
   Терпеть? Я не выдержу. Нелли тянет меня в ресторан. И я пойду».

   «Моя верная, драгоценная Зульфия! Выпал снег, белые рельсы, снегири.… У вас, наверное, курортная теплынь, нежитесь в лучах мягкого солнца, солнца-плюша. Завидую.
   Почему ты не можешь иногда развлечься? Это так же естественно для живого человека, для милой симпатичной девушки. Помнишь нашу встречу: под звон хрустального бокала мы танцевали на балу, я провожал, и ты упала в мои объятья… Черт, не найду рифму. Это было замечательно, я часто вспоминал, вспоминаю.…
   Почему мы не встретимся? Конечно, встретимся, обязательно встретимся, просто не можем не встретиться, ты – моя южная красавица. Что за чудные сны: катастрофы, катаклизмы! Они в стороне, пойми. Помимо нас существуют: за экраном телевизора, в новостях, в газетах, в их нестройных строках, таких не похожих на наши сны. Завтра ты проснешься, и у тебя будут уже другие мысли, радостные, восхитительные, живительные, не те, что у обреченного на казнь, на смерть.
   И это уже само по себе замечательно, благо. Нужно научиться радоваться каждой минуте жизни. Если кто-то скажет, что томление – вред, и необходимо преодолевать упадок, не поддавайся – ты лишишься той части жизни, которая гарантирует незабываемые минуты возрождения. В большей мере, все катастрофы жизни надуманы, и фиаско преследует тех, кто пытается их нейтрализовать. Я это умозаключение вычитал у одного древнего философа, настолько древнего, что надгробие его обветшало и было заменено  стандартной ажурной безликостью. Но как должно быть он радовался этой перемене, как ликовал его дух, витавший над развернутой стройкой! Все меняется к лучшему, я верю.
   Мой дом был разрушен, меня изгнали из общества и пытаются доказать, что я сам совершил побег. Меня лишили будущего (так им кажется), заперли, загнали в угол уколами бумажных пик – условности, которые для многих значат закон. Но мне по-прежнему дышится свободно, у меня есть нечто большее, чем прочность благополучия, странные приобретения общества, вроде таких как: нравственное спокойствие, патриархальные семейные пережитки, настолько эластичные, что одно и то же может вознести одновременно как на подиум, так и на эшафот. У меня есть уверенность в своей правоте, уверенность в праве на жизнь, в праве на счастье, на возрождения и две опоры, два человека: давно умерший философ и ты, моя самая живая, добрая муза, моя девочка, моя жена, мое дитя, мой бог и моя надежда».

   «Почему ты называешь меня разными именами? Почему ты все время говоришь и говоришь, но не договариваешь главного: когда приедешь, когда увижу тебя. Может быть, оттягиваешь таким образом встречу, тем самым ища выход из положения, в какое сам вовлек себя. И нужна тебе вовсе не я, а мой образ, что щекочет твои нервы, выводя из постылого аморфного состояния, презираемого всеми творческими личностями состояния.
   Почему бы тебе ни выбрать Джейн Лейн для этих целей, или, что все-таки ближе, достижимо, какую-нибудь московскую мисс с соответствующими твоему вкусу антропометрическими данными: шея, ноги и так далее, как ты описывал вместе с Пушкиным?
   Как говорится, не надо далеко ходить и писать можно с натуры. А она будет подавать тебе кофе, или, если ты предпочитаешь платонические отношения, будет посылать тебе воздушный поцелуй с подиума во время очередного шоу-конкурса и загадочно щуриться как-бы от блеска софитов на вопрос ведущего, кто ее друг?
   Впрочем, мне безразлично кого ты выберешь. Давай вначале разберемся в наших отношениях: сколько ты будешь мне морочить голову, и как ты рассчитываешь осуществить нашу встречу, если твои намерения серьезны? Я не люблю ультиматумы, но все знает меру и имеет свой конец. И пойми, наконец, что это просто невыносимо, это жестоко – опять наказать меня таким образом, ведь однажды я уже испытала наше расставание! Ты не помнишь, я помню. До мельчайшей подробности.
   Мы стояли в коридоре у лестничной площадки перед окном, в котором своими люминесцентными пятнами высвечивался небоскреб напротив. По лестнице поднимались, спускались люди, и ты каждый раз отворачивался в темноту, чтобы не разглядели твоего лица – ты уже прятался. Уже был далеко отсюда. Я плакала, но тихо, слезы сами лились, и ты, видимо, сжалившись, дрогнув, схватил судорожной рукой бумажку, приготовленную мною заранее без всякого обдуманного намерения, и подписал свои координаты, по которым в этом космическом мире тебя можно было отыскать.
   Я уходила первая, так ты решил. И ты, наверное, бегом сбежал по ступеням, когда я, успокоившись, скрылась за поворотом. Я еще не раз переживала это расставание, я и теперь, если закрою глаза, вижу, как иду по полутемному коридору, а спиной чувствую холод.
   Решай, я уже не та доверчивая дурочка, которую легко провести, да, собственно, никогда ею не была, просто любая баба может потерять голову, такие вот мы слабые существа, а может быть в этом наше преимущество?
   Я понимаю, что необходим близкий человек, которому ты мог бы доверить свое наболевшее – такой человек нужен, наверное, каждому, мне в том числе. Это беда, что рядом с тобой сейчас нет такого человека, и ты вынужден поддерживать связь с помощью писем. Это больно, это неестественно, не биологично. Тем более для человека, обладающего повышенным эмоциональным потенциалом.
   Но мне от этого не легче, не легче от такого понимания. Я – женщина, мне нужно большего. На первых порах я сдерживала себя, но прошло уже… сколько?.. да, три с половиной  месяца и только одни эти послания и ничего другого. Боже, как же ты справляешься с этим!? Или нет, постой, я только теперь осознала. У тебя кто-то есть? Признайся».

   «Моя Зухра, моя невольница, моя гордая и своенравная  наложница! Да, ты права: сейчас холодно, мерзкий холод, и согреваюсь я только тогда, когда сажусь за письменный стол и пишу тебе. Ты сердита за то, что я затягиваю удовольствие встречи, но ты знаешь, я занят: работа, сейчас приходится очень упорно работать, чтобы удержаться на плаву – кругом уже вовсю раскатывают Мерседесы и, если зазеваться, обязательно переедут, не моргнув глазом. Нравы, новая жизнь, которая меня почти никак не задевает, но я не старомоден, вот если бы удалось хоть что-нибудь оформить и опубликовать.
   Ты не поверишь, столько было сил и вдохновения, но с наступлением холодов все как-то скукожилось, похирело. Я устаю на работе, устаю в дороге, ночи сплю наповал против прежнего и совсем  упустил нити сочинительства, и это страшно, страшнее всего, потому что у меня в запасе больше ничего нет, чем можно было бы наполнить эту жизнь. Какая-то вакханалия в голове, а что творится в городе – вот где настоящий сумбур!
   Ты спрашиваешь меня, есть ли у меня кто? Ты не представляешь, насколько я изменился, насколько изменился город, который когда-то был моей родиной. Москва – это болото, я утопаю в нем, растворяюсь. Провинция мне милее, в ней я более выпуклый, отчетливее проявляюсь, становлюсь самим собой, как было когда-то в вашем румяном городишке. А на родном холоде я черствею, становлюсь бесполым, бесформенным, блеклым. Мне страшно за себя: неужели это все, я больше не выкарабкаюсь, и умру также тихим и незаметным, как дедушка Семен, бабушка Роза.… Неужели мне осталось доживать только прошлым – ведь таков удел стариков. Я не могу быть самим собой, подавлена моя мужская потенция, моя гордость, мои чувства. Моя безжалостная откровенность может тебя ранить, но это также все, что у меня осталось: редкие случайные приключения, брезгливость, запоздалое сожаление. Сожаление об утерянных: стыде, гордости за обладание женским телом.
   Вот в таком расхристанном виде я оказался сегодня перед тобой, моя совесть и мой идеал. Ты вправе судить, вправе отказаться от меня. Все равно я в «одностороннем варианте» буду беречь тебя, буду тебя боготворить. Чтобы ты не сделала, какой бы выбор…
   Я ведь помню, знаю, что ты мне изменяла тогда, в наши лучшие дни. Нет, нет, я тебя не обвиняю, как не обвинял тогда. Был четверг, я хорошо запомнил этот день, солнечный с млечно-туманным, знойным ореолом вокруг солнца. Мы не должны были встретиться в этот день, ты предупредила меня заранее, чтобы я не приходил – я всегда был послушен, и ты хорошо оплачивала такое мое поведение. Но я не мог без тебя и дня, вот в чем беда.
   И я пошел к Нелли, к твоей подруге, узнать, где ты? И она, Нелли, эта явная мужененавистница с холодными, равнодушными глазами и холеным телом, выдала тебя, не подозревая (вы не договаривались), и я бросился к тебе домой, не помня, что делаю, зачем делаю и как при этом выгляжу. Ты была не одна, я понял это по твоим заспанным – это в полуденный зной – глазам, становившимся по-совьи округлыми всякий раз, когда мы занимались любовью.
   Ты провела влажной и пахнущей постелью рукой по моей небритой щетине и мягко сказала, журя: «Небритый», - я всегда брился перед приходом, всегда. И еще: «Мы договорились завтра». Я сказал: «Так я приду завтра». Ты ответила: «Приходи». У тебя был виноватый вид, наверное, тогда ты решила, что впредь у тебя я буду единственным.
Этот день был переломным. Потому что именно в этот день я понял, как я люблю тебя, как много ты значишь для меня, если я смирился. Остаток дня я провел в пивной – очень романтическое место, которое придало моим чувствам архитектурную законченность, переживаниям – апофеоз. Самое главное, на следующий день мы вели себя так, как будто ничего ни случилось, и тут я вновь подумал, а люблю ли я тебя?
Сейчас я без волнения не могу вспоминать эти дни, и немыми губами шепчу слова благодарности тебе, судьбе, случаю…» 

   «Я была в ресторане. Это случилось непредумышленно. Нелли, ты знаешь, работает медсестрой. У них новый врач, хирург, он тоже из Москвы (видишь, люди приезжают к нам и остаются работать, кто хочет, находит выход, или вход, как говорит Нелли). Он пригласил Нелли и меня для компании, а для меня своего друга, тоже врача.
   За последний год в ресторане я была впервые. Мы были в «Зазеркалье» и сидели почти за теми же столиками…
   Его зовут Рустам, он из Сухуми, клянется, что такого солнца, как у них на родине, нигде нет, и народ самый веселый, и все подряд долгожители, - у него, действительно, веселые и красивые глаза, и светятся. Он много рассказывал, смешил, и на время я даже поверила, что он, беззаботный и неунывающий, и других способен этим обогатить. Давай все решать, мне необходима определенность. Скоро весна, у женщины с этим временем года всегда связаны особые надежды.
   Не подумай, что я хочу ссоры с тобой. Я тебя люблю, и всегда буду любить, но пойми, так жить невозможно: я страдаю от разлуки, от неизвестности. Лучше расстаться насовсем. На этот раз навсегда, безвозвратно. Порвать, как бы не было больно. Так будет лучше. Все равно в этом случае у нас останутся воспоминания. Я всегда хочу вспоминать о тебе только хорошее. Ты не сделал ничего мне плохого. Ты принес мне счастье, даже такое счастье, о котором я не подозревала – я не знала, что можно реветь и быть счастливой одновременно. Слезы счастья. Это твоя заслуга, понравится тебе или нет?»

   «Здравствуй зайчонок! Я всегда рад твоему письму.
   Даже плохим новостям. Эта зима принесла с собой столько разочарований, что явилась рекордсменкой среди предыдущих зим. И самое большое разочарование, вампа-разочарование, я предугадываю наперед, будет потеря тебя. Но я не стану удерживать. Знаешь, за это время я понял главное, что ни при каких обстоятельствах, ничто ни явится оправданием, я не должен, я не имею права делать тебя несчастной.
   Эгоист я отъявленный, но погибать буду в одиночку: картина твоей гибели не принесла бы ни дивидендов, ни эстетического удовлетворения.
   За эту зиму я перепробовал множество применений своему таланту, своим рукам: был писателем, кочегаром писательского труда, ударялся в коммерцию, где со свойственной мне прозорливостью выискивал искорки творческого вдохновения. Оказывается, существуют такие и в ледяной пещерной обреченности. Хотя всегда был чужд коварства, стяжательства и обмана, по природе своей невинный, как ягненок, обладал ненормированной, патологической честностью, и, что видится нелепым для делового человека, - вежливостью. Про таких, как я, говорят: «Жизнь била их, била, да ничему не научила».
   А все же я считаю себя счастливым человеком, не богатым, но счастливым, ведь это единственная субстанция, которую, наверное, нельзя измерить никаким инструментом, известным человечеству: еще не придумали. И даже обладая кусочком, песчинкой этого добра, уже имеешь что-то такое в жизни, что оправдывает ее, придает ей значимость, как выражаются экономисты «полезность». Стоит жить, коптить небо. И этому счастью я обязан тебе, так неужели я отплачу злом.
   Теперь я понимаю, как никогда, что я – неудавшийся литератор, по сути, я никогда не понимал цели писательского труда, его подноготную, для чего вся эта волокита, эта мука? Для меня больше важна была секретная притягательность этого труда, его мнимая, обманчивая тайна, магия, еще один обман, счастливо сочетающийся с песчинкой моего не мнимого, истинного счастья. Этой ворожбе, этим сумбурным бессонным ночам творческих раздумий я уделил частицу своей жизни, предполагающей различные варианты выбора формы счастья: обратится ли оно в золото, или эфемерность бесплотных ощущений.
   Конечно, мне будет не хватать тебя. Как не хватает сейчас денег, не хватает признания, воздуха, морского бриза, друзей, шумной ватаги грубых матросов. Я рассказывал тебе о них, не дающих покоя перед построением на отбой, на котором зачитывался очередной суточный наряд, составляемый мною ежедневно, еженощно. Который я черкал, корнал до такой степени, что бумага из плотной, с красивым линованным орнаментом, превращалась в жалкую ветошь, рванную и грязную, с жирными помарками, совершенно неудобную для чтения.
   Я выходил с этих построений, как  с экзекуций, мокрый и воскресший, ибо контекстом этих построений являлось мое осуждение: обсуждение моих человеческих и личностных качеств, выходил на палубу за глотком свежего воздуха, в то время как все расходились, довольные или недовольные, озлобленные. И дышал так усиленно, что легкие трещали от нагрузки, звезды трепетали на черном войлочном небе, и была особая прелесть в этой тишине и умиротворенности, которая воцарялась на земле, на воде, на железной палубе военного корабля после споров, эпицентром, глобальным ядром которых были записи, сделанные моей рукой – мой единственный удавшийся труд».

10. ВМФ

- Я, Дикарев Сергей Ефимович, даю присягу и перед лицом своих товарищей торжественно клянусь беспрекословно выполнять приказы командиров, быть честным и преданным делу защиты своей родины – Союза Советских социалистических республик…
   На плацу, где я декламировал наизусть заученный текст, вместе со мной мерз целый полк из двух рот. Автомат Калашникова, передаваемый по очереди в первую шеренгу, готовую к торжественной минуте, нагрелся от прикосновений множества рук, но фигуры матросов в черных шинелях и кирзовых сапогах, шапках-ушанках с поднятыми и подвязанными на бантик веревками так, что сами уши, красные, а у кого-то уже побелевшие, горели на морозе, как подожженный фитиль, эти самые фигуры корчились от проникшего, казалось, под тельняшку всепоглощающего холода.
- …и стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы…
   Долговязый Леха Мошкин, который страдал плоскостопием – как его только взяли на флот? – переминался с ноги на ногу, давно отморозив пальцы, потому что так еще и не научился вязать портянки. Я будто видел эту его портянку сквозь начищенный по случаю парада сапог: она комком свалялась к пятке, оголив кончики пальцев с синеющими ногтями.
 - …а если я нарушу эту свою клятву, то пусть меня покарает справедливая кара моих товарищей…
   Я помнил, как в учебном классе среди парт и учебников, среди шума и гама лысых парней, Пончик (Жека Кузьмичев) стоял на согнутой в колене ноге, прислоненный спиной к стенке по приказу старшины. Вся вина толстяка состояла из тривиальной, потешной, случись такое безнаказанно, ситуации, в которую его угораздили попасть элементарные жадность и голод. Испытывая вечное чувство голода, он набил в столовой карманы сухарями, что и выплыло на поверку.
   Всем телом дрожа от потуг, обливаясь потом, Пончик медленно съезжал по стенке на пол. Багровые жилы выступил по лицу, на лбу, на шее. Еще немного и он без сил упадет, содрогаясь от приступа рыданий, мокрый, не выдержав счета до десяти, проиграв пари. Еще попытка на другой ноге - аналогичный успех.
   Старшина, маленького роста, задиристый хохол, довольный спектаклем, бурно смеялся.
- Иди, Пончо, зубри дальше, - сказал он, - в другой раз отожмешься сто раз. А то ишь, отожрался на мамкиных пирожках. Во! Бицепс, какой наел, – он с любопытством ощупал чужую жирную руку, и внезапно, почуяв природную, животную силу, таившуюся в дремучей берлоге подчинения, взвизгнул: - Здесь вам не дома. Я вас научу родину любить.   
   Из всей многонациональной отчизны, где все равны, как написано в конституции, на службу в Тихоокеанский флот, в самую отдаленную ее точку, и, наверное, самую суровую призвали только узбеков, украинцев, пару камчадалов, то есть местных, и, что совсем удивительно, дюжину москвичей. Я думаю, из проштрафившихся, или из черного списка в картотеке военкома.
- Ансамбль «Поленница», стройся, - скомандовал старшина, среди рассевшихся на корточках узбеков пронесся вихрь спешного беспокойства, – на выход бегом марш.
- Вот уж, действительно, перл литературный, - качал я головой, все глубже и глубже погружаясь в действительность мрачных будней.
  Мне было девятнадцать. Всего девятнадцать. Как много предстояло прожить. Как мал, поначалу, казался срок… срок службы.
   Но каждый день опровергал эту истину с жесточайшей прямолинейностью, с откровенностью палача. Два года я просыпался с одной мыслью, когда конец, и бесконечное однообразие скучного до тупости дня, пресыщение убогой обстановкой казармы, а затем тесного кубрика - затхлого помещения, где работающая вентиляция не спасала от нравственного удушья застенка, - давили всей тяжестью безграничной власти, и еще бог весть чем, отчего обреченность и апатия к жизни овладевали нутром и членами, будто заложенными без права выкупа у бессердечного ростовщика.
   Я видел первый месяц цветные сны, маму, затерянный в мечтах бульвар, синее небо и зелень лесов.
   Уже со второго месяца сны почернели: ветер, сопки, заснеженный плац, а впоследствии кубрик, построения на юте, садистские уборки с паразитирующими надзирателями в образах чудовищ-монстров. Все это угнетающее скопление сменялось одним и тем же сном: я просыпаюсь, одеваюсь среди висячих на цепях кроватей, в свете приглушенного фонаря – ночное освещение, и день начинается сызнова, один непрекращающийся день – сегодня, завтра, послезавтра, послепослезавтра, и так всегда, кажется, навечно установленное течение времени.
   На дощатом полу, вымытом до блеска, вымытом – мягко сказано, вылизанном сотней ног и рук с помощью тряпок и без оных, на этом полу перед отбоем строились уставшие матросы, грезящие о сне, как о манне небесной, как об избавлении от мук дневных и неизбывных. Но их муки не кончались, тянулись вечность, как будто грех достиг галактической беспредельности и сном не окупался.
   На арену выходили свирепые командиры, детским разумом названные младшими, с далеко идущими планами повеселиться от души перед своим сном, безоблачным и блаженным, как у ребенка. Время для них повернуло вспять, оно шло на убыль, каждый вечер перед сном «караси» хором отсчитывали оставшиеся до дембеля дни. Обратный отсчет начинали с далекого «сто» - зачем спешить: фитиль подожжен, есть время поразвлечься, пока не прогремит будоражащий воображение взрыв. Но наступал возраст, отсчитываемый в обратном порядке, когда неумолимо приближался конец: двадцать, девятнадцать, восемнадцать…, и убывающая простейшая арифметическая последовательность вскоре могла вылиться в оригинально-нереальное, то есть в младенчество, и в окончательную катастрофу – смерть.
   Здесь, в просторной многолюдной казарме, было изобретено развлечение, изощренное и жестокое, по сути, и предавались ему с особым шиком. Трюк заключался в том, чтобы вся рота в едином порыве, как бы поддавшись заразному и моментальному экстазу, кинулась отбиваться. «Еще одна вольность с обращением к словарю. Подмена инфантом в мундире значения состарившегося аналога». Ничего общего с потасовкой и кулачным боем в стенах казармы. Новая версия глагола рождена от военного клича: «Отбой!» Раздевание, укладка форменной одежды на табуреты и запрыгивание в кровати, в буквальном смысле запрыгивание, так как кровати располагались в два этажа, - вот его декодировка. Норматив был иезуитский: 45 секунд, и просто-напросто невыполнимый.
   По сигналу старшины все устремлялись в дикую свистопляску, потому что подгоняли их свистящие удары свернутых в жгуты полотенец в руках годков.
   Считал теперь старшина. При счете «сорок пять» счастливчики, которые оказывались под одеялом, с интересом и задушенным сочувствием наблюдали за отверженными, не совладавшими со временем, с многочисленными препятствиями в виде бесноватых тел и холодной стали пляшущего каркаса кроватей, с неразгаданной головоломкой как уложить форму конвертиком, а поверх еще гюйс с беретом.
   Несчастных ожидала казнь: когда остальные отходили, как праведные божьи создания, в мир сновидений, их участь была куда суровее мирских грешников. И бессонная ночь – это далеко не худшее наказание, ведь провести в труде часть заслуженного отдыха – это почетная обязанность советского гражданина, а что говорить о воине!
   Наутро, поднимаясь так же быстро, как вечером укладываясь, бывшие родительские чада, затем военнообязанные, а ныне призванные матросы – всего-то через пару месяцев, - они в молчании рассматривали друг на дружке следы ожогов от вафельных полотенец, которыми накануне их хлестали ряженые надзиратели. Утренняя пора – пора светлых надежд, а молодежь всегда славится изобилием таковых, где бы ни проснулась.
   Моя кровать и кровать Лехи Мошкина стояли рядом, вплотную, на втором этаже. Я услыхал, как снизу закричал недовольный Коваль, парень с каланчу ростом, из местных.
- Ты что, Мошка, сделал? Нет, вы только посмотрите, что эта сволочь натворила, - выл он, не обращая внимания на старшину.
- Что такое, в чем дело?
- Смотрите сами, он обоссался.
   Старшина с брезгливостью оглядел мокрое одеяло Коваля и набухший в дырках пружин матрас Мошкина, источавший ядовитый запах впитавшейся мочи. Леха распахнул свое одеяло и спрыгнул вниз. Вся простынь сбилась в желваках, насквозь умащенная его стараниями.
- Мошкин, ты, что…ничего не почувствовал? И часто с тобой такое происходит?
   Я также спустился с другой стороны в проход между кроватями.
- Почувствуешь здесь чего, после вчерашних скачек, - буркнул я, скорее себе под нос, чем для того, чтобы услышал старшина.
- Снимайте матрас и ступайте сушить на свежем воздухе, а белье в стирку, - приказал тот, почему-то обращаясь ко всем, как будто каждый отвечал за Лехин поступок.
- Я не знаю, как такое получилось, - говорил мне, а не Ковалю, Леха, извиняясь, - первый раз такое в жизни.
- Я понимаю, - ответил я, - сам терпел всю ночь: боялся выйти на крыльцо. Ведь заметут - у тумбочки с вахтенным всегда дверь в каптёрку открыта. Если прицепятся, всю ночь будешь: или воротничок пришивать, или полы мыть.
- У меня слабый мочевой пузырь, но под себя я никогда не ходил, - продолжал Леха.
- Сходил и ладно, проехали. Меня Сергеем зовут, Дикарев, - протянул я ладонь.
- А я – Алексей, Алексей Мошкин, - ответил на рукопожатие Леха.
   Вечером всех собрали в местном клубе, где замполит и его свита проводили похожие на сходки митинги и праздники, умасленные самодеятельными концертами одаренных или замученных родителями в детстве матросов. Нынче там зачитывалось прискорбное сообщение ТАСС: умер Леонид Ильич Брежнев. Ему на смену пришел новый правитель всея Руси и окрестностей из пятнадцати республик, вполне самостоятельных, но зависимых. Им стал Андропов Юрий Владимирович, глава КГБ.
         Внутри было тепло от набившихся, распаренных от мороза людей в заиндевелых и тающих шинелях - личного состава воинской части. Части, начинающейся в официальных документах с загадочных знаков - еще одной противоречивой субстанции в буквах и цифрах современного русского языка и летоисчисления, - а именно: 009… Бондиада какая-то! 
   Я не знал, печалиться или радоваться этому обстоятельству, теплу, разумеется, и еще одной радости – хоть временному, но освобождению от навязчивого ухаживания старшин, не наученных правилам этикета, а то и вовсе безграмотных и до сраму нечистоплотных и неодушевленных. Это при чистой-то и с претензией на народность, следовательно, и справедливость социальной политики, внедряемой в массы, в её сознание.
   Что интересно, много позже такой набор цифр приобрел в этих (или уже иных? её потомках) массах шизофренический успех и копировался где угодно: будь то бампер авто, или личный (тогда приклеился другой ярлык: частный) телефонный адресат.
   В этом же месте рядом со сценой (как это правильно для понимания наигранности и лицедейства обыденной армейской службы, такой далекой от будней солдат, ведущих непримиримую народно-освободительную войну с оккупантами), в этом месте среди полок с обмундированием почти жили старослужащие. Они приходили сюда, как домой, хотя баталером числился только один из них, и по вечерам делили награбленное, как шайка пиратов.
   Я расстался здесь со своим еще бы пожившим пиджаком, джинсами, ношенными, но приемлемыми для походов в самоволку, с маминым пирогом и дядькиной поллитровкой, заныканной с утреннего полуразрушенного стола, за которым прошли проводы. Захвати я его двухрядную гармошку с малиновым отливом и мехами, сверкающими как размашистый веер со стальными ободками в моменты, предшествующие ухарским руладам, они аннексировали бы и ее. Я безропотно не возражал – в конце концов, они отбирали не пядь моей земли, не отечество, не родину. В конце концов, они тоже были русские, или хотя бы некоторые из них, а остальные жили на этой территории.
- Мошкин, не будь евреем, не жмотись, отдай сигареты. Курить вредно, а матрос должен быть крепким и здоровым, духом и телом. Как в присяге: беспрекословно выполнять приказы командиров. Они же тебе только пользы хотят, тебе же лучше будет, - учил старшина первой статьи Худойбердыев из Узбекистана и, обращаясь к баталеру славянской внешности, - правильно, я говорю, зёмя.
- Мошкин, ты теперь дух, забудь о мамке. Твоя мама и папа – взводный, то есть этот кареглазый узбек. Будешь его слушаться, получишь пряник. Если нет, сам понимаешь, - баталер размял затекшие пальцы, хрустнув ими. – Станешь годком, тоже будешь учить уму разуму духов и карасей. Все это прошли. Так что послушно неси свое бремя.
   Леха с высоты своих ста девяноста сантиметров грозно поглядел на низкого баталера, в сидячей позе почти крохотного, как лилипут.
- Никогда, никогда не буду бить и издеваться над молодыми, - сказал он, однако, с интонацией, не сочетающейся с его воинственным видом.
- Все так говорят.
- Только не я.
   Жеке Кузьмичеву досталось больше всех. И вообще, ему всегда почему-то везло со знаком минус. Во всех перипетиях матросской жизни любой эпизод негативного характера был связан с ним. Бывали ужасающие истории, в которых он участвовал на первых ролях – надо отдать ему должное артист он был первоклассный, просто выдающийся. Я бы сказал, гениальный. Ему ничего не стоило расплакаться в подходящей ситуации, он ни чурался низменных человеческих поступков, навроде воровства с чужой тарелки, или с чужого кармана, при этом с потрясающей уверенностью в праве на такое действие он недоумевал, если кто-то его осуждал, тем более наказывал. Казалось, в той жизни, заказарменной, его воспитывали по иноземным, инопланетным обычаям, где украсть означало пустяк, не хотелось думать, что закон. Как наивен я был, как далеко еще было до следующего века!
   Старшина-хохол невзлюбил его, что-то узрев в чертах, в его лицевых морщинах, которых вообще-то и не было, на самом деле, по причине молодости. Может быть, он испытал чувство, противоположное тому, какое показывал на людях, и наоборот, Кузьма привлекал его, а не отталкивал, но тогда ни я, ни кто из нас, молодых, не слыхал еще о гей-культуре запада, да и востока (что только не напишут и не нарисуют в камасутре).
   Однажды Жека после строевых занятий, миновав сарай с деревянными отверстиями под нужды организма, - не достроенный, такое же дырявый, как и настил с «дучками», со сквозняками и сосульками, но все-таки облегчавший и радовавший, словно оазис посреди пустыни, - затерявшись в рядах мандражирующих собратьев по оружию и потребностям, упустил шанс и поторопленный окриком взводного был вынужден встать в строй неопорожненным. У казармы пузырь взбунтовался, категорически требуя сатисфакции. Кузьмичев бросился в сторону одинокого трактора, вмерзшего в заснеженный грунт на пустыре за домом. Счастливее человека не существовало на свете, когда он возвращался на крыльцо, где посвистывая на морозце, ждал его хохол, предвкушая новый акт пьесы.
   Следующий час Жека с ведром, полным застывающей воды, отмывал железо, а точнее кусок льда, в который превратился брошенный сельскохозяйственный ветеран.
  …В день смерти генерального секретаря меня вызвал к себе командир роты. Его фамилия настолько поразила меня, когда он представился перед строем, что я заблудился в потоках сознания. Много позже я анализировал эту редкость, как предзнаменование или фетиш?  Даже теперь, это слово влечет за собой череду фантазий и, как я это называю в шутку, словоблудий.
   Он сказал:
- Я – ваш командир на период обучения, так называемый «курс молодого бойца», - каламбур, или финтифлюшка, прихотливая кривляка в милом и симпатичном словосочетании: какой еще курс? третий курс радиотехнического факультета? какого еще бойца? я автомат только раз держал в руках – на стрельбах, и почему молодого? я что, после этого смешного курса постарею, и уже не буду называться молодым, в свои девятнадцать лет!?
   Он продолжил:
- …моя фамилия Сук, старший лейтенант Сук, - пауза, и дальше среди гробового молчания, - после обучения будет распределение, и возможно, кто-то из вас попадет ко мне на корабль, - опять молчание, что тут скажешь? Все знали к чему готовиться  – флот, корабль, я в их числе, напуганный и заинтригованный этими словами еще в военкомате, когда майор в мышином мундире спросил, умею ли я плавать?
   Я ответил, что нет, шутил, конечно, хотя в тайне надеялся на божью благосклонность к моей юной судьбе. Майор тоже оказался не промах:
- Тогда на подводную лодку.
- Нет, нет, надводные корабли – то, что надо, - что надо, я тогда не предполагал, и не хотел даже загадывать, будь что будет, чему быть, того не миновать, по морям, по волнам - вот все, что вертелось в голове.
      Белые и зазубренные сверху, кремневые, в пятнах лишайников снизу, сопки подступали к самому забору с паутиной колючей проволоки. Порой, ближе к вечеру, когда туман и темнота густо оседали на крыши одноэтажных построек казарм, столовой, клуба и единственного двухэтажного учебного строения из серого кирпича, мне чудилось, что вовсе не забор служил преградой между воинской частью и городом посреди залива, да что городом! – всем остальным окружающим миром, - а разделяли их эти горы. До этого я видел в своей короткой жизни только леса средней полосы России, да одним летом холмы, покрытые абрикосовой рощей и зарослями кукурузы, в бескрайних просторах Ставрополья, маминой родины.
- Товарищ старший лейтенант, матрос Дикарев по вашему приказанию прибыл, - доложил я, как попугай, повторяющий одну только фразу во всех жизненных обстоятельствах.
   Офицер, молодой, чем-то напоминавший мне тренера по боксу - чисто внешнее сходство: рост, выправка, прическа, сухощавый, как гончий пес, указал рукой на стул. Я сел.
- Я смотрел твое личное дело… твою учетную карточку, - начал он, тут же поправив себя, тонкие пальцы покрутили шариковую ручку, сделав пируэт, - как ты учился в школе?
   У меня невольно взлетели брови:
- Я окончил техникум, у меня среднетехническое образование.
   Он двинул стулом, вставая:
- Я имел в виду, как у тебя с русским языком? М-м, много ошибок делаешь, когда пишешь? Какая у тебя была оценка по этому предмету?
   Он заговорил быстро, как будто вспомнил, что собирался сказать.
- Понимаешь, я вот вижу, у тебя в карточке указан ВУС-155. Это моя боевая часть, комендорская. Я – командир этого подразделения… Дело в том, что старпом попросил меня найти замену корабельному писарю, - он посмотрел на мою реакцию, для меня его фраза была все равно как цитата на идиш. - Если ты согласишься, то… В общем, служить будешь в тепле…Ты, как москвич, мне кажется, подойдешь на эту должность. Нужен грамотный, аккуратный человек. Предыдущий писарь закончил службу в звании главный корабельный старшина – это высшее для срочника звание… Два раза был в отпуске… В общем, ты как, согласен?
   Я пожал плечами, не зная, что сказать, какой писарь, какой комендор? Все, что я слышал прежде – это только пушкинский командор, но тот, скорее всего, из другой оперы. Что он от меня хочет? Странно все это? Раньше я думал, что в армии, только приказывают. Этот странный, чудаковатый с примитивной фамилией человек в погонах, но рассеянный, сомневающийся, почему-то перестал внушать уважение к громкой приставке к должности: какой же это командир – сук, одним словом, если не выразиться хлеще: сука!
   Я был прав, этот человек сыграл в моей жизни, в судьбе роковую роль – он в минуту решил мою участь. Никогда прежде я не мог поверить в книжное клише, что минута решает все. Морской офицер с фамилией Сук вынес мне приговор на всю дальнейшую жизнь, приковав меня к письменному столу покрепче каторжных цепей.
- Ну, и ладно, - сказал он, словно убил муху и смахнул ее в корзину для мусора, - я еще поговорю с Мошкиным и Кузьмичевым, они тоже москвичи, но думаю, ты подойдешь.

  …Стоя на плацу в день принятия присяги я сочинил это простенькое стихотворение:
«Стаи черного воронья
Кружат с самого утра
Над постройкой, скрытой сопкой,
Над матросскою головкой.
Ветер злой срывает шапку,
Сердцу теплому здесь зябко,
И не греет никого
Чужеродное гнездо.
На безмолвье обречен я три долгих года,
Не полюбит горячо женская порода,
Сердцу выход не найти в сладкий мир уюта,
Крепко заперты пути, и тюрьма – …

   Я думал об окончании, подходящем к моей нынешней обстановке, но слово «казарма» было не в рифму, а другое – рифмующееся, еще не было мною пережито, испробовано. Посомневавшись, я все-таки вывел в мозгу «каюта» и поставил жирную точку.
   До собственной каюты мне было: если спросить сколько, ответ, как в той поговорке, популярной и трудно вообразимой - «когда рак на горе свиснет». И вообще, свиснет, или нет, еще вопрос? Кто знал тогда, что будет?
   Кто знал, что умрет Брежнев. Он жил долго, умер глубоким болезненным стариком. Вместе с ним умерли старики-коммунисты, его ровесники. Они еще не знали, что умерли. Они по-прежнему ходили на парады, на митинги и встречи ветеранов, вспоминали ушедшие времена, пели бодрившие их задорные песни. Но уже по-новому били кремлевские куранты, срываясь в набат, как было всегда в России в годы лихолетья, во времена катаклизмов, народных бедствий и лишений.
   С уходом Брежнева завершились годы благополучной созерцательности и простодушной успокоенности всего советского общества, как некоего кита, огромного и неповоротливого, колыхающегося в безбрежном океане неведения (как говорили, за железным занавесом), лишь блаженно пускающего фонтаны брызг.
   Наступило пробуждение. И ужас тому, кто мог видеть через год, еще страшнее, кто – через два, если ж глянуть дальше через десятилетие – угроза ослепления, или иного проклятия: не смотри, не оборачивайся – превратишься в соленой столб.
   В Петропавловске-Камчатском ничто казалось, не изменилось. Авачинская губа, заполненная кораблями, продувалась ветрами, которые встречали и провожали в море. В многочисленных мелких бухтах и затонах отстаивались рыбацкие суда, баржи, сухогрузы и наливные танкеры, кое-где виднелись рубки подводных лодок, скользящих по акватории, словно акульи плавники, и курсирующих до выхода из залива и обратно, большей частью в бухту Рыбачий. Три брата – три скалы, как остроконечные зубья разных размеров – все также торчали из воды, напоминая всем, что и век – не срок для истории земли. Склоны сопок, опускающиеся к воде, ретушировали своей серостью фасады зданий в поземке и ошметках грязи. В воздухе носились резкие запахи выловленной рыбы, морских водорослей, нефтепродуктов, а изредка приносило от курящейся в дымчатой облачности гигантской Ключевской сопки дух тлеющего вулкана.
   В полуэкипаже, именно так называли часть, в которой я служил до отправки на корабль, после упомянутого собрания ничто не изменилось. Все прошло обыденно, как будто каждый день умирали генсеки. В кабинете комполка и красном уголке поменяли портреты, и всё – эволюция окончена. Король умер – да здравствует король!
   По утрам все также развозили матросов на овощные базы города, чтобы бросить их замерзать в декабрьской непогоде, и вечером, простуженных, остекленевших в своих шинелях увезти в такой же склеп, мертвый, разве что слабо подогретый, чтоб не померли, до тех пор, пока не попадут в лапы зверски изголодавшихся за день, жаждущих свежего мяса, охочих до мрачных игр изуверов с человечьими лицами.
   Наконец настал тот час, когда нас погрузили и повезли, как овощи, в бортовом газике, укутанном брезентом, на корабль. Подпрыгивая на жестких скамейках, обнимая тугой вещмешок с новеньким обмундированием из расщедрившейся вдруг, на прощанье, баталерки, я с затаенным дыханием представлял себе тот новый, ожидавший меня мир. Я был почти счастлив предстоящим, готовился к чуду, не меньше. После грубой безысходности и невежества казарменного бытия на мгновенье испытал облегчение от расставания с периметром, ограниченным колючкой, сопками и…не хватало до полноты картины сколоченных из досок вышек с часовыми.
   Рядом сидели Жека, Леха, мои земляки. И от того было еще веселее и надежнее вера в будущее, в котором все напасти позади. И еще одно, что волновало меня, пожалуй, более всего, больше страданий, испытаний, неизвестности, больше инстинкта страха за себя, за свою жизнь и здоровье, кроме меня никому не нужных, и никого не беспокоящих («здесь вам не детский сад, некому сопли утирать»). Я ждал встречи с морем.
   Нас привезли и сгрузили, когда уже было темно. Грузовик уехал сразу же, стало даже грустно без него. По команде мы построились в колонну по трое, и тронулись по территории завода, безлюдной и ярко освещенной прожекторами на высоте башенных кранов. Хорошо еще, что старшина – проклятый хохол шел вместе с нами (бедный, несчастный Жека!) – не скомандовал «Запевай!» Пришлось бы нам тянуть, как на плацу, эти унывные строки, выдуманные на поруганье и как издевка нам:
«Экипаж – для нас одна семья - И вода, всегда нам как земля – И любой из нас не против – Хоть всю жизнь служить в военном флоте!»
   Мы поднялись по длинному трапу, завешенному по бокам плотной тканью, напоминающей парусину (воспоминание из детства об Ассоль, Нее и их паруснике), очень похоже на занавески, зачем, от кого прикрывают? Всех поднявшихся построили на черной-черной палубе перед громадной пушкой, целящейся необъятным дулом в берег. Зачитали какие-то списки, в которых прозвучала моя фамилия. Затем поделили, как пожитки в баталерке, и развели в разные помещения.
   Я спустился по железной лестнице на два этажа вниз, наверное, в подвал, так как дальше лестница заканчивалась, и вправо и влево дорога раздваивалась на кубрики, где спали и отдыхали моряки.
   Меня отвели вправо. С удовлетворением я отметил, что Леха и Жека оказались рядом. Нас заставили раскрыть вещмешки, выудить оттуда барахло, сверкающее нашивками и пахучее, как любое барахло, попавшее со швейного станка на мороз, а затем в теплое помещение. Последовало - а что еще ожидать? – изъятие свежайших тельняшек и процедура знакомства с укладом корабельной жизни и субординацией на службе.
   Нам произвели осмотр «фанеры». Самый накачанный годок, для убедительности с голым торсом, поочередно ткнул каждого в грудь с силой, на какую был способен его мускулистый кулак. И ко мне опять, как на сборном пункте в Москве, пришел покупатель, в звании помельче, но в габаритах намного, намного серьезнее.
   Тогда, в Москве, был щупленький дембель, старшина первой статьи, «стар раз» – новое недоразумение с языком: что за star? что за считалка? - тут же встречал меня просто матрос Кудрин Борис, родом я думаю, из Мурома, жаль имя подвело. Вскоре я узнал, что есть еще star два и star мос, старшина второй статьи и старший матрос соответственно, а еще star лей и star пом – страна лимпопо, или корабль, населенный звездами, прямо звездолет, какой-то. Если бы веровал, сказал бы, перекрестясь: «Неисповедимы пути господни, аминь».
   Этот парень, мужицких размеров, радостно воскликнул:
- Пошли со мной, - и утащил меня вверх по лестнице.
   Отпираться, голосить, что, мол, не хочу, не согласен, не умею и не обучен, было бесполезно. Он ухватился за меня, как бульдог за свежатину, и по его звериной уверенности я догадался, что влип.
   Он притащил меня в узкую квадратную келью со стальной дверью.
- Ты – москвич? – спросил муромец.
- Да, - ответил я.
- Тогда мы – зёмы, - протянул он ладонь орангутанга, - я тоже из Москвы, из Можайска.
 - «Хорош зёма, километров сто пятьдесят – двести от города», - подумал я, и вспомнил, что лимитчиками называли иногородних, приехавших в Москву, а еще, что отсидевших срок отсылали за сотый километр и лишали московской прописки, - очень приятно.
- Садись, - показал он на стул.
- «Что это все пытаются меня усадить?»
- Это теперь твое рабочее место, я сдаю дела и сегодня перехожу в боцманскую команду.
- А что так?
- Не могу я здесь, не мое это. Я после службы пойду учиться на капитана рыболовецкого судна. Садись, - и положил пудовую руку на мое плечо, так что я упал в подобие кресла без подлокотников, а сам он уселся, с глубоким выдохом на другой стул в углу у тумбочки.
   Не с этих ли пор родилась у меня присказка: «не то, не мое».
- Печатать умеешь? – спросил он.
- Нет.
- Это не сложно, смотри.
   Мы пересели, и он изобразил пальцами такое, что я называл бы виртуозной игрой на пишущей машинке. Сменил исписанное на чистый лист бумаги, на два листа, подсунув под верхний шуршащую кальку, и вновь застучал по клавишам, изредка кидая взгляд в сторону и вниз – на стол, где лежал черновой текст.
- Понял?
   Мы опять рокировались, и я принялся осваивать новую специальность, тыкая указательными пальцами в проваливающиеся под ударами кнопки с белыми буквами русского алфавита.
- Ну, я пошел, - вдруг сказал он, и исчез, как мне показалось навсегда из моей жизни.
   Так началась моя военная служба на боевом корабле Тихоокеанского флота Советского Союза. Только в полночь мне разрешили покинуть келью, и я впервые разглядел - пока шел вдоль сваренных труб, ограждающих от воды и называющихся  леерами – черную пропасть под бортом, дышащую сыростью и еще чем-то, отдаленно напоминающим утренние рыбалки с удочкой на реке. А, напротив, в сигнальных огнях силуэт другого корабля, пришвартованного так, что до его борта можно было допрыгнуть.

11. Разрыв

   Она позвонила в самый неподходящий момент. Он делал ремонт в комнате, решив внести изменения в устоявшийся и тяготивший интерьер, когда раздался звонок. Сигнал прозвучал настолько мерзко и назойливо, что Сергей уронил какие-то коробки и стопки запыленных книг, может быть журналов, в общем, ненужной макулатуры. Он поднял аппарат с пола, на котором тот валялся среди хлама и мусора. В трубке визгливый женский голос сообщил о междугороднем соединении. Не думая ни о чем плохом, он дал согласие на разговор, как будто не рассчитывал на чью-то гениальную уловку, способную отвлечь от его занятия.
- Это я, - сказали в трубке, и он едва не упал от неожиданности, от охватившего его ужаса – ужаса от мысли, что он совсем забыл о ней.
- Зоя, Зоечка, привет, милая, как у тебя дела…
- Сергей, я плохо тебя слышу, говори громче…
- Разве я тихо… я же громко говорю…
- Ты почему не звонил? Когда ты вернулся?
- Неделю, да. Неделю.
- Ты… что…, - в трубке раздались короткие гудки.
   Сергей с недоумением посмотрел на трубку, как будто впервые увидел ее, или не понял, как она оказалась в его руках. И содрогнулся от еще большего кошмара, вылившегося на него душем Шарко: трубка болталась на телефонном кабеле, вытянувшемся от тяжести опрокинутого на пол аппарата так, что спиральные кольца устремились к прямой линии. Трясущимися руками он собрал разлетевшуюся конструкцию в единое целое и только, когда услышал новый трезвон, как будто булькающий теперь, после катастрофы с падением оземь, успокоился и смог ответить. Сердце колотилось и ухало, но он выдавил из себя:
- Алло.
- Молодой человек, вы, что бросаете трубку? – возмутилась невидимая женщина-коммутатор.
- Я…я…оборвалась связь, простите…
- Соединяю еще раз, смотрите аккуратнее впредь, - продолжала посредница с убийственными прокурорскими нотками.
- Сергей, что случилось? С тобой все в порядке? – волновалась на другой стороне Зоя.
- Все нормально, я уронил телефон, теперь все работает, у меня ремонт, поэтому кругом бардак, под ногами всякая дрянь разбросана, просто споткнулся.
- Понятно, - сказала Зоя. – У нас тепло, дожди, слякоть.
- У нас мороз…
- Ты надолго приехал домой?
- Нет, собираюсь в рейс, скоро поеду в Архангельск, в кадры.
   На некоторое время на другом конце провода замолчали, но Сергей сквозь собственные монотонные удары сердца слышал сдерживаемое дыхание.
- Не скучай, Зоя, - только и смог придумать он.
   Она молчала.
- Я, как приеду, позвоню.
   Опять молчание, и наконец, она произнесла:
- До свидания.
- До свидания, Зоя.
  ………………………………………………………………………………………………………………
   На этот раз гудки были длинные, настолько длинные, что, казалось, им нет предела. Даже сердитая дама, отвечающая за всю телефонную компанию, отключилась, а может быть, где-нибудь за тысячу километров, в наушниках, за столом с мириадами проводов и штекеров подслушивала, что же он скажет, что сделает теперь, когда связь оборвана. Сидит она и с укоризной качает головой. А Зоя, возможно, плачет в тесной переговорной комнатке на узле связи, но в дверь уже стучат следующие по очереди, и она выходит в зал, запахивая норковую шубку с чужого плеча, и идет на улицу под накрапывающий дождик, где ее мокрое лицо теряется среди других, и никто не замечает пролитых слез.
   Архангельск встречал трескучим морозом, когда пальцы в рукавицах коченеют, как их не скручивай, не отогревай. Утренний московский поезд покинул единственный перрон, не удержавшись на пути и пяти минут. 
   Сергей спустился по лестнице к автобусной остановке, в который раз испытывая неоднозначные чувства: где же его истинный дом? Не эта ли привокзальная площадь, вся белая от снега, встречавшая его с материнским гостеприимством. Он знал, что пройдя ее насквозь, в конце у проспекта из жилых многоэтажек, он найдет тепло и горячий обед в небольшой пельменной, больше похожей на внутренности военной теплушки, где от пару, бьющего из вместительных кастрюлей на печке, резало в глазах, а от сильного уксусного амбре першило в горле. Или протоптанный детскими несформировавшимися ножками вдоль и поперек Китай-город - отрыгнувшая непереваренный кусок родина.
   После автобуса будет трамвай до Фактории, дощатые мостовые, обледеневшие и почерневшие от тысяч ног, деревянная постройка отдела кадров тралового флота, жаркое помещение, заполненное разгоряченными мужскими телами, толкающими друг дружку в надежде добраться до подобия барной стойки с откидной, как у прилавка, доской и калиткой для прохода.
- Не все сразу, говорю, не все сразу. Ну, чего прёте, отойдите подальше, - голосил старый с проплешинами инспектор по кадрам, - сейчас, кто не отойдет, вообще из резерва не выпущу.
- Михалыч, не могу я на похороны, - хныкал молоденький, низкорослый посетитель в шапке-ушанке, в дубленке и валенках, - я жмуриков боюсь. Куда хошь, только не на кладбище.
- Я тебя отправлю, я тебя отправлю. Ты у меня попадешь на пароход, как же. Одним словом, завтра чтоб к восьми утра как штык был, - хорохорился старик, и вдруг смягчился, - сто грамм примешь, и все будет нипочем. А после мероприятия на поминках угостят еще. Да, у меня загодя ребята записываются, чтобы попасть туда. Один раз сходишь, ничего не случится с тобой. Следующий.
- Михалыч, я звонил вчера, вы обещали на «Гремиху» направление выписать, - протиснулся вперед коренастый мужик.
- А, Корнеев, реф-машинист, где шляешься, давай документы, медицинскую книжку, паспорт моряка, завтра на учебу на «Котлас», а послезавтра… где у нас «Гремиха»?
- В Соломбале.
- Вот, вот, поедешь туда. Следующий.
- Я – Дикарев, вот мои документы.
- Ты откуда? Ага, из отгулов. На «Котласе» прошел обучение? Когда? Ага, вот вижу, есть свидетельство. Постой, ты же, на «Гремихе» в последнем рейсе ходил. С капитаном Белоусовым. Так чего сопли жуешь, живо на пароход. Белоусов просил набирать только своих, проверенных.
- А куда рейс? – несмело спросил Сергей.
- В ремонт, - ответил Михалыч, и добавил побледневшему Дикареву, - ты чего, парень, за границу на Фареры идете, в Торсхавн. Валюту заработаешь.
   На «Гремихе», стареньком морозильном траулере польской постройки, вовсю готовились к отплытию, так что Сергей не успел, как следует собраться к возможно продолжительному путешествию. Он частенько уезжал из Москвы в одну пору, а возвращался в другую. Вот и теперь была зима, а вернется он, скорее всего летом, в крайнем случае, осенью. Это еще ничего, хуже, когда на улице стужа, а ты в одной рубашечке и подштанниках.
   Не давала покоя также мысль о расставании с Зоей, таком расставании, которого она не заслуживала после всего, что у них было.
- «А что у них было? Любовь, взаимные чувства, обещания, обязательства. Было ли? Но ведь что-то связывало их пусть непродолжительное время. Какие-то месяцы, и год на расстоянии, год в письмах, раздумьях, как эквивалент испытания». – Сергей попытался уяснить для себя, в чем заключалось испытание, выдержал ли он его, но его захлестнула иная, эгоистическая мысль: – «А она? Была ли верна ему все это время, в его отсутствии. Что вообще она делала весь этот год без него, чем жила, чем дышала, с кем разговаривала и делила вечерний досуг? Что она планировала на будущее с ним? Может быть с кем-то другим? Что она хотела для себя и для него? Ведь они разделены обстоятельствами, судьбой, городами, массой причин не быть вместе, начиная с удаленности друг от друга и кончая молчанием, не способностью принять решение, связывающее их. Достаточно решиться на поступок, и они неразрывны. Но это оказалось не просто. Это был их Рубикон».
   «Гремиху» растолкали двумя буксирами, один из которых тянул, а заодно и колол лед, а другой, тужась и вспучивая буруны вихревых волн за кормой, подпирал сбоку, как упрямый бычок. Перед выходом из реки в зеркально гладкое Белое море, труженики, отстрелив пневматикой обмякшие буксиры, поспешили домой по очищенной ими же колее между льдин, а траулер, перейдя на полный ход, устремился влево, что означало на сленге моряков: за границу.
   На камбузе уже гремели сковородки, кастрюли и тарелки. В столовой накрывали столы на обед. Кто-то включил телевизор и смотрел отечественные новости, пока антенна еще ловила, и только когда рябь пошла через весь экран, неумолимо свидетельствуя о потере видимости с берегом, о потере контакта с землей, выключил приемник.
   Всё, они остались один на один с морем, посреди воды и неба.
   Экипаж опять, как в городе К., оказался сокращенным, поэтому места было предостаточно, и Сергей выбрал одну из лучших кают на первой палубе в надстройке. У него был собственный письменный стол с настольной лампой, большое зеркало, умывальник и широкая кровать с надголовным светильником для ночного чтения.
- «Совсем как дома, и тихо к тому же», - подумал он. – «Так жить можно».
   До Фарерских островов они добрались быстро и без происшествий. Встали на прикол, растянувшись на многочисленных, усиленных швартовых, дабы не искушать датского Бога – ветра здесь, по всей видимости, хлестали без устали, без предупреждения. И, как в сказке, стали жить-поживать, да добра наживать…
- Сергей Леонидович, к вам представители завода, а может и городские власти, кто их знает, балакают по своему, - после робкого стука произнес Корнеев, засунув голову в проем между дверью и плинтусом. – Я сказал, чтобы подождали в столовой. Правильно, или нет?
- Не правильно, Миша, - буркнул капитан и продолжил назидательно, - кто же гостей в столовой принимает? Мы что, не русские люди, что ли? А где же хлеб да соль, да прочая закуска, ха-ха-ха?
   Корнеев расплылся в довольной улыбке:
- И что, угощение тоже будет?
- Все будет, Миша. Гостеприимство – наша черта. Хотя не они у нас, а мы у них в гостях. Но территория парохода – это все равно, что родная земля, тут наши законы, тут мы у себя дома.
- Все понятно, конечно, только не доверяю я этим замороженным викингам – такие же, как наши прибалты, тугодумы и заики. Полдня позади, а они все прохлаждаются.
- А ты что, думал: тебя здесь с музыкой встречать будут, с фанфарами и цветами? Еще неизвестно, что там наши командиры наторговали, на что сговорились.
- Я думаю, - Корнеев все еще обнимал дверь, - думаю, что мы тут надолго осели: еще бы такой заказ для них как конфетка. Что у них тут есть, кроме овец, да рыбы. А им на подносе такой подарок, не думали – не гадали, подфартило. Они на нас такую деньгу заработают! Но, видать, и нашим выгодно, в ином случае не послали бы за кордон – рассчитаются, конечно, рыбой, но…
- Миша, зови их сюда. Нет, постой, сам спущусь, позови Дикарева. Не знаешь, у них переводчик есть?
- Там женщина с ними, может она.
   Делегация поднялась в капитанские апартаменты и расселась вокруг стола.
- Добрый день, господа, меня зовут Роуса Финсен. Я могу делать перевод с этим господа. Русский я знаю не хорошо, поэтому извини если ошибка. Если кто знаю английский это помогать беседа. Yes, such person is. Perfectly. You call Sergey, very pleasantly. I am Rousa. I work in city council, I will help here with negotiations with civil head Nils Jacobsen and representatives of ship-repair shipyard misters Olaf Samuelsen and Jens-Kristian Johannesen (Да, такой человек есть. Отлично. Вас зовут Сергей, очень приятно. Я – Роуса. Я работаю в городском совете, здесь же буду помогать в переговорах с гражданским старостой Нильсом Якобсеном и представителями судоремонтной верфи господами Олафом Самуэльсеном и Йенс-Кристианом Йоханнесеном).
- Сергей, спроси, как бы нам разобраться с именами, иначе язык сломаешь. Да и не запомню я эти головоломки, - взмолился Белоусов.
- To me too it is very pleasant to our acquaintance and forthcoming cooperation. One request to you and your friends: do not consider for familiarity, reproduction of names of your companions in our language extremely inconveniently because of phonetic problems of a pronunciation is simple, therefore I suggest to truncate for ease full names to the first word. So mister the head we will name Nils, and misters of businessmen Olaf and Jens-Kristian. Do not object? (Мне тоже очень приятно нашему знакомству и предстоящему сотрудничеству. Одна просьба к вам и вашим друзьям: не сочтите за фамильярность, просто воспроизводство имен ваших спутников на нашем языке чрезвычайно затруднительно из-за фонетических проблем произношения, поэтому предлагаю укоротить для легкости полные имена до первого слова. Так господина старосту мы будем называть Нильсом, а господ коммерсантов Олафом и Йенс-Кристианом. Не возражаете?)
- Have agreed, misters not against (Договорились, господа не против).
- In that case, from our party it is captain Sergey (В таком случае, с нашей стороны это капитан Сергей).
- Sergey, I am very glad to our meeting, (Сергей, я очень рад нашей встрече), - сказал Олаф. – Mister Jacobsen, I apologies, Nils, will join our greetings, and both of us invite you in a company office building. Dear sir Degtyaryov Ivan Mikhailovich, your general director with whom at us the contract for repair work is signed, cabled yesterday a paper with the additional agreement. It is entrusted to me to discuss with you some question, concerning your arrangement and, of course, questions under the estimate. Concerning the professional translator I ask not to worry, he already on a place and will help us with negotiations. So, misters, in a way (Господин Якобсен, извиняюсь, Нильс, присоединится к нашим приветствиям, и мы оба приглашаем вас в административное здание компании. Уважаемый господин Дегтярев Иван Михайлович, ваш генеральный директор, с которым у нас подписан договор на ремонтные работы, телеграфировал вчера бумагу с дополнительным соглашением. Мне поручено обсудить с вами ряд вопросов, касающихся вашего обустройства и, конечно, вопросов по смете. По поводу профессионального переводчика прошу не беспокоиться, он уже на месте и поможет нам в переговорах. Итак, господа, в путь).
   На причале Белоусов с фарерцами разместились в двух автомобилях, “Volvo” и “ Wolwsfagen Passat”, умчались по горному серпантину вглубь острова в ущелье меж откосами из базальтовых скал, покрытых мхом и лишайником. Сам остров, один из семейства близнецов, родился много веков назад в кайнозойскую эру в результате извержения могучего вулкана на морском дне. Он представлял собой вершину подводного рифового хребта из остывшей лавы и туфы до километра высотой, с обрывистыми берегами вдоль замысловатых по конфигурациям фьордов. Дикарев с грустью подумал о Камчатских ландшафтах и обо всем, о чем навевали мысли эти формы ледниковых рельефов с их геологической незыблемостью и голой твердью.
   К нему постучал Корнеев, это польстило Сергею и одновременно всколыхнуло гамму чувств, переливающихся от глухого одобрения проявленной любезности и проклюнувшихся ростков культуры до пульверизирующего восторга от осознания комфорта, отрешенности и защищенности от мирской суеты.
- Дикарев, Серега, айда на берег, - кричал Михаил, - видал футбольное поле? С искусственным покрытием.
   Два матроса Скворцов Иван и Дворжецкий Гена, его на ближайшие месяцы собратья по несчастью, или счастью, кто скажет, сопровождали их до гладкой площадки в углу заливчика, укрытой зеленным жестким ворсом не натурального газона с футбольной разметкой, и в полную величину вратарскими воротами с новой нацепленной сеткой такой белизны, что жаль стало ее сразу же марать промокшим и испачканным мячом.
   Несколько подростков составили компанию для игры - правила, известные всем, стерли границы в общении.
- You whence? (Вы откуда?) – спросил веснушчатый парень Ивар Йонсен. – We waited that your steamship will come last week, in a city spoke about you, about Russian much, but nobody expected that the vessel will appear such enormous (Мы ждали, что ваш пароход придет на прошлой неделе, в городе много говорили о вас, о русских, но никто не ожидал, что судно окажется таким громадным).
- I from Moscow (Я из Москвы), - сказал Сергей, - Ivan from Kiev, Ukraine, the Gene from Arkhangelsk, is the North of Russia (Иван из Киева, Украина, Гена из Архангельска, это Север России).
- I heard only about Moscow, very much a big city, probably, one million person there lives? (Я слышал только о Москве, очень большой город, наверное, миллион человек там живет?)
- Yes, approximately (Да, примерно), - ответил Сергей, не уточняя.
- He is my brother Hyogni Jonsen (Это мой брат Хёгни Йонсен), - Ивар показал на младшего, также рыжего, подростка.
- Сергей, - пожал ему руку Дикарев и перевел: - Это братья, Ивар и Хёгни. Они живут на том склоне за горой, их дом отсюда не видно. Они приглашают в гости.
- Идем, - просто и живо согласились Иван и Гена, - только переоденемся, мокрые ведь.
   Ивар подвез их до причала на “Ford Transit” и подождал.
- This car to me was given by the company, I work at processing factory, I plant frozen fish, often I happen to Thorshavn on island Strejmoj (Эту машину мне дала компания, я тружусь на перерабатывающей фабрике, развожу мороженую рыбу, часто бываю в Торсхавн на острове Стреймой).
- It is your capital? What does this name mean? (Это ваша столица? Что значит это название?)
- In honour a Torah, the Scandinavian god of a thunder and a storm (В честь Тора, скандинавского бога грома и бури).
- I have noticed that weather at you, to put it mildly, the vile (Я заметил, что погода у вас, мягко говоря, мерзкая).
   Ивар не моргнув, продолжал:
- Climate moderate sea, winter warm, summer cool, Faeroes are famous for rains and fogs for the whole world - probably, anywhere such are not present. All because of Gulf Stream, it bears a warm current so the average temperature fluctuates always about ten degrees on Celsius from tropics. Now the most unpleasant season when the most part of deposits drops out. We have got used to such weather as fishes and the plankton, for them is perfect conditions (Климат умеренный морской, зима теплая, лето прохладное, дождями и туманами Фарерские острова славятся на весь мир – наверное, нигде таких нет. Все из-за Гольфстрима, он несет от тропиков теплое течение, так что средняя температура колеблется всегда около десяти градусов по Цельсию. Сейчас самое неприятное время года, когда выпадает большая часть осадков. Мы привыкли к такой погоде, как рыбы и планктон, для них это идеальные условия).
   “Ford” плавно и медленно скользил по горному шоссе, из своего окна Сергей видел акваторию Фарер и далеко от берега что-то вроде плавней.
- This farm, the trial construction for cultivation of a halibut in artificial conditions is more exact (Эту ферму, точнее пробное сооружение для разведения палтуса в искусственных условиях), - сказал Ивар, - this year the city council with Nilsom Jakobsenom has decided to construct in the sea. That see has turned out. There fish feed up, water warm up, still something do - I not the expert, I do not know (в этом году городской совет с Нильсом Якобсеном решил построить в море. Получилось то, что видите. Там рыбу подкармливают, воду подогревают, еще что-то делают - я не специалист, не знаю).
- I heard that in transfer Faeroes means "sheep" (Я слышал, что в переводе Фарерские острова означает «овечьи»), - произнес Сергей, чтобы скрасить дорогу. – Why I did not see any sheep, what herd? (почему я не видел ни одной овцы, ни то, что стадо?)
- All is correct. After fishery sheep breeding is the basic income item of the country. I believe, still will see, after all the livestock of sheep on all islands together totals to hundred thousand goals (Все правильно. После рыболовства овцеводство – это основная статья дохода страны. Я полагаю, еще увидите, ведь поголовье овец на всех островах вместе насчитывает до ста тысяч голов).
- Ого, - свистнул Сергей.
- Что он сказал? – спросил Гена, немного сутулясь, скорее по привычке, так как отличался высоким ростом и тщедушным телостроением.
- Он говорит, что бараний шашлык – излюбленное кушанье островитян. Как у тебя с пищеварением?
- У меня в порядке, гвозди перевариваю, - засмеялся Гена.

      Казалось, тут не имели представления о полицейских на дороге. Хёгни молчал, он не знал английский, или понимал, но не мог объясниться. Сергей также промолчал на тираду Ивара: из сказанного о рыбах, он не разобрал ничего, кроме овечьего экспорта. Чем еще они богаты? Его словарный запас оскудел. И вообще молодой человек производил впечатление образованного, эрудированного уникума.
- Слушай, что он все лепечет? – спросил Иван.
- О стране рассказывает, хвалится, - ответил Сергей, оборачиваясь.
- Хватит о стране, спроси его, кто-нибудь автомобиль продает у них?
   Сергей посмотрел на окостеневшего в плену пристегнутого ремня фарерца:
- Ivar, you know somebody who sells the car, my friend asks (Ивар, ты знаешь кого-нибудь, кто продает автомобиль, мой друг спрашивает).
- Precisely I will not tell now, it is necessary to ask at factory. It is assured, there are such. And what, want to buy? (Точно не скажу сейчас, надо поспрашивать на фабрике. Уверен, есть такие. А что, хотите купить?)
- Смотря сколько стоит, надо посмотреть, - сказал Иван, - Если недорого, то почему бы не купить. Можно неисправный, только не совсем убитый.
- I have a car in garage (У меня есть автомобиль в гараже), - будто обрадовался Ивар, - but at it the motor is broken, to repair there is nobody, for a long time stand in inactivity (но у него мотор сломан, починить некому, давно стоит).
- Дашь поглядеть, - глаза у Ивана вспыхнули. – Я разбираюсь в моторах, мотористом работал на траулере.
   Круто свернув вправо, они очутились в низине, в раскинувшем рукава, как осьминожьи щупальца, ущелье, сплошь покрытом разнообразной зеленью арктических трав. Два-три хвойных деревца среди вересковой пустоши, среди дикого простора. Только на дальнем склоне утеса лоснился жирный камень, обливаемый неожиданным водопадом, да совсем вдали, куда уносилось полотно автострады, снежные вершины гор, безжизненные, омертвело холодные, пунцовые, грозили страшными напастями.
   Крайний из домов деревушки, насчитывающей дюжину пестро разукрашенных строений, необычно для островов размещенных на плоскости, а не на отвесной скале, был жильем братьев. Дом, выкрашенный с преобладанием оранжевых и красных цветов, трехэтажный с двором, мощеным булыжником. Первый этаж целиком занимал гараж, прикрытый воротами с подъемником на электрическом приводе, рядом над крыльцом из двух ступеней покоилась массивная филенчатая дверь со старомодным чугунным кольцом на шарнире.
- Enter, welcome (Входите, добро пожаловать), - пригласил Ивар.
   Наверх вела поскрипывающая деревянная неширокая лестница с поворотом в гостиную, чисто убранную, по-деревенски скромную, но современно отделанную, с использованием качественных строительных материалов, выбравшей для этой цели явно мастеровитую руку. Из смежной комнаты вышла пожилая женщина, как все женщины этого возраста раздобревшая и по-русски заботливая. Запахиваясь шалью - прямо оренбуржская старушка, - быстро заговорила по-фарерски. Ивар ответил, затем указал на стулья и угловой диван перед панорамным окном с видом на долину в ущелье.
- Mum, offers tea and cookies, sit down (Мама, предлагает чай и печенье, садитесь), - сказал он. – We will go with me, Ivan. I will show the car (Пойдем со мной, Иван. Покажу свой автомобиль).
   В гараже половину пространства съел серебристый “Nissan Bluebird”.
 - Шикарная машина, - смакуя фразу, заключил Иван, осмотрев мотор, любовно гладя по лаковой поверхности выпуклого крыла. – За сколько продашь?
- Не знаю, даже, - развел руками Ивар, он казался очень растерянным. – Я не думал продавать. В городе очень дорого ремонтировать. В Торсхавн буксировать обойдется не дешевле.
- Пятьсот долларов могу дать, - сказал Иван, - больше не могу, просто больше нет. Ну, что скажешь?
   Ивар покусал губы.
- Only, yet do not tell mother  (Только, пока не говорите матери), - ответил он, - and at all do not speak to anybody in a city for how many have bought (и вообще не говорите никому в городе, за сколько купили).
- Окей, - обрадовался Иван, - могила.
- What? (Что?) A grave? – спросил Ивар.
- Forgive (Прости), - сказал Сергей, - is means will tell to nobody. Even under tortures, I joke (это значит никому не скажет. Даже под пытками, шучу).
    Два с лишним месяца Иван, а с ним для компании и Гена, пропадали в гараже Ивара, едва выпадала свободная минута, и чиня мотор, подвешенный на талевке. В одном из стаканов движка они поменяли маслосъемные кольца, заточили и отполировали поршень.
      И вот в один из редких солнечных дней радостные и счастливые, вылив из канистры приготовленный бензин в бак авто, они завели и вывели его из ворот. “Bluebird” сиял, как спасенная птица, умытая и вылетевшая на волю из клетки. Электрические стеклоподъемники выскальзывали и утопали в массивных дверях с приятным жужжанием. Сами стекла, громадные для двухместного седана, казались тяжелыми и увесистыми. 
   Иван сиял не меньше автомобиля, протирая кожаный бледно-кремового цвета салон от пыли.
- Садитесь, прокачу, - воскликнул он, и все кинулись на призыв внутрь ожившего чуда.
   “Bluebird” оказался с норовом необъезженного мустанга. На его спидометре ярко горели кругом метки, оканчиваясь на 220. Иван с пробуксовкой стартовал, вывернув руль вращательным движением, умело вписался в вираж на въезде в горный серпантин, и дальше его было не удержать.
   После получасовой погони за воображаемыми преступниками, или наоборот, дёру от преследователей, он притормозил у причального бордюра, отделяющего сушу от воды, оставив после себя след жженой резины.
- Не жалко, - сказал он, смахивая улыбку, как выступивший пот.
   На причале стояли рядком, словно на параде, надраенные и еще покрытые крупными дождевыми каплями разномастные автомобили: микроавтобус Корнеева, “Toyota” пикап Дворжецкого, “Mazda-323” Дикарева.
- Вот еще одна лайба, - съязвил Белоусов, разглядывая блестящий дорого выглядящий “Nissan”. – Сколько отдал?
- Тысячу баксов, - не моргнув ответил Иван.
- Стоит того, - одобрительно кивнул капитан. – Продаешь?
- Да, вы что, Сергей Леонидович, я за нее в Союзе две, а то и три возьму… Но вначале покатаюсь.
   У Ивана даже глаза заслезились в блаженном приступе мечтательности.
- Ну, теперь все Архангельские девки твои, - компетентный тон Белоусова настораживал – он был не в духе.
   Из-за спины показалось кисельное лицо рёв-машиниста (в каюте под светом лампы с абажуром Дикарев раскромсал в клочья это издевательство над языком и, зная наперед, что реф – это сокращенное «рефрижератор», увековечил в письме сочетание слов, убрав дефис и сменив неуместную букву, получив в итоге громогласное и патетическое: рёв машиниста).
- Поварихи нет уже сутки, - доложил он.
- Куда она делась?
- Вчера ушла пешком, я думал, погулять…
- А где здесь гулять? По скалам что ли, как сайгак, - пошутил Белоусов, двойной подбородок заходил как желе от неслышного смеха.
- Тут сайгаков нет, только овцы и кайры, - возразил Дикарев, грозя накликать беду на свою голову. - Я знаю, куда она ходит. Это немолодая чета, семейство Петерсенов, госпожа Кристиана и господин Ингольф.
- Что еще за господа, откуда?
- Случайное знакомство – сказал Дикарев.- Супруги пригласили Галю к себе, познакомившись на причале, куда многие фарерцы приходят, но чаще приезжают, так как расстояния между домами на скалистых откосах не позволяют гулять пешком, чтобы поглазеть на внушительные по островным рамкам размеры парохода.
   Как бы в подтверждение его слов, открыв боковые стекла, мимо парохода продефилировала по нескончаемому бетону пирса, шурша вяло перекатывающей резиной шин, процессия из двух автомобилей. В молчании оглядев стальной остов корабля, возвышающийся над причальной стенкой, как титанический круизный лайнер на рекламных проспектах, моментально пресытившись, она также стремительно улетучилась вверх по горному хребту, теряясь в изгибах блестящей трассы.
- Что за безобразие, цирк тут что ли? Как не совестно. Эка невидаль. Уверен, в Торсхавне таких траулеров несколько штук швартуются. Просто тут, как в деревне, цивилизация еще не дошла.
- Не скажите, Сергей Леонидович, я видел, как они живут. Вот, к примеру, чета Петерсенов…
- Что ты все со своими Петерсенами. Поезжай-ка, лучше к этим Петерсенам, да привези повариху, иначе я ей устрою светский раут с руководством отдела кадров. Скажи ей, что отлучаться с парохода она будет только с моего разрешения. Доигралась, дамочка. Ноги кривые, а туда же.
   Корнеев из недр микроавтобуса прокричал:
- Она, глядишь, еще замуж тут выйдет, за иностранца. На родине никто не взял, а тут на острове мужики дикие, на любую согласны. Говорят, у них население всего пятьдесят тысяч, и женщин для воспроизводства не хватает…
   Сергей уже поворачивал за слесарные мастерские на вершине утеса, когда увидел одинокую фигурку Гали, бредущую по пустынной автостраде обратно. Повариха Галя, родом из Тамбова или другого неведомого города, была скромной, незаметной особой среди мужского населения «Гремихи». Он посигналил, больше для пробы клаксона, чем для ее оклика. Она помахала платком. Маленького роста, с полноватыми ногами, она, в самом деле, была некрасива. И не молода, лет сорок дашь. Но почему бы не испытать судьбу, коль подвернулся случай?
- «Как разоделась, молодчина, чего уж терять!» - похвалил ее заочно Сергей.
   Вместе с Сергеем они посетили немолодую чету, живущую на половине пути к дому Ивара и Хёгни. Ее пригласили на чай, а она, нуждаясь в переводчике, настояла на его посредничестве. Сергей не ломался, он всегда был рад новшествам, интересным знакомствам.
   Тогда у него еще не было автомобиля, и они шли пешком. Обратно их отвез Ингольф, или господин Ингольф, человек солидный, в возрасте семидесяти лет, бывший капитан крупнотоннажного грузового судна, ныне пенсионер, обосновавшийся в уютном гнездышке на скале стоимостью около двухсот пятидесяти тысяч долларов, суммы не малой по фарерским меркам, да к тому же владевший на долях с супругой магазином-лавкой сувенирных и канцелярских товаров в долине.
- Name me simply Ingolf, or mister Ingolf, perhaps (Называйте меня просто Ингольф, или господин Ингольф, если угодно), - попросил седовласый мужчина в твидовом хорошего качества пиджаке, поднимаясь для приветствия из глубокого кресла навстречу гостям, - it is not necessary, I ask you, to tell Petersen. This superfluous, I for a long time already on pension, have got used to simple dialogue. We with the wife in our shop easily communicate with fellow countrymen, we are on friendly terms with everything, differently it is impossible, a city and communes in fishing villages are not numerous, all each other know. Though the people at us are not rich, which as we keep. Business, of course, does not prosper, but to complain a sin: at me good pension, also we live in the good house. And a kind here simply magnificent, look (не нужно, прошу вас, говорить Петерсен. Это лишнее, я давно уже на пенсии, привык к простому общению. Мы с женой в своей лавке запросто общаемся с земляками, дружим со всеми, иначе нельзя, город и коммуны в рыболовецких деревнях немногочисленны, все друг друга знают. Хотя народ у нас не богат, кое-как держимся. Бизнес, конечно, не процветает, но жаловаться грех: у меня хорошая пенсия, и живем мы в хорошем доме. А вид тут просто великолепный, взгляните), - он попросил встать и проводил к окну, еще шире, чем в доме Ивара и Хёгни.
   Море терялось вдали в тумане, а под скалой неровное, как ребристая стиральная доска, накатывало на каменистый берег, то оголяя, то захлестывая обточенные валуны, облизывая их со всех сторон, точа, уничтожая каплей за каплей с упорностью вечности. Ветер рвался в порывах, не в силах найти нужное направление и мощь. Мизерные очертания зверей на булыжниках оставляли место догадкам: дельфины, нерпы, белые медведи, пингвины.
- They are the Greenland seals (Это гренландские тюлени), - сказал фаререц, - their rookeries meet on some islands, where their set, there and then units. In general, our country - a surprising place. There is an island Fugloj where colonies of sea birds total millions, it and is called in transfer «island of birds», island Kalsoj by a nickname «flute» where the wind sings in caves and adits, island Sandoj with the most beautiful lakes, Tryotlkonufingur - «a finger of the woman-troll». You should arrive here on excursion, to a tourist trip, will not regret (их лежбища встречаются на некоторых островах, где их множество, тут же единицы. Вообще, наша страна – удивительное место. Есть остров Фуглой, где колонии морских птиц насчитывают миллионы, он так и называется в переводе «остров птиц», остров Калсой по прозвищу «флют», то есть флейта, где ветер поет в пещерах и подземных галереях, остров Сандой с красивейшими озерами, скала Трётльконуфингур – «палец женщины-тролля». Вам надо приехать сюда на экскурсию, в туристическую поездку, не пожалеете).
- Certainly, I do not doubt, it would be bewitching travel (Конечно, не сомневаюсь, это было бы завораживающее путешествие), - предположил Сергей, - I am afraid only, it is too expensive (боюсь только, не по карману).
- It not so is expensive (Это не так дорого), - возразил господин Ингольф, - to us come from every corner of the globe behind impressions. Only, not Russian. You, forgive, for us in wonder, therefore with such interest we waited for your visiting. Tell about your country. In our TV programs and newspapers and that else it is necessary to look and read to old men, about you write such that hair start to move for horror. So all is terrible and serious? You make impression of quite cultural, formed and kind people. My wife simply in delight from your lady, seems her name is Galja, whether not so? (к нам приезжают со всего мира за впечатлениями. Только, не русские. Вы, простите, для нас в диковинку, поэтому с таким интересом мы ждали вашего посещения. Расскажите о вашей стране. В наших телепрограммах и газетах, а что еще остается смотреть и читать старикам, о вас пишут такое, что волосы начинают шевелиться от ужаса. Настолько все страшно и серьезно? Вы производите впечатление вполне культурных, образованных и добрых людей. Моя жена просто в восторге от вашей дамы, кажется, ее зовут Галя, не так ли?)
- She not my wife, mister Ingolf. We works together, and only (Она не моя жена, господин Ингольф. Мы работает вместе, и только).
- Here, as. And truth, you is younger (Вот, как. И правда, вы моложе).
   В гостиную вошла молодая девушка с высокой прической, в платье, облегающем бюст, талию и бедра. Так неожиданно было появление в этом доме, пристанище стариков, юной свежести, облаченной в классическое одеяние из прошлого века. Нафталино-ностальгическое дуновение старины из сундуков повеяло в арочном зале фарерских затворников.
- Christiana, dear, present our granddaughter to visitors (Кристиана, дорогая, представь нашу внучку гостям), - попросил жену господин Ингольф. – The girl has arrived recently from continent on vacation, she lives and studies in Denmark, at university (Девушка недавно приехала с материка на каникулы, она живет и учится в Дании, в университете).
- Helena, lovely, go to us (Хелена, милая, иди к нам), - позвала тщедушная, сухонькая госпожа Петерсен.
- It is not necessary to represent me, I will get acquainted with visitors (Не нужно меня представлять, я сама познакомлюсь с гостями), - ответила девушка. – It is glad to acquaintance, to me the grandmother with the grandfather told about you. My name is Helena, Helena Dahl. As the grandfather has told, I live on continent, but very much I like to happen on islands. I was born, and the childhood have spent here (Рада знакомству, мне бабушка с дедушкой  рассказывали о вас. Меня зовут Хелена, Хелена Даль. Как сказал дедушка, я живу  на материке, но очень люблю бывать на островах. Я родилась, и детство провела тут).
- I am Sergey, it are Galja (Я – Сергей, это – Галя), - кивнул Дикарев, позаимствовав бессознательно, в порыве внезапного угара от обрушившейся красоты, гусарский или кавалергардский прием (что за гадское состояние, напоминающее крестьянское унижение! где же мои погоны и аксельбанты?), если б стоял, прищелкнул бы каблуками вдобавок, - we, as you know, probably, from Russia, from Soviet Union (мы, как вам известно, наверное, из России, из Советского Союза).
      Хелена лучезарно улыбнулась, и гостиная наполнилась отраженным светом:
- About, yes, it is known. Do not worry, I did not expect to see a terrible animal or the soldier in valenoks. Your jeans suit quite corresponds to time and … to fashionable tendencies. The youth at us also prefers jeans. Jeans and a rock'n'roll. I happened to parents in your Leningrad where has not bad spent time. The Hermitage, Peterhof, palaces and temples are was matchless, no, divinely. Impresses. Russia - very rich country.(О, да, известно. Не волнуйтесь, я не ожидала увидеть страшного зверя или солдата в валенках. Ваш джинсовый костюм вполне соответствует времени и… модным тенденциям. Молодежь у нас также предпочитает джинсы. Джинсы и рок-н-ролл. Я бывала с родителями в вашем Ленинграде, где неплохо провела время. Эрмитаж, Петергоф, дворцы и храмы – это было бесподобно, нет, божественно. Впечатляет. Россия – очень богатая страна).
- Thanks. However, it is imperial riches. At simple people a bit different life (Спасибо. Правда, это царские богатства. У простых людей несколько иная жизнь).
- I hope, not such what describe in our newspapers (Надеюсь, не такая, какую описывают в наших газетах).
- Any nightmare? (Какой-нибудь кошмар?)
- More similar on nonsense, wide of the mark. Here you to us now will tell truth (Больше похоже на ерунду, далекую от истины. Вот вы нам сейчас расскажете правду).

12. Островные пертурбации.

   Матросы повернули правую стрелу так, чтобы она нависла над причалом, затянули крепящие канаты из волосатой пеньки на железных утках, обернув вокруг несколько шлагов восьмеркой. Иван переключил контролеры лебедок в режим привода барабана с бухтой из стального троса, и, плавно зажурчав, электрический мотор опустил распятый на двух стрелах массивный гак, формой напоминавшей латинскую лямбду, на бетонное основание пирса.
- Ваня, вира, только прошу осторожнее, - попросил Дворжецкий, запахивая обшлага аляски и накидывая капюшон на голову. В руке он держал скользкую веревку, служившую оттяжкой и предохраняющую груз от раскачивания.
   Начинал капать мелкий дождик, стуча по лужам в углублениях бетона. Сходня на причал стонала и скрипела под ударами ветра. Деревянные планки трапа потемнели под ногами. Мокрый самопальный мат из сизаля можно было выжимать, наступая на него, раздавалось сочное хлюпанье, как будто раздавили медузу.
- Не пзди, - крикнул Корнеев, - голова боится, руки делают.
   Первым пошел вверх микроавтобус. Оторвавшись от причала, он завис на мгновение, безвольно стряхнув тяжесть всех четырех колес, расслабленных и избавленных от упругости рессор. Корнеев и Дворжецкий судорожно вцепились в веревки, устраняя крен влево.
- Давай, давай, - все кричал Корнеев, перейдя на визг.
   Лебедка переключилась, и груз ускорил движение. Трос струной вытянулся над двухтонным монстром, укрытым зонтом из остроконечного тетраэдра без плоскостей – пауком, сцепившим лапы на стальных дисках колес.
- Вот, а ты боялся, Миша, - крякнул от удовольствия выполненной работой Скворцов. – Кто следующий?
- Меня, давай меня, - Дворжецкий смотрел снизу на Ивана, как на громовержца на небесах.
- Конечно, Гена, тебя, - улыбался Корнеев, - тебя, дорогой.
   Дождь уже не стучал, а барабанил по лужам, увертюра близилась к концу, аранжировка к стихийной сюите все усложнялась, и как квинтэссенция дьявольской задумки, словно удар в литавры, грянул тот самый гром, и полыхнула молния.
- Скорее, скорее, ребята, - торопил Гена.
- Может не надо, переждем? – предложил Корнеев.
- Нет уж, грузим, - отказался, как отрезал, Дворжецкий.
   Пикап “Toyota”, почти невидимый в лучах заплывших прожекторов за полотном ливня, раскачиваемый злыми ветрами, вековыми спутниками архипелага, не замечающими противоборствующих усилий моряков, поднялся на пик высоты и готовился нырнуть на спасительный борт, когда что-то хлопнуло, как выстрел. Прозвучало «дзинь», и стрела завихляла вправо-влево, словно с удочки сорвалась рыбина. Пеньковый канат, удерживающий ее в одном положении, лопнул, и рваной тетивой свисал с верхушки.
   Автомобиль плавно, как в немом кино, поехал вбок, затем сделал дифферент на нос, и совсем по-акробатически перевернулся вверх дном. Из него полилось масло, вода и еще бог весть что, образовав внизу черный, отличающийся от других, водоем…
   …На десять дней всех переселили в одноэтажную гостиницу с видом на акваферму, на утесе по соседству со слесарной мастерской. Пароход обесточили, выкачали из него все возможное. Оккупированный фарерцами, он перестал быть территорией Советского Союза, суверенной и родной. Там хозяйничали потомки викингов, получившие аванс в счет производимых работ.
   В новом жилище было все, что нужно для сносной жизни: напольный холодильный ларь, закрытый раздвижными стеклянными створками, полностью забитый всякой всячиной – йогурты, ломти сыров, нарезки колбас и окороков в целлофане, пластиковые бутыли с молоком, яичные «шахматные доски», бумажные упаковки порезанного хлеба, печенье и прочая вкуснятина. В углу глухой морозильный шкаф содержал внутри обледеневшие куски мяса и рыбы.
- Атомную войну здесь пересидеть можно – прищелкнул язычком Корнеев.
   Работать никого не заставляли, наградив за капитуляцию, все занимались своими делами, кто чем. Сергей слонялся без дела по комнате, заменявшей гостиную, смотрел подолгу в узкое окно на круглые заводи фермы, напоминавшие олимпийские кольца, и на людей в резиновых сапогах, с шестами-сачками в руках, изредка прошмыгивающих по деревянным настилам вдоль кишащих мальками сеток. Через пару он дней стал скучать по своей каюте, по письменному столу, по лампе под абажуром. Даже по ночному светильнику, дарившему книжные «полежалки» («посиделки»).
   Иван с Геной уходили поутру на причал, где их поджидали автомобили – к этому времени автопарк насчитывал уже три автомобиля: Корнеев с Дворжецким приобрели по машине.  Его удивляли частые ночные отлучки друзей: куда можно идти ночью в незнакомом городе? Иван с Геной отмалчивались, скрывая что-то, и вообще как-то замкнулись, общаясь только между собой, никого не пуская в свой круг. Сергея это обескураживало, иногда злило, он столько сделал для них, участвуя в переговорах с местными жителями, что они могли бы быть повежливее.
   Казалось, никто не страдал от голода, но на пятый день заточения начинавшаяся с утреннего завтрака процедура поглощения пищи, всегда до этого обставленная церемонией приготовления бутербродов, горячего чая и кофе, вдруг превратилась в первобытный, дикарский способ добычи пропитания.
   Возможно, причиной явилась та полная свобода, которая упала на них, как тяжелая, непосильная ноша. Отсутствие капитана, приглашенного пожить в дом Олафа Самуэльсена, будто прибавило на весы пару чугунных грузиков. Поначалу сдерживаемое из-за прихода аккуратной горничной, будившей и накрывавшей на стол, потерявшей почему-то интерес к ним уже на другие сутки, дремавшее чревоугодие побороло чувство стыда, этот нелепый предрассудок воспитания, и расцвело ветвистым плющом в приютивших их пенатах. Кто первый открыл ларь, не довольствовавшись скромным, как следует традициям фарерских законодателей, завтраком, не известно, но его примеру последовали все без исключения, напуганные больше вероятностью остаться без угощения, чем условным наказанием.
- Никода не ел таково вкушного пефенья, - говорил с набитым ртом Дворжецкий, жуя печенье и собственный язык.
- Такого не ел, на-ка попробуй другого, - смеялся Иван, запихивая в его рот новую порцию крошившегося продукта. Гена притворно брыкался, морща нос и закатывая глаза.
- Братцы, вы совесть имейте. Сергей Леонидович будет в шоке, - предостерегал Корнеев.
- Миша, Сергей Леонидович, сейчас пьет вискарь и закусывает икоркой с семгой, - не унимался от хохота Иван. – Ты думаешь, он у Олафа на кухне жарит треску?
- Все-таки, надо поскромнее, - вздыхал Корнеев, намазывая на хлеб жирный слой масла и прикрывая пирамидкой из нарезанных пластинок сыра, колбасы и ветчины.
- Вот это небоскреб, я понимаю, - кивал Гена, проглотивший комок в горле. – Настоящая Хеопсова пирамида.
   Дикарев пил обжигающий ароматизированный чай из пакетика с рисунком – ежевика, малина и смородина.
- Держи, Дикарь, сливки, будь, как дома, - протянул Дворжецкий пластиковый стакан с приклеенной языкастой крышкой.
   Сергей отодвинул ладонь:
- Это же чай. Сливки мешают с кофе.
- Какая разница, все равно вкуснее будет.
- Вряд ли. Жирнее, точно, но не вкуснее. Я лучше еще сандвич с телятинкой.
- Валяй, не обеднеют.
   Вечером друзья опять собрались и ушли в ночь. Дикарев вышел на крыльцо им вслед и увидел, как тени скрылись за поворотом большого ангара по соседству - склада и мастерской, принадлежащим неизвестно кому, если вообще имели хозяина: на этом участке дороги всегда было тихо и пустынно в любое время суток.
   Утром они вернулись с полным рюкзаком за спиной у Ивана, позвякивающим при ходьбе.
- Что у вас там? – спросил Сергей.
- Много будешь знать, скоро состаришься, - ответил Дворжецкий, они прошли в спальню, спрятали под кровать ношу, и улеглись спать, в миг захрапев.
   Сергей задумался.
- Как же состаришься тут, пацаны. С вами не состаришься, не соскучишься, - сказал он вслух, и вспомнил, очнулся из забытья, как будто на горячей плите забыл раскаленную докрасна сковородку: - А где же Галя, повариха с «Гремихи»? Совсем забыли о ней, будто не было никогда рядом, что, собственно, не мудрено для такой невзрачной, затюканной особы.
- Кто-нибудь видел повариху? - спрашивал он у всех, как когда-то Белоусов, но никто не смог ответить.
- А кому она нужна? Может быть, правда, вышла замуж и живет с фарерцем где-нибудь в Торсхавне. Ты сам говорил, что у нее есть знакомые, у которых она гостит.
- Пожилая чета Петерсенов.
- Вот-вот. Поищи там.
- Нет, я думаю, что она вместе с капитаном остановилась у Самуэльсена или у Йоханнесена, - произнес Сергей, но отправился к дому Петерсенов, с тайной надеждой, что встретит там Хелену. Повод был найден, может быть, он неосознанно искал его, не находя.
   Расстояние до Хелены Distance оказалось совсем не значительным, она вышла на ступени своего роскошного дома, как только он дотронулся до звонка.
- Here is how, Sergey (Вот как, Сергей), - сказала она, как будто только вчера они расстались, а не прошла целая неделя. - That has led you to our house? It seemed to me that to you it was uncomfortable in our company (Что привело вас к нашему дому? Мне показалось, что вам было неуютно в нашей компании).
- That you, Helena (Что вы, Хелена), - возразил Дикарев. – I have divinely spent time in conversation with you, I yet did not meet such entertaining interlocutor (Я божественно провел время в беседе с вами, такого занимательного собеседника я еще не встречал).
- Do not play the hypocrite, unusable (Не лицемерьте, негодный), - шутливо кокетничала девушка, - is fine, pass, not to stand on a wind (ладно, проходите, не стоять же на ветру).
- I search for Galju, that woman who was with me in last visiting. Thought, maybe, she at you stays? (Я ищу Галю, ту женщину, которая была со мной в прошлое посещение. Думал, может быть, она у вас гостит?) – сказал Дикарев, оглядываясь по сторонам с испугом, он преобразился в робкого, застенчивого юношу.
- Woman Galju (Женщину Галю), - растягивая слова, повторила Хелена. – Who she to you? It seems, you said that it works on kitchen, the cook. How old are you? At you with her something was? (Кто она вам? Кажется, вы говорили, что она работает на кухне, повар. Сколько вам лет? У вас с ней что-то было?)
- Helena, Helena, I beg, so much questions, are so much conjectures. For the very young charming girl it is too much imaginations. Why something should be obligatory between the man and the woman when they appear in one territory. Do not forget that in the same territory with them stays the dozen huge men who have left in the distance wives and children. Misters Petersen of the house? (Хелена, Хелена, умоляю, столько вопросов, столько домыслов. Для молоденькой очаровательной девушки слишком много фантазий. Почему обязательно должно что-то быть между мужчиной и женщиной, когда они оказываются на одной территории. Не забывайте, что на этой же территории с ними пребывает дюжина здоровенных мужчин, оставивших вдали жен и детей. Господа Петерсены дома?) – неожиданно закончил Сергей.
- So you to them? They are not present, both of them in a shop (Так вы к ним? Их нет, они оба в лавке).
- I not to them (Я не к ним), - поспешил вставить Сергей, - I have told, I searched for Galju, but not that searched, is simple …(я же сказал, я искал Галю, но не то, чтобы искал, просто…)
- Do not hesitate, Sergey, you can be amusing. You so have not told to me, how old are you? (Не стесняйтесь, Сергей, вы можете быть потешным. Вы так не сказали мне, сколько вам лет?)
- Twenty five (Двадцать пять), - соврал Дикарев.
- I thought to you more (Я думала вам больше), - в задумчивости девушка провела красивой ладонью с длинными пальцами по широкому лбу. – Me twenty. As early as two years of university and further independent life. To tell the truth, it was the choice of parents - university, I do not know that I want. The prospect of legal activity does not involve me. I like to travel, here is how my grandfather. He told to me different stories about the sea campaigns when I was the babe. It is terrible to be in the sea during a storm? It is necessary to have courage and patience long not to see coast and a native home. Sit down, now I will make coffee. To you what? (Мне двадцать. Еще два года университета и дальше самостоятельная жизнь. Честно говоря, это был выбор родителей – университет, я не знаю, что хочу. Перспектива юридической деятельности меня не привлекает. Я люблю путешествовать, вот как мой дедушка. Он рассказывал мне разные истории о своих морских походах, когда я была малышкой. Это страшно быть в море во время шторма? Нужно иметь мужество и терпение долго не видеть берег и родной дом. Присаживайтесь, сейчас сделаю кофе. Вам какой?)
- The black. Thanks (Черный. Спасибо).
   Через пять минут они сидели друг напротив друга у окна, любуясь живописным морским пейзажем.
- You have a wife? (У вас есть жена?) - вдруг сделавшись серьезной, Хелена спросила у Сергея.
- No, has not got (Нет, не обзавелся), - Дикарев поставил на стол чашку с горячим напитком.
- Well, the girl, there in Russia (Ну, девушка, там в России).
   Сергей не знал, что ответить. Он в мгновенье нарисовал в воображении отчетливую картину своего одиночества. Ни один профиль или хотя бы дымка виденья не пронеслись мимо его блуждающего в глубинах времен взора. Ни одного женского лица. Разве что, в мозгу засело имя Абигейл, где-то зафиксированное, как спасение или как крик о помощи.
- I in Copenhagen have a guy (У меня в Копенгагене есть парень), - продолжала Хелена. – Without five minutes the groom. He’s kind, tender, clever. Probably, we will get married, when we will finish training. Parents approve my choice, and this only thing in what we coincide. But me all the same that does not suffice, something does not get. You love dances? (Без пяти минут жених. Он добрый, ласковый, умный. Наверное, мы поженимся, когда закончим обучение. Родители одобряют мой выбор, и это единственное, в чем мы совпадаем. Но мне все равно, чего-то не хватает, чего-то не достает. Вы любите танцы?)
- Dances, you ask? I once well danced, when went to school, but since then almost it done not happen to get out on a disco (Танцы, вы спрашиваете? Я когда-то хорошо танцевал, когда учился в школе, но с тех пор почти не случалось выбраться на дискотеку).
- At us on islands began tradition to hold festivals national foroya dances. You saw a national round dance? This ornament of all holidays. In the summer you should see festival in honour of sacred Olaf, the king of Norway who has entered Christianity (У нас на островах стало традицией проводить фестивали народных фарерских танцев. Вы видели национальный хоровод? Это украшение всех праздников. Летом вам обязательно нужно увидеть фестиваль в честь святого Олафа, короля Норвегии, который ввел христианство).
- In the summer, we, probably, will leave home (Летом, мы, возможно, уйдем домой).
- So it is fast? (Так скоро?)
- For nothing will not hold - expensive pleasure (Даром держать не будут – дорогое удовольствие), - сказал Сергей, подумав, почему все встреченные им фарерцы наперебой расхваливают свою каменную родину, откровенно восхищаются историей и природой, на самом деле скудной и невыразительной в своей белёсости из-за безлесья и травянистых пустошей, гордятся своим народным умельством и мужланистой рукастостью?
   Прощаясь на пороге перед палисадником с кактусами и другими экзотическими посадками, привлекающими с дороги взгляд прохожих, которых в год, наверное, пройдет один или два, он еле удержался от желания притянуть ее к себе и поцеловать в губы. Никто не увидел бы их, на протяжении километра в обе стороны не жило ни души. Может быть, во взгляде ее он прочел манящее, разрешающее позволение коснуться в последний раз. Он чувствовал, что на этот раз он прощается навсегда, она уедет также в Данию к своему жениху и будет терзаться мыслями, так ли она поступает в жизни, тот ли путь выбрала, того ли мужчину предпочла.
   «Известный фарерский кинорежиссер Катрин Оттарсдоттир сняла несколько оригинальных фильмов, среди которых вышедшие в 1995 «The Man Who Was Allowed to Leave», в 1999 «Bye Bye Bluebird» и занявшие почетные места в когорте классических шедевров современности», написал как-то газетчик в местном издании на рубеже веков. Сергей был уже далеко, в хрустальной дали от скалистых берегов Фарерских островов, но звук флейты с острова Калсой пробудил его от спячки, и мираж в женском обличии явился ему на рассвете, назвавшись другим, также не русским именем, и напомнил о терзаниях датской девушки:
- Того ли я выбрала, - шептала она, шевеля слабыми губами, - того ли я хотела?
   И вновь промелькнуло имя Абигейл, не столь благозвучное, как Хелена или русская Елена, но произносимое с американским акцентом, сильно деформированное от удара об скалы, не рассыпавшееся на миллиарды брызг, цельное и увесистое, как пушечное ядро и хранящее тайну происхождения.
- Я люблю тебя, - закричал Сергей в темноте, тыкаясь в глухие стены в поисках выхода из тупика лабиринта.
- Неправда, - эхом отозвался чей-то голос, мрачный и загробный.
- Это правда, правда, - настаивал он, обливаясь холодным потом от бессилия представить доказательства сказанному.
- Докажи, или не лги. Ты у меня будешь в пожизненном резерве, на вечной каторге, - угрожал голос, принявший образ инспектора по кадрам. – Никаких тебе Фарер, никакой валюты. Правильно, я излагаю, Михалыч? – это он уже обращался к человеку на трибуне, который, глотнув из граненого стакана воды, перелитой из лекторского графина, вытянул руку вперед, как бы указывая путь, и сказал: - Вы думаете, что именно вы зарабатываете деньги для компании? Ерунда! Вся валюта и деревянные куются у меня на письменном столе, это заявляю вам я, Дегтярев Иван Михайлович, ваш генеральный…
- Fuck you, чертов шарлатан, - не выдержал Сергей. – Я прав, я абсолютно прав…
- Не ори, разбудишь всех, - за плечо его трепал Корнеев с заспанным лицом.
- Где я? – спросил Дикарев. – В Ньюфаундленде?
- Какой Ньюфаундленд? Ты что, парень, рехнулся, очнись, час ночи.
- Но не может же быть, чтобы…
- Все может быть. В этом мире все может быть, и ты в этом еще не однажды убедишься.
- Кто ты? – испугался Дикарев. – Я докажу, я не лгу.
- Я знаю, - успокоил Корнеев, - я все знаю, Сергей, давно плаваю. Ты засни, и все пройдет. Утром встанешь, и обо всем плохом забудешь, и маму, и девушку забудешь. Голова боится, руки делают. Окей, переводчик?
      Дикарев опять провалился в сон, в котором плескался дельфин-белобочка, сопровождавший их пароход на протяжении суток, следуя впереди форштевня. Затем превратился в кита, в самку, ждущую детеныша. Борт судна толкнул ее в бок и выбросил на отмель берега, на гальку, царапавшую ее гладкую блестящую кожу, пока она трепыхалась, отчаянно борясь за жизнь. Но скрежет заточенного лезвия нарушил прибрежную тишину, боль пронзила брюхо самки, раздался трубный рёв: «Мм-у-у, Мм-у-у», - машинист-кочегар выпустил лишний пар, убрав избыток давления в топке, - а из раны потекла, разбавляя соленые волны, алая кровь. Края раны расширились, и оттуда появился облепленный клейковиной зародыш, уже мертвый, окровавленный. Глазницы самки остекленели, а изо рта надулся воздушный пузырь, который громко бухнул, разорвавшись, когда в него воткнул иглу подросток с веснушчатым лицом.   
      …Когда все автомобили разместились на палубе парохода, малочисленная команда вздохнула свободнее, приготовившись к обратной дороге домой. С каждым днем отвесные скалы все меньше и меньше удерживали их, ставшие вдруг холодными, покрывшиеся зеленным пушком с приходом лета. Каждому снились русские леса с высокорослыми соснами, лиственницами, кедрами, дубами, с могучими, а не карликовыми,  кленами и ясенями; леса, усыпанные хвойными иглами, шишками, с белками, медведями и волками; поля, распаханные и, наоборот, укрытые колыхающимися колосьями пшеницы, желтыми шляпками подсолнухов; луга, заросшие разнотравьем и наполненные птичьими переливами.
- «Да, велика и богата наша страна», - согласился с Хеленой Сергей. Он уже выздоровел от охватившей его горячки, и рассуждал здраво, не ища смысла жизни в тщеславной гонке за красотой и необычностью. - «Все обыденно, и все может произойти в жизни, как хорошее, так и плохое. Что еще предстоит, одному богу известно, так стоит ли тратить душевные силы на бессмысленные терзания. Дома спокойнее и надежнее, как в крепости за неприступными стенами «Китай-города». Домой, конечно же, домой. Пора заканчивать с этой одиссеей, с этим надрывом души и метаниями меж неисчислимых огней».
      По просьбе Ивана Ивар отвез их однажды в Торсхавн по самому протяженному тоннелю Норьойя, где они побродили по узким петляющим улочкам с ярко выкрашенными домами, купили какие-то сувениры: брелоки из симпатичных овечек, морских рыб, птиц и зверей с символикой Фарер – гербом и флагом, открытки и календари с видами утесов и плато, обрывающихся в ущелья, с иллюстрацией крохотного собора Евангелическо-лютеранской церкви, резиденцией епископа, всякую мелочь, какую забрасывают на антресоль или в чулан по прибытии в порт приписки.
   Перед путешествием Ивар заехал за братом на фабрику, где Хёгни смывал из шланга рыбную чешую, разбросанную по полу под разделочными столами, щурясь и прикрывая от блеснувшего скупого солнца свою рыжую голову с веснушками даже на голой шее.
- Here and the summer has come (Вот и лето пришло), - сказал старший Йонсен. – Soon face of whales (Скоро забой китов).
- What is fast? (Что скоро?) - переспросил Дикарев, в сердце екнуло, как при икоте.
- Tradition such, national entertainment: flights of black dolphins exhaust in a bay, and on some islands on a fjord bottom, surround with boats and adjust to coast stones and harpoons, and then arrange a slaughter-house (Традиция такая, народная забава: стаи черных дельфинов загоняют в бухту, а на некоторых островах на дно фьорда, окружают лодками и подгоняют к берегу камнями и гарпунами, а затем устраивают бойню).
- What for? (Зачем?) – содрогнулся Сергей от ледяного спокойствия, с каким Ивар описывал убийство животных.
- Meat (Мясо), - просто сказал парень, - whaling rescued many centuries ancestors from hunger: in difficult for plant growing environmental conditions of sources of food was not so much (китобойный промысел многие столетия спасал предков от голода: в сложных для растениеводства климатических условиях источников пищи было не так много).
- What now? Presently really the meal does not suffice? (Что же теперь? В наше время неужели еды не хватает?)
- I have told, it is tradition, besides islanders confirm it the feeling as man and the getter. To you any will confirm it (Я же сказал, это традиция, к тому же фарерцы утверждают этим свое самоощущение как мужчины и добытчика. Это тебе любой подтвердит), - оправдывался Ивар, и добавил: - If it is fair, the food really does not suffice, in shops all is expensive, the majority does not presume purchase over a vital minimum. The basic livelihood in our corner of the world - fish, and meat of whales is a way out. I will not be mistaken, if I will assume that half of population is fed all year with stocks from a face to a face. So, be not surprised and be not indignant. Disputes with the Danish commission on a craft of whales suffice us. In a word, itself you will see, how the people concern this action (Если честно, пищи действительно не хватает, в магазинах все дорого, большинство не может себе позволить покупки сверх жизненно необходимого минимума. Основное пропитание в наших краях – рыба, и мясо гринд – это выход из положения. Не ошибусь, если предположу, что половина населения кормится весь год запасами от забоя до забоя. Так что, не удивляйся и не возмущайся. Хватит нам споров с датской комиссией по промыслу китов. Словом, сам увидишь, как народ относится к этому мероприятию.)
- This action. You have gone mad (Мероприятию. Вы сошли с ума).
- So at us concern it, and give we will finish it (Так у нас относятся к этому, и давай покончим с этим).
   День выдался солнечный и яркий, несравнимый с сыростью и туманностью весны. Казалось, весь город собрался на побережье в видимой близости от борта «Гремихи». Бабы в белых рубахах и темных домотканых юбках, свободных и прикрывающих ноги, мужики, тоже в верхних светлых одеждах, напоминающих русские косоворотки, и в высоких рыбацких сапогах, детвора, прошмыгивающая между взрослых, - все говорило о праздничном настроении люда, о готовности к общему, по-видимому, ожидаемому с нетерпением и предвкушением, веселью.
- Куда они так вырядились? – спросил позавтракавший и раздобревший Белоусов. Команда переселилась обратно на судно и проводила время в привычном, обыденном ритме дня, расписанным ленивой рукой скучного, засыпающего крючкотворца.
- Смотрите, - вместо ответа выкрикнул Дикарев.
   Из солнечной дымки вдали показалась целая флотилия узконосых лодок с одним человеком в каждой, стоящем впереди и держащим наперевес, как копье, тонкое зубастое древко. Лодки плотным полукольцом окружили что-то невидимое в воде из-за слепящих лучей солнца, и гнали к берегу, туда, где толпились, жужжа, как улей, бабы, дети и забредшие едва ли не по пояс немногочисленные мужчины с блестевшими зловеще под сиянием сверху и отражением этого сияния снизу отточенными клинками. Сергей вспомнил рассказ фарерца, и приготовился к ужасному зрелищу, судорожно сжав рукав равнодушного, неведающего Скворцова, подошедшего от своего серебристого “Bluebird”а к борту, и поглядывающего на происходящее с саркастической ухмылкой безучастного зрителя. Теперь все, высыпавшие на палубу из внутренних помещений, обступили бортик, и наблюдали разыгрывающуюся драму, кто, облокотившись на леера, кто, наступив на край железного ватервейса – водосточного желоба.
   Из воды выглянули то тут, то там остроконечные пики плавников.
- Акулы! – закричал в ужасе кто-то.
- Нет, нет, это не акулы, - также крикнул Дикарев, не узнав свой голос.
- Что же это? – спросил неизвестный.
- Это гринды, - ответил по инерции Сергей, помня ночные кошмары и состоявшийся накануне разговор у фабрики, и не отдавая себе отчета, знает ли кто-нибудь еще, кроме него, что это за зверь?
- Какие гринды? – спросил голос с упорностью мрачного дознавателя.
- Это киты, или их еще называют черные дельфины.
- И что сейчас будет? Почему их так много? Куда их гонят? – не унимался человек. Дикарев услышал женские нотки в звеневшем быстром говоре и, повернувшись, увидел рядом Галю.
- Что сейчас будет, ты спрашиваешь? – сказал он. – Тебе лучше не смотреть, еще лучше уйти.
- Я хочу посмотреть, мне интересно, - настаивала с упрямством ребенка повариха.
- Хорошо, раз ты так этого хочешь, смотри, - Сергей легонько подтолкнул ее ближе к краю.
   Через час все было кончено. Берег, обагренный кровью китов, покрытый слизью кишок из распоротых тел, раскиданных беспорядочно голов, хвостов и других частей от останков млекопитающих, скелетами и шкурами, аккуратно обглоданными, будто наточенными до остроты лезвия челюстями, напоминал поле сражения, закончившегося только что с великими потерями.
   Галя убежала, рыдая в платок, после первого кровопускания, и больше не выходила. Остальные тоже пресытились кровожадной картиной и разбрелись по своим делам, утратив интерес вместе с сочувствием к бедным животным.
- И они еще говорят, что русские – это дикари и медведи, вышедшие из леса, - ворчал Белоусов, задержавшийся дольше всех на палубе. – Большего зверства я не видывал нигде.
      Дикарев разглядел на берегу шустрого рыжеволосого Хёгни, волокущего по земле в обеих руках большие куски китового мяса, затерявшегося в толпе на шоссе, переполненном автомобильным транспортом. Он был измазан кровью, как отъявленный мясник, через плечо висел пастуший кнут. Вслед за ним по земле тянулась красная мокрая полоса, словно ползущая неподражаемым образом – не изгибаясь, прямолинейно – бесконечная по длине змея с кожей из переплетений, в которых Сергей признал с дембельским даром скрученное вафельное полотенце, свиставшее когда-то в казарме размером с футбольное поле. Он был уверен, хотя не видел лица мальчика, что оно расплывалось в гримасе удовольствия. Машины разъезжались во все стороны, увозя, словно награбленное у природы, добро по жилищам.
- Теперь еды хватит надолго, - заключил в раздумье он.
   Сергею не хотелось верить, что среди этих людей, испачканных в крови и нечистотах мертвых животных, могли передвигаться фигуры Петерсенов, тем более маленькой фигурки Хелены. Скорее они могли стоять где-то поодаль, на шоссе в автомобиле, например, или наблюдать картину со склона дальнего утеса. Возможно, из бинокля. Недостаток пищи им, вероятно, не угрожал, и участие в традиционном празднестве могло быть вызвано островной солидарностью с простым народом, сопереживанием его доле, его судьбоносному долгу. Удаленность же от места событий объяснялась бы аристократической брезгливостью и вкупе с ней благовоспитанной чистоплотностью.
   На кровавое пиршество слетелось туча жирных бакланов, коршунами парящих над трупами китов в поисках сочного куска, обезумевших от изобилия пищи, не видавших доселе такой щедрости от людей, кидавших раньше им вонючие объедки со стола в кильватерный след. Никто не торопился убирать побережье от останков, и тонкий запах загустевающей крови, густой дух пропитанных солью вод внутренностей и отложений вперемежку с йодистыми ароматами морской тины, сопровождал до вечерних сумерек, пока отхлынувшими волнами не смыло все в море.
   До отправления в обратный путь оставалось несколько дней, когда на пароход прибыла делегация, во второй раз за все время пребывания на Фарерах. На сей раз, делегация сопровождалась полицейским эскортом из двух машин и трех полисменов при оружии.  Дикарев стал свидетелем заключительной сцены, когда по длинному коридору вели, еще не в наручниках, поникших и испуганных Скворцова и Дворжецкого. Их посадили в полицейские машины, которые умчались в сторону города.
   Капитан с таким же испуганным лицом, как у задержанных, стоял у трапа на причал, не в силах вернуться в каюту, где Йенс-Кристиан Йоханнесен и Роуса Финсен поджидали его, точа за пазухой кинжалы.
- Дикарев, пошли со мной, - позвал Белоусов, галстук у него съехал набок, пиджак был застегнут не на ту пуговицу. – Не могу в одиночку, иначе это сказочник Ганс-Христиан Андерсен из меня ойле-лукойе сделает.
- Что случилось, Сергей Леонидович? - спросил ошеломленный Дикарев, на что капитан только махнул рукой.
   Нет нужды описывать весь диалог, последовавший из встречи с представителями партнерской фирмы, пожалуй, только речь Роусы, девицы с всклокоченными волосами («выпавшей в росу»), которое запомнилось, - как-то связанное с Хеленой Даль, все-таки они были почти ровесницы, - причем воспроизведенное Дикаревым по памяти с возможным приукрашиванием и в живописной редакции, так как многое им было не понято и не подчинилось наскоро состряпанному переводу. 
- If my great-grandfather Nils Rjuberg Finsen the first Danish winner Nobel awards in the field of physiology and the medicine, developed scientific bases of phototherapy was live, it would make to your wards the diagnosis: dark ignorance and madness. Never before in the history of our city, yes that there cities, in the history of Faeroes such scandalous shamelessness and meanness was not shown by people, and visitors. It is a shame to me and to mister Johannesen before all city council, it is a shame before head Nils Jakobsen to whom hard elections in lagting and with which this vile history compromises from head to foot are coming, after all he sympathised with you, the mister the captain, and took the most active part in conclusion of the contract on repair of your trawler … (Если бы был жив мой прадед Нильс Рюберг Финсен, первый датский лауреат Нобелевский премии в области физиологии и медицины, разработавший научные основы светолечения, он поставил бы вашим подопечным диагноз: темное невежество и безумие. Никогда еще в истории нашего города, да что там города, в истории Фарерских островов не выказывалось людьми, причем гостями, такое вопиющее бесстыдство и низость. Мне и господину Йоханнесену стыдно перед всем городским советом, стыдно перед старостой Нильсом Якобсеном, которому предстоят нелегкие выборы в лагтинг (местное законодательное собрание), и которого эта мерзкая история компрометирует с головы до ног, ведь он симпатизировал вам, господин капитан, и принимал самое активное участие в заключение контракта на ремонт вашего траулера…)
- «Подумать только, ведь она коренная жительница островов с холодной кровью викингов в сосудах, откуда же столько экспрессии и желчи?» – подумал тогда Дикарев в перерыве между переводом. – «Ее горячность и увлеченность карательной темой не сочеталась с аристократической (или, может быть, артистической) скромностью девушки из северной страны. Такие словечки, слетевшие с ее уст, я вложил бы скорее в уста итальянца из Монфальконе, или грубого немца из постсоветского Ростока, или импульсивного, нюхнувшего из обёртки белый порошок, голландца из Ротердамского автомобильного сервиса («Отдам машину за пять сотен»), или ошалевшего от вида купюр баксов подростка из воюющей банды в портовых трущобах Монтевидео. But me all the same that does not suffice, something does not get. (Но мне все равно, чего-то не хватает, чего-то не достает)», - вдруг вспомнил он слова Хелены.
   На поверхность всплыло все, что доселе являлось слухами и намеками: кражи из магазинчиков города; из продуктовых - шоколадные батончики, сникерсы, марсы, печенья, мармелад и видеокассеты; из склада и слесарной мастерской на вершине утеса - инструменты, тали, наборы сверл, отвертки, дрели, канистры с маслами, бензином, растворителями, а также из заводского офиса - компьютерная техника, видеоаппаратура, кинокамеры, - все это оседало лежалым грузом в каютах Скворцова и Дворжецкого. Шоколадки, печенья и инструмент – еще, куда не шло, но зачем остальной хлам им был нужен, этого Дикарев понять не мог?
   Белоусов, в который раз укатил с Йоханнесеном и Роусой Финсен куда-то и вернулся с белыми, как мел, арестантами через сутки. В паспортах молниеносно осужденных и приговоренных, по островным меркам очень даже лихо, стояли штампы запрета на въезд в страны северного альянса, включая Норвегию, Швецию, Финляндию, не только Данию и Фареры. Лишение Шенгенской визы на пять лет (для въезда на Фарерские острова гражданам России требуется шенгенская виза с особой отметкой «действительна для Фарер», выдаваемая консульским отделом посольства Дании) – вот и все наказание со стороны дружественно настроенного государства.
   Конечно, в отделе кадров Скворцова и Дворжецкого ждало увольнение, но такое формальное отношение к поступку, в отечественных условиях грозящему уголовным преследованием и тюрьмой с реальным сроком, походило на выдачу индульгенции. Если же глубже покопаться в причинах такого недоразумения и вельможной милости, на свет божий можно было бы без труда вымести мусор, оставленный делишками руководителей всевозможных рангов и полномочий с обеих сторон океана.
   «Гремиха», погремев напоследок во взбудораженном молвой городке острова, приближалась к родным берегам, к суровому и заснеженному Мурманску, ни у кого не было ни малейшего желания утолять воспитательный зуд.
   В Мурманске купленные машины поставили посреди картонных коробов с треской, стукавшихся друг о дружку мороженой начинкой при падении на поддоны. Загрузив халявной рыбой и консервами багажники, вывели транспорт через проходную к автостоянке – несколько хитрых ходов, чуть-чуть зеленных денег и вопрос был решен положительно: охрана из замерзших сердитых мужиков ценила благодарных и благородных воров.
   Три дня Дикарев искал перегонщика и сменщика для сна (в одном лице) для дороги в Москву. День ушел на таможенное оформление, еще день на перебортировку колес, регулировку фар и световых сигналов, заправку канистр бензином, маслом двигатель, покупку незамерзайки и прочие автомобильные премудрости.
   Седеющий мужик в телогрейке с фляжкой спирта и сумкой-авоськой с едой на два дня согласился с тарифом в сто баксов. Покрутившись вокруг въездных ворот на территорию портового терминала, он погазовал и повернул руль, выкатив на обледенелую дорогу. Ехали восемьдесят-сто километров в час.
- Больше нельзя, - сказал опытный водила. – Скользко, а у тебя резина летняя. Здесь с шипами нужно, а по-хорошему в лесу даже цепи сгодятся. Но ничего, и так доедем. К вечеру, остановимся на ночлег, а поутру в город въедем. Куда спешить! Печка тут, что надо, греет, как зверь.
   На холме, в вековом сосновом бору, где деревья, кажется, подпирали само небо своими колючими вершинами, а сугробы по краям дороги достигали человеческого роста, прикрывая от взора черную чащу, в которой, все равно, ни зги не видно, автомобиль лязгнул, как волк зубами, и противный металлический звук принес в салон с холодом ночного мрака напряженную тревожность и страх неизвестности. Открыв окно, мужик послушал, что там скрежещет.
- Дрянь дело, похоже, шруц клинит, - сказал он, - подшипник крутит, но если полетит… встанем.
- Надо ехать, - холодея, произнес Сергей.
- Ясное дело, остается только вперед, - кивнул мужик, - поеду тише, придется вести аккуратнее.
   Со скоростью сорок километров в час они плелись еще пять часов, пока вокруг темнело, на небе высыпали гроздьями яркие, полярные звезды. Трасса освещалась теперь только ими, но они были настолько ярки, что дорога, белая и сверкающая под лучами фар, видна была на многие километры вперед и назад. Прямая и безлюдная, - уже несколько часов не попадались ни встречные, ни попутные машины, - уминаемая шинами колес и похрустывающая под ними, она то устремлялась ввысь, то падала круто вниз, срываясь в обрыв меж двух горбов по траектории разделительной полосы, теперь уже символической, невидимой под слоем укатанного снега.
   Левое переднее колесо, откуда раздался скрип, крутило с вялой решительностью, но шофер не торопился, переглядываясь изредка с Дикаревым. В салоне висели настороженность и притупленный пусть медленным, но уверенным продвижением к цели, испуг. Никто не говорил, но одна общая фраза замерзла на языках обоих попутчиков:
- Не хотелось бы оказаться ночью посреди лесной дороги в отказавшей двигаться машине.
   К полуночи они добрались ни шатко, ни валко до привала междугородних фур. Встав у крайней, они проглотили по стограммовому стаканчику чистого спирта, пожевали бутерброды с копченой колбасой, укрылись, кстати, запасенными корабельными одеялами, выключили зажигание и заснули.
   Утро разбудило их, обещая солнечный и морозный день. На душе было весело, и немного муторно от сухости в горле из-за выпитого ночью спирта, от ощущения прикосновений грязного, холодного белья к немытому телу, от ожидания конца мытарствам. Тихо оттаивающие стекла, покрытые за ночь узорами из слоеных наростов льда в форме гусиных перьев, показали пустое пристанище – все разъехались засветло, оставив их в одиночестве.
   Мужик пригубил стаканчик и предложил:
- Будешь еще?
   Сергей мотнул головой, отказываясь.
   Тронулись с места, как и прежде осторожничая, переключившись на третью, безопасную передачу. Дорога в светлое время суток сверкала под солнцем, хрустела все громче и веселее. Стали появляться признаки жилья и проносящиеся мимо них - черепахи на колесах - здоровые автомобили. К полудню въехали в какую-то деревню, когда японская машина, не согласная, видимо, с представшим перед ней непривычным ландшафтом среднерусской возвышенности, показала норов, заклинив левую ногу.
   Сергей пересел за руль, и, меняя ход взад-вперед, попытался вывести автомобиль из ступора. На какой-то миг ему это удалось, но удачная попытка оказалась не вечной и через несколько метров, он опять встал.
- Всё, приехали, - просто сказал мужик. Его слова, как приговор ударили Сергея наотмашь.
- Вот, и покатались, - с обреченным видом сказал он.
   “Mazdу-323” кое-как докатили до ворот невзрачного сельского дома. Хозяин и хозяйка согласились приютить подраненную лань, тем более что в награду их премировали рыбными консервами, количество которых гарантировало безбедное существование на год.
- «От забоя до забоя», - вспомнил слова Ивара Дикарев.
   На полустанке они купили железнодорожные билеты в разные стороны: ему – в Москву, мужику – обратно, в Мурманск. Дикарев расплатился с перегонщиком в душном вагоне, завернулся на полке в казенное шерстяное одеяло и тотчас уснул до самой Москвы…


 



















ЧАСТЬ 2. Переплетение лет. Анжела.

            
«…ты приехал домой, потому что не знал другого  места, куда бы ты мог еще приехать…
В истоке любой справедливой логики лежит что-то иррациональное. Вера».
 С.Кинг «Противостояние».
 «На какой-то момент его представление о мире вывернулось наизнанку, как карман…
…теперь он вроде бы живет одновременно в прошлом, настоящем и будущем. Именно так мы путешествуем… Основа каждого путешествия – память».
 С.Кинг «Ловец снов».


13. Казуистика

   Дикарев спал глубоким сном. Ему снилось: «Московские тротуары в слякоти и грязевой кашице скрылись в ночи, погрузившись в темное царство на одно мгновение, словно переправляющийся вброд через мутный поток времени странник ступил нечаянно в речной омут Стикса, будто выключили и тотчас снова включили свет, озарив сиянием жилище – благодарный приют, венец бесконечных скитаний и страданий. Причем выключили свет, сотканный из многообразия цветовых решений, из блесток и переливов, а включили унылое черно-белое кино».
   Он опять проснулся в детстве, в комнате, где провел много дней, разыгрывая баталии, катаясь вокруг дубового стола на трехколесном велосипеде, и где появились из ниоткуда, из иного пространства, параллельного благодаря чудесным изощрениям четвертого измерения, видения родителей: два бестелесных силуэта: женщина и мужчина.
- Я утоплю его, как паршивого щенка, - сказал отец, багровея.
- Он такой неугомонный, что не вытерпит там и минуты, - ответила мать. - Выскочит, сколько не топи, как пробка.
- Я сам тебя утоплю, - отозвался из мрака Сережа.
- Хочешь, я с ним посижу там сколько нужно, - сказала мать, – и подержу его за воротник.
- Но ты же не умеешь… - хотел сказать Сережа и осекся: лицо и вся фигура матери исказились, поплыли, очертания размылись, - ты не умеешь…  ты боишься глубины, - сказал он, прежде чем видение растаяло, словно дымка.
  … Январь 1995 года. Москва встретила своего блудного сына, как мать, привыкшая к расставаниям и частым отлучкам оперившегося дитя. В тот год, и этот год теперь можно смело назвать: шел 1995-й, в зимнем городе было тихо и студено. Слабая метель несла по улицам легкую поземку, сметая ее с холмов в центре на Маросейке, и несся белый невесомый порошок вниз на площадь у Кремля и к набережной. Как бы прибирая территорию к приезду долгожданного гостя, а вернее - качественнее с описательной точки зрения, - к возвращению в отчий кров заплутавшего в трех соснах, потерявшего голову от магии приключений, уставшего от скитаний хозяина.
   На Балаклавском и Севастопольском проспектах, разделяющих Черемушки от Чертаново, снег лежал необеспокоенный ветрами, хранимый сенью густого Битцевского парка, также утопающего в сугробах, одетого в снежные покровы, с шапками на ветвях елей и дубов. Сергей выходил из дома и, прогуливаясь до станции метро на площади Калужской Заставы, с любовью вдыхал тяжелый морозный дух хвои, забивающий любую инородную примесь в споре за пальму первенства, будь то редкие выхлопы регулярных рейсовых автобусов, жалкие попытки сигаретной пелены, или невидимый эфир из мрачных мусорных баков, - все, что тотчас растворялось в кристальной чистоте ауры столичной периферии.
   По этому воздуху он соскучился в долгих странствиях (он любил его, как любил молочный коктейль, подаваемый в пластмассовом одноразовом стаканчике в людном месте – магазине на пересечении Бульвара и Кировской улицы), по нему и по лесному безмолвию окружающего заповедника. С неделю, наверное, он гулял по аллеям, высматривая в ветвистых и хвойных зарослях скачущих белок, посеревших на зиму, сменивших окрас шубки. Прислушивался к стуку дятлов, к пересвисту синиц, к монотонной долбежке у конноспортивной базы далекой и невидимой молотилки, забивающей сваи в мерзлый грунт.
      Мама постарела, поседела. На кухне в своем любимом цветастом халате, погрузневшая и потерявшая в росте несколько заметных сантиметров, она выглядела хлопотливой бабулей. Ее ежедневным занятием стало чтение книжек из домашней библиотеки, которая собиралась годами, начав свое путешествие с макулатурных талонов, модного поветрия конца семидесятых, когда просиживание порток на библиотечных скамьях сменила мания накопительства.
   Пристроившись на диване в компании набивных подушек, в теплых шерстяных носках, связанных для Сергея, под светом бра, разбрызгивающем густой темно-коньячный, марочный оттенок по обоям и коврам – игра света, особенность отражения от поверхностей маренного одежного шкафа и поблескивающей «стенки», - она часами сидела, не шелохнувшись, пока с клевавшего носа не падали роговые очки.
- Проснись, - кричал Сергей, - нас обокрали.
   Мама вскакивала, роняя на пол книгу, подушки, тапочек.
- Что? Где? - говорила она, шаря по сторонам дивана, затем опускалась на колени и неторопливо, как собирают в лукошко землянику или опята, начинала собирать разлетевшиеся принадлежности интеллектуального времяпрепровождения.
- Когда? - сказал Сергей. - Мама, зрение себе испортишь. Немедленно включи общий свет, а лучше отправляйся спать. Уже поздно.
- Сынок, ты пришел? – спрашивала Валентина Сергеевна, убирая в чехол очки и щелкая им при закрытии.
   Сергей продолжал:
- На улице замечательно. Тебе следует гулять. Было бы… полезно. Я на пенсии гулял бы и гулял.
- Мерзну я, - покачала головой старая женщина. – И скользко: в прошлом году ногу сломала. Лишний раз перестраховаться не помешает. Кое-как до магазина доберусь, и обратно.
- Летом дома сидишь?
- Выхожу ненадолго, есть у меня подружка из соседнего подъезда. У нас своя компания. Я на лавке не сижу, я до парка прогуляюсь и обратно.
   Сергей представил ее в лесу, скорчившуюся под нависшим пологом из буйно разросшейся листвы. Она делает несколько робких шагов вглубь чащи по асфальтированной тропинке, которая из осветленной превращается в тенистую, даже черную по мере удаления. Тропа тянется среди деревьев по горкам и оврагам, петляя и выпрямляясь на отрезке для велопробежек. Первая встречная скамейка, первое дуновение ветерка и… прощай природа.
   …Откуда этот голос, такой звонкий и такой требовательный, грозящий?
- Сережа, немедленно домой, ты меня слышишь, я тебе говорю, иди домой. Хватит гулять. Пора домой, уже пора.
   Сережа оглядывается и видит в окне второго этажа маму, высунувшуюся на половину, в цветастом халате, на котором – он знает – под мышкой порван шов. Когда она поднимает руку снять что-нибудь с бельевой веревки или погладить его непослушные кудри, оголяется участок нежной розовой кожи с едва заметным потемнением из черных жестких волосков.
 - Ты почему меня не слушаешь? – возмущается Валентина Сергеевна, скручивая не в чем неповинный полотенец в бараний рог. – Я как учила: если зову, сразу домой.
- Ты сказала: еще пять минуток, и домой, - Сережа грязной голой ногой, поцарапанной и слабо кровоточащей, разорванным на пряжке сандалем ковыряет деревянную планку перешейка между коридором и комнатой: страх удерживает его от шага через порог.
- Пять минуток, а не час, - вскипает снова Валентина Сергеевна, - битый час. Ты разницу понимаешь между минуткой и часом?
- Понимаю, - шмыгает носом Сережа, - минута – это досчитать до шестидесяти, а час… это…
- Это – бесконечно много, это непростительно много, непостижимо, возмутительно… - и заканчивает, - раз не понимаешь, что можно, а что нельзя, будешь наказан.
   Сережа задумывается, пока мама моет ему руки, лицо, шею, ноги; все время молчит, даже когда смывается кровь вперемежку с грязью.
- Как же так, - наконец спрашивает он. – Минутка – это можно, а час – нельзя. Почему? В чем час провинился?
   Валентина Сергеевна ничего не отвечает. Она не замечает вещей, на ее взгляд, ничтожных, пустяшных, безразличных. Опыт обращения с крохотными дьяволятами в ясельной группе детсада (вращения ими) вручили ей такое право. Она признала за собой право игнорировать вопросительный взгляд, так как, не обладая педагогическим дипломом, руководствовалась чувствами, наитием и раскрывшимся нежданно-негаданно даром воспитателя. 
- Мама, - вопрошает снова Сережа, - ну, мама, мамочка…
- Что тебе, наконец?
- Мама, помнишь, ты сидела на лавочке с тетей Майей и бабой Клашей…
- Да, что с того?
- Баба Клаша просила: посиди еще.
- И что? К чему ты клонишь, не пойму никак?
- Мама, ведь ты сама сказала: с час сижу…
- Сказала, что из этого?
- А тетя Мая, что сказала?
- Не помню.
- Она сказала: «Твой» бродит где-то, а где не знаешь». Так что считай свободная, сиди себе на здоровье, час – это не время, просидеть час тебе можно, потому что все равно никто не спросит, потому что не мужняя жена. Получается: тебе час можно, а мне час нельзя?
   Мама нахмурилась.
- Слушай больше бабьи разговоры, - ответила она. – Нечего тебе вникать во взрослые проблемы. Вырастешь, сам все поймешь.
   …Грязный коричневый вязаный свитер прикрывал горло. Простуженно сипя, он подувал на кипяток, в котором плавал заварочный жом. Сережа сидел, подогнув коленку под себя, на краю кровати, и смотрел блестящими глазами на пьющего обжигающий чай отца.
- Папа, почему вы с мамой больше не муж и жена?
- Кто тебе сказал? – спросил Ефим Семенович.
- Баба Клаша во дворе. Думала, не слышу, а я все слышал – спрятался за скамейку и все услышал. Она еще сказала, что ты – пьяница, а мама – дура, потому что терпит.
- Не слушай их. Бабы только врут. Все беды от них.
- Как от них? – не понял Сережа. – Они колдуньи? Кличут беду?
- Поговорка такая.
- Та-а-кая… - нараспев произнес Сережа.
- Ты не думай об этом, - встряхнул чубастой головой отец.
   Сережа встал и пересел на стул.
- Я не могу не думать, - сказал он. – Почему ты в парикмахерской не показываешь ветеранское удостоверение?
- Откуда ты знаешь такие слова? – удивился Ефим Семенович. - Опять баба Клуша?
- У тебя есть ветеранское удостоверение? - не замечает вопрос Сережа, доказывая, что он сын своей матери. - Медали тоже?
   Отец глотнул из кружки, помолчал.
- Зачем? Руки, ноги есть, здоровьем бог не обделил, не инвалид.
- Ну, было бы здорово, - мечтательно вскинул глаза вверх Сережа, - ты входишь, все встают и уступают место. Я говорю: «Это мой папа, он воевал с фашистами, его наградили орденом и медалью, он герой, поэтому вы его пропустите вперед и меня вместе с ним, потому что я сын, а зовут меня Сережа Дикарев».
- Здорово, говоришь. Не знаю, неудобно как-то. И не орденом, а медалью только.
- Пап, а почему ты о войне не рассказываешь?
- Чего про нее рассказывать? - поморщился отец. – Ну, ее к лешему.
- Мама, говорит, только бы не было войны…
- Правильно говорит.
- А почему вы так долго не женились после войны, что вы все это время делали?
- Что-то ты, брат, разговорчив стал не по годам. Давай, брысь отсюда. Иди к мамке.
- Пап, - взмолился Сережа, - а вы с мамой помиритесь, как раньше.
- Как раньше, - отец еще раз поморщился, - нет, Сережа, как раньше не будет. Вырастешь, сам все поймешь.
   …Открыв выдвижной ящик письменного стола, Сергей достал оттуда перетянутые оранжевой резинкой купюры долларов и пересчитал. Ровно две тысячи. Все, что осталось от былых времен, от пяти лет мыканий («мурлыканий») по свету и безотрадной участи пилигрима. Игра не стоила свеч, во всяком случае, такого пшика. Тщеславие удовлетворено, в карманах пусто: что имеется, утечет без сомнения в считанные дни, «как песок сквозь пальцев».
   Отчаяние охватило его: не спикировать бы в тартарары из своего шаткого равновесия. Тридцать лет за бортом, симпатичная мордашка, которая мужчине без надобности (неликвид), скромное количество баксов на черный день (как скромное обаяние буржуазии), который, кажется, настал; кулаки, знавшие лучшие времена, как и обрубки (культяпки) знаний, нацепленные в школьные годы, в технаре, заржавевшие за энный срок, - достояние, пущенное на биржу жизни. Приплюсовать сюда квартиру, отсутствие обузы из жены и детей. Правда, последнее обстоятельство играет роль сомнительную: как положительную, так и отрицательную. Степенность мужа и отца, привязанности, как надежное лассо, боязни, как фобии, =/= (знак неравенства) нависшему, то бишь «висельному», бремени.
    Он решил порвать с морской эпопеей, разочарованный тщетностью потуг в надежде найти свою путеводную звезду, свой удел, в результате оставшись не у дел. Бесперспективность похождений молодости кристаллизовалась так явственно и настойчиво вместе с удалением от истоков, что не заметить ее было просто… стыдно.
   Вопросы типа «Зачем ты здесь?», «Почему это делаешь?» стали наваждением. Мама, вздыхающая за стенкой, - очередная капелька из судьбоносной капельницы на подсохшую ранку.
- Тут не о чем говорить, вопрос решен, - успокаивал он ее, садясь у изголовья ложи в одном углу комнаты, тогда как в другом громоздился доисторический телевизор «Рубин», тихими вечерами даривший рубиновые всполохи на выпуклом экране (не путать с впуклым содержимым кинескопа). Странное, колабристическое сочетание миров: читальня и кинозал, где царство книг соседствует с ток-шоу и сериалами.
- Тебе надо подумать о себе, - говорила она назидательным тоном, будто он думал о ком-то еще кроме себя. - О семье, о детях. Надо жениться и обзавестись семьей, как все.
- Боже, я не хочу быть, как все, - бесился Сергей от злобы на недомыслие матери. - Какая семья, какие дети? Чьи слова: зачем плодить нищету? Забыла, я тебе напомню, - грозил он, слыша дробь барабанных перепонок, выстукивающих мерзкий упрек, возможно, разосланный почтовыми голубями во все концы Москвы: «Как монах: ни девушки, ни намека».
- Хорошо, что парень у вас, Валентина Сергеевна, - поддакивала бабка Глаша с лавочки в Битцевском парке. - А парень в девках не засидится и в подоле не принесет. 
- Ох, хорошо бы, - вздыхала мать, неизвестно отчего: от того ли, что не засидится, или что в подоле не принесет; замолкала на миг и мрачнела, как туча. - Хоть бы сходил куда. На танцы или…
- В филармонию, - посоветовала бы Марина Семеновна, тетка по отцу, ба-а-льшая любительница культурного досуга (в ином обличии и по ту сторону реальности с удовольствием вальсирующая с фрейлинами и гусарами на великосветском балу).
- Налево, - предложил бы инспектор по кадрам с двусмысленным миганием.
- Девок пруд пруди, - Валентина Сергеевна переходила на оскорбительное наклонение в третьем лице, - а он кочевряжится («восхитительное владение русской разговорной речью!»), дурачка валяет. Не паясничай, говорю, а он рожи корчит – одним словом, дурак, - дефилируя по аллее парка, объясняет она компаньонке.
   Сергей вправду гримасничал, когда его доставала до селезенки все еще хваткая со сморщенной кожей… метафизическая рука, в предыдущей жизни гладкая от молодости и шибко увесистая для реалистического воплощения в явь, прохаживающаяся по его не спелым ягодицам.
- Вот, Клаш… прости, Глаш, - говорила Валентина Сергеевна (что за блажь уточнять, какая разница: откуда знать трансформировавшейся из прошлого в нынешний образ бабке, какие мысли отягчают голову соседке из четвертого подъезда, что именно та ждет от сына), – скажи мне, никак в толк не возьму, в наше время разве мы так жили?
- Да, жили весело, - сказала Блажь, - бывало, сядет Ванька на завалинку, вокруг девки гурьбой – семечки жуют. Заиграет на гармошке, щекотка по спине бежит. Девки песни поют, парни кренделя вытворяют: вприсядку и цыганочку. Девок веселят, завлекают.
- Не уставали всю ночь гулять. Утром, не свет, не заря, в поле, - сказала Валентина Сергеевна. – Крынку молока выпьешь, краюху хлеба укусишь, и бегом. Вечером – опять танцы. Откуда силы брались?
- Молодость, - вздохнула бабка.
   …Еще один ящик содержал рукопись, о которой Сергей забыл, и теперь смотрел на нее, как на обескураживающий факт. Листы, напечатанные на машинке, чередовались с бледными листами, заполненными аккуратными рядами с неровными крысиными словами (таков почерк у торопливого доморощенного Петрарки), одно из которых, короткое и напротив округлое, состоящее из четырех букв, как классическое четверостишие, как парадоксальное знамение, привлекло мигающий в такт пробелам письма сузившийся глаз. Он узнал это слово, эту феерическую комбинацию букв, как знаковое (знакомое) предзнаменование: Дола («Даль!»).
   Дальше шло: «Предисловие» - это заголовок, потом текст:
   «Я сел за письменный стол и мгновенье обдумывал, что собираюсь написать на белых листах, стопкой лежащих под рукой. И вспомнил страну, загадочную, неизведанную. Она рисовалась в воображении зеленными, цветущими полями, густыми зарослями лесов, красочными утренними зорями и вечерними закатами, тоненькими струйками прозрачных ручейков и размашистыми рукавами голубых рек, омывающих песчаные берега островов, остроконечными вершинами скалистых гор, граничащих с живописными просторами равнин. Такой картины кисть художника не касалась, потому что ее рисовала сама природа, полная таинств и всемогущая.
   И все же не природной красотой привлекала меня та страна. Загадки более сложного характера пытался я отгадать, что не удавалось, к сожаленью. Меня интересовали человеческие судьбы, столь же многоликие, как и место действия, место их существования – земля. Человечество за века создало общество с необыкновенно сложным механизмом, замысловатей не придумаешь. Сформированные отношения между людьми обладают гаммой мельчайших оттенков, защищает их могучий панцирь, чтобы не впустить туда даже саму возможность, не то, что посягательство на несанкционированные  неизвестным правообладателем перемены. Внутри уживаются черствость и сердечность, алчность и щедрость, бескорыстие и эгоизм, многочисленные драмы, прямо таки эпидемия драм - результат рысканий обделенных толп в поисках счастья.
   Где оно? Можно ли в этом мире его найти? На этот Шекспировский вопрос с надеждой ищу ответ. Найду или нет, не знаю. Но в своих делах и помыслах надеждой дышу».
   Следом за этим вступлением на усохшей бумаге начиналось повествование, такое же ветхое и заскорузлое, сродни пыльным чуланам и плесени, а также с телесным душком выросшего из памперсов отрока. Были минуты, когда Дикарев вздрагивал от знакомых, пережитых волнений, и узнавал того мальчика, или подростка, созерцателя и подражателя неподражаемым библиотечным творениям, перекочевавшим с этажерки, неповоротливой, как переевший человек, в многоэтажную гнедую «стенку».
   «Часть 1. Глава 1. Вилла д-ра Покинса стояла вблизи деревни Сино, ниже по течению Клея, мелководной речушки, берущей начало у Северных Холмов, где били подземные ключи. В деревне никто не видел доктора в лицо, но знали его воспитанников – четверых мальчиков, которые изредка наведывались сюда играть с деревенскими детьми. С ними всегда была маленькая девочка, которую звали Долой…»
   Дикарев подумал:
   «Я еще не знал Хелену, а этот сопливый подросток, мой юный двойник, уже писал имя, как две капли воды напоминающий горный поток, стекающий по базальту в лоно спящего веками острова, спящего вместе со всеми его жителями, виллами и деревенскими постройками.
   Еще одна здравая мысль: юнец писал о быте помещиков и буржуа в эпоху социндустрии и коллективизма. Откуда эти несвоевременность и адальтизм (adult, не путать с атавизмом, аутизмом, дальтонизмом, сатанизмом, онанизмом… стоп, стоп-сигнал, остановись – согласен, жму на тормоз воображаемого, уже не реального авто… и адюльтером…)?
   Немонохроматический лучистый всплеск, склоненная над письменным столом головка неузнанного поколением гения ясновидения.
   Ничто не появляется, не исчезает само по себе, всему есть причина, любая метаморфоза со временем и личностью в нем должна быть объяснима, если представляет собой загадку, должна быть разгадана с помощью научных определений, либо психическим анализом. Телепатия, перемещение в пространстве, черная и белая магия, как и многое другое в этом роде – это для шоу (прошу в следующую дверь, стучите два раза, мама может не услышать).
   Мальчик, балуясь сочинительством, как средством скоротать, убить время, выдумывая заковыристые штучки-дрючки, копируя неизвестную книжную ауру (Грин? Том Сойер? Изумрудный город в иноземной Стране Оз?), создавал, как прилежный ученик, пунктирную линию сюжета жизни взрослого Дикарева. Это было сродни волшебному предвидению».
   «…В ней скоро признали дочь лесника. Приход мальчиков нарушал тихую жизнь деревушки и доставлял немало хлопот крестьянам, но им все прощали. Иметь такой дом, как у Покинса, могли лишь богачи, связываться же с ними крестьяне боялись.
   Мальчики уходили в тот же день с закатом солнца. Иногда за ними приходил человек в белом фартуке и упрашивал вернуться домой. Он рассказывал, как сердится старый Том, как ругается и грозит, но мальчики лишь весело смеялись. Когда же человек в фартуке - садовник, догадались крестьяне, - произносил имя «Покинс», они быстро собирались и уходили.
   Раз в неделю на телеге, запряженной сильным мерином, в деревню приезжал старый Том за покупками. Он прослыл добрым малым, потому что честно и щедро расплачивался за продукты, закупаемые в большом количестве. Его пытали расспросами о господине, о вилле и ее обитателях. Но Том предпочитал отмалчиваться, на все вопросы отвечал немногословными репликами: «Не понимаю вашего интереса?», «Хозяин – очень строгий господин, не терпит пустой болтовни».  По количеству погруженной провизии любопытные подсчитали приблизительное число жильцов, выходило не более десяти человек, точно сказать не могли. Подходить и проверять счет крестьяне боялись – это могло вызвать недовольство помещика. Наблюдать издалека представлялось невозможным: двухэтажный кирпичный дом прятался за высокими Западными Холмами…»
   Высокие Западные Холмы – что это? Разве не явный намек на мерцающий, словно маяк, скальный остров, или намек на «Трех братьев», братьев-камчадалов, братьев-камчадальцев: три скалистых пальца, торчащих из воды, будто утопленник не полностью высунул ладонь, скроенную таким образом, чтобы встречать морских гостей, заходящих в гавань, удвоенной викторией («V и V») или английской версией победы («W»).
   Три пальца, как шустрые пяльцы, ткут ткань времен, выглядывая вдаль, которая уже растаяла в дымке океана.
- Что это за бред? – за спиной, заглядывая через плечо удлинившейся, как у жирафа, шеей, стояла Валентина Сергеевна, любопытная бабуля (мамуля).
   Сергей вздрогнул.
- Ты давно здесь стоишь? – спросил он.
- Достаточно давно, чтобы прочесть эту писанину. Ты что, переписываешь книжки на бумагу? Это кто: Диккенс, Конан Дойль, Жюль-Верн, или, постой угадаю, Алексей Толстой? Хотя нет, иностранные имена, вилла, нет, скорее не русский писатель. Так кто?   
- Мама, тебе не все равно! Негоже подсматривать, - с раздражением ответил Сергей. - Если не сказать иначе: не гаже!
- Что из этого, - повела плечами Валентина Сергеевна, - вместо того, чтобы… занимаешься ерундой, пустяками. Вот скажи лучше мне: что собираешься делать дальше?..
   Посчитав имеющуюся наличность и поразмышляв, Дикарев купил несколько дешевых газет, размещающих объявления о работе, и принялся звонить по телефонным номерам, которые, как ему казалось, принадлежали респектабельным работодателям.
   За исключением недоступных для него специальностей банкиров, юристов, бухгалтеров и тысячи других в придачу, не удостоенных вниманием в юности, любой род деятельности мог гарантировать ему успех на новом пристанище.
   Ему оставалось только акцентировать внимание на пестрых заманчивых призывах о наборе неквалифицированных специалистов без подготовки с нашпигованных однообразными плакатными изречениями страниц: «Приглашаются агенты для распространения…таких-то и таких-то товаров, или таких-то и таких-то услуг… в надежную, хорошо зарекомендовавшую себя на рынке таких-то и таких-то товаров или услуг… фирму с достойной или высокой оплатой… или вознаграждением (хотелось бы прочесть: сколько конкретно)». 
   Наконец, он выбрал в невесты иллюстрированную заметку («в платье из люстрина») о канадской кампании, ищущей загадочных дистрибьюторов (distributors), то есть по-русски сбытчиков («субчиков»).
   Чего сбывать и кому, Дикарев не догадывался, но упоминание о Канаде повеяло на него ностальгическим бризом, и опьянило, одурманило на время принятия решения. Он опять попался в ловко расставленную сеть акул-торгашей. Как неделей раньше, клюнув на объявление об обучении на менеджеров по продажам.
   Он отправился на собеседование к руководителю обучающих курсов с надеждой на понимание и соучастие в судьбе. Трепет и открытая демонстрация готовности к любым лишениям и испытаниям с его стороны должны были подтвердить страстный порыв к плодотворному сотрудничеству с наставницей - женщиной в малиновой двойке: классический, строгого покроя дамский пиджак и юбка с разрезом сзади.
   Всё, включая фойе старого здания дома культуры, где состоялся прием и презентация нарядов (Дикарев также облачился в костюм), говорило о солидном отношении к абитуриентам. Ему задали несколько шокировавших вопросов о предпочтениях, среди которых запомнилось одно, экстравагантное и поэтизированное: «Кто ему больше импонирует: лань, павлин или волк?» Конечно, по наивности и склонности к манерному изяществу он записал в анкете, подчеркнув первую строчку.
   Довольный ответом, он прождал положенные этикетом полчаса на диванчике, листая глянцевый журнал с картинками, и вызванный для оглашения вердикта услышал то, что готовился услышать: его приняли в коллектив.
   Следующие пять минуток он провел в канцелярии школы, оплачивая предстоящий курс обучения сроком на десять дней, и получив корешок от платежного талона, безрассудно покинул порог гостеприимного дома с пожеланием встречи на следующей неделе на первом занятии.
   В назначенный день и час (вот когда ему вспомнились его же слова, что час – это не время) дама не появилась у дверей культурного дома.
   Так как время было позднее – занятие должно было начаться ровно в 19.00, а прошло два часа,  – десять успевших замерзнуть претендентов на звание менеджера года, ровно по количеству оплаченных дней, уже громко возмущающихся к этому моменту, принялись брать штурмом двустворчатые парадные врата в рай, поманивший и закрывшийся перед самым носом.
   На шум вышел старик - то ли комендант, то ли охранник - со связкой ключей и пригвоздил всех одной фразой: «Такого арендатора у них нет. Дама снимает фойе раз в неделю на полдня. А школа менеджеров перестала существовать еще месяц назад, не уплатив по счетам аренды».
- Жуть, что творится, - возмутилась толстая женщина в полушубке.
- Что нам делать? – спросил мужчина из толпы.
   Молодая парочка, возможно супруги, держа друг друга под ручки («Чтобы не упасть в обморок», решил Сергей), предложили осторожно:
- Может быть, милицию?
- А что сделает милиция? Попробуй, докажи, что это мошенники. Бумажка есть, да толку от нее.
   Это высказалась девушка в заиндевевших очках, в норковой шубе и длинном белоснежном шарфе, свисавшем спереди до пояса. Ее окутывало облако испарений от прерывистого дыхания десятка ртов; темные клубки сигаретного дыма скользили по суровым лицам обманутых вкладчиков.
- Я догадывалась, я знала, что ерунда какая-то, - добавила она, за туманящимся стеклом глаза ее увлажнились. – Но разве можно врать до такой степени?! Мне не денег жалко, а человеческие отношения. До чего мы дошли, как звери стали друг другу.
- Вот, вот, - вступил мужчина. Кроме него, юного супруга и Сергея, остальные претенденты на счастье были женщинами, - вспомните анкету. Что там спрашивали: «Кто человек человеку?»
- «Человек человеку друг и брат», - ответила молодая девушка.
- «Человек человеку – бревно», - добавил молодой человек.
- «Человек человеку – волк», не брат и никто, - поправил мужчина. – Уверен, все написали неправильно.
- И все прошли в следующий этап, - ухмыльнулся Дикарев. – Мне лично денег жалко.
- И мне, - присоединился мужчина.
- Откройте, дверь, - постучала опять по дереву толстая женщина, и обратилась к коменданту, как к палочке-выручалочке. – Вы можете нам дать адрес этой особы, как ее там… Дубровской Екатерины Аркадьевны. Это единственный выход из ситуации – пойти и поговорить с ней откровенно. Не может быть, чтобы у вас не оказался записанным ее домашний адрес и телефон: все арендаторы обязаны оставлять такую информацию. Ведь вы заключали с ней письменный договор. Что нет? - глаза ее полезли на лоб. - Мне сейчас плохо станет.
- Позвоните директору, - нашелся мужчина, - уверен, он знает.
- Да, конечно, слава богу, директор должен знать, - почти закричала толстушка, отталкивая старика и устремляясь в направлении телефона.
   Вскоре все уже толкались у бронированных дверей забаррикадированной квартиры аферистки. Сергею показалось, что толпа их поредела, но считать и убеждаться в этом не было охоты и… настроения. Сколько бы их не осталось, денег ему действительно было жалко.
- Я вам говорю: деньги верну, - доносилось из закрытых дверей. – Открыть не могу, ключи у мужа, он на работе, когда вернется, не знаю…
- Она врет, - сказала девушка-очкарик, оправляя мех под шарфом, - ей верить нельзя.
- Я не вру, я все верну завтра…
- Завтра! – прокричала потеющая под весом одежды толстушка. – Слышали? У нее нет денег. У вас что: нет денег? Вы их потратили? Отвечайте немедленно, испорченная женщина.
- Да, у меня нет сейчас денег…
- Куда вы их потратили?
- У меня больной ребенок, инвалид. Я не могу ему купить элементарные лекарства, необходимые для лечения. Что вы хотите, я не имею возможности купить себе что-нибудь, даже поесть. В холодильнике пусто, не могу купить даже хлеба и колбасы.
- Мы выломаем дверь, - пригрозил мужчина.
- Вы с ума сошли, - остановил Сергей.
- Что же делать? – видимо это был любимый вопрос неуверенного москвича.
- Пускай ломает, - вмешалась еще одна участница, до сих пор немая, и вот, пробудившаяся, а может быть, терпение лопнуло? - Или участкового вызовем, - прибавила она громко для устрашения осаждённой крепости. Это все, на что она сподобилась.
- Если дверь сломаете – ответите, - угроза вызвала смех, гомерический смех безысходности. - А участкового я сейчас сама вызову.
   На время в квартире все смолкло – учительница жизни отлучилась либо по нужде, либо на перекур. Покурили и на лестничной площадке, побросав окурки в стеклянную банку у перил.
- Екатерина Аркадьевна, как вам не стыдно, - начала после перерыва юная особа, убравшая руку от кавалера. – Если вы думаете, что мы уйдем отсюда, то ошибаетесь. У многих переданные вам деньги были, если не последними, то, во всяком случае, не лишними. Может быть, они были вырваны из семейного бюджета, и без них придется отказывать себе. У нас тоже есть дети, больные родители. Почему же нас вы заставляете страдать из-за ваших проблем?
- Да, вы ошибаетесь, если думаете, что мы уйдем, - заступился муж.
   Раздался щёлк замка, и дверь отворилась.
- Нате, смотрите, смотрите, - в домашнем халате, с распущенными волосами Дубровскую было не узнать. - Проходите, посмотрите в холодильник, видите: пусто. Вон там ребенок. Миша, выгляни сюда. Я не могу сходить из-за вас в аптеку за таблетками. Как вы мне надоели все!
   Все топтались на пороге. Металлическая дверь перестала быть преградой на пути, и теперь азарт справедливого возмущения сменился смущением от выпяченного напоказ домашнего белья.
   В квартире было не убрано, затхлый воздух непроветренного помещения и пыльных ковров распространялся по всем комнатам и просторной прихожей. На кухне также все было разбросано и запущенно. Приборка в этом доме не производилась. Причина: лень, занятость хозяйки или больной ребенок?
   У раскрытого холодильника старой модели с потертыми эмалевыми боками, с множеством детских магнитиков и наклеек рекламы отелей курортов южного побережья Черного моря, стояла уставшая, задерганная мать и жена – представитель среднего достатка московской семьи.
- Не валите с больной головы на здоровую, - без злобы сказал Дикарев. - Еще скажите, что мы во всем виноваты. В том, что приходится выпрашивать наши собственные деньги, которые вы, - если выкладывать всю правду о вас, - украли… и…- он оглядел обстановку, - по всей видимости, успели потратить. Не так ли?
- Я отдам завтра, ей богу, сегодня нет ни копейки. Приходите, завтра в девять часов вечера, и я отдам.
- Я так понимаю, что сегодня разговор бесполезен, - заключил Сергей (не вязать же ее, в самом деле: кляп в рот, утюг в розетку и музыку погромче).
- Да, а что изменится до завтра – ничего не изменится, - ответила Дубровская. - Адрес мой вы знаете, не убегу же я, наконец?
- А кто вас знает теперь? - пожал плечами Сергей. - От вас можно ожидать чего угодно. - И был прав.
- У меня нет времени, молодой человек, - сказала она, когда он позвонил в дверь на следующий вечер. - И денег пока нет: муж должен был принести, но он не пришел. Мы в разводе, так что полагаться на него приходится с долей вероятности.
   Сергей прошел внутрь, сел на скамейку с дерматиновым верхом у обувного шкафчика и медленно, твердо сказал:
- Я отсюда уйду только со своими деньгами.
- Хорошо, но мне нужно сейчас срочно в аптеку.
- Верните, что взяли, и проваливайте куда хотите.
- Хорошо, пойдемте со мной до аптеки, мне займет деньги аптекарша, она мне должна.
- Одевайтесь.
- Неужели трудно понять, что сейчас нет денег, позже обязательно отдала бы, - говорила Дубровская, натягивая пальто.
- Я все равно от вас не отстану, Екатерина Аркадьевна, - уже в подъезде повторил Сергей.
   Миновав створки входных уличных дверей высотной сталинской постройки, Дубровская вдруг вынула из кармана пальто скомканные в кулаке бумажки и почти бросила их Дикареву:
- На, держи, урод, - крикнула она, и побежала в сторону арки на улицу.
   Дикарев развернул не спеша две стодолларовые ассигнации, проверил, не фальшивые ли?.. и плюнул в спину уносящейся бестии.
- Вот тебе первый урок, менеджер, - произнес он с сарказмом философа.

14. Плавучая база.

Кандейка писаря.

   Кандейка (на флотском лексиконе) – небольшой емкости канистра или ведро, по необходимости наполняемая водой, краской, сыпучими веществами или другим грузом. 
- Равняйсь, смирно, флаг и гюйс спустить!
   Андреевский флаг, белый фон которого перечеркивали две косые голубые полосы, опускался по наклонному в сторону причала флагштоку. Матрос с красно-белой повязкой на рукаве спешно перебирал руками по тонкому фалу, убирая слабину веревки под беснующимся от порывов ветра полотном. Лейтенант Козлик, заступивший вахтенный офицер, держал под козырек. Перетянутый ремнем и кожаной портупеей с кобурой, в которой покоился новенький пистолет Макарова, он свободной рукой прижимал низ шинели, шаловливо задирающийся под звуки гимна, как подол платья неуправляемой Мерлин Монро.
   Две сотни безоружных военных моряков, построенные буквой  «П» и замершие в привычных позах, ждали окончания церемонии, которая каждый вечер предшествовала отбою и ночному отдыху - периоду безотчетной радости. Слабый гул голосов поверх шапок матросов, прерываемый шипением мичманов и окриком офицеров, к концу гимна усиливался и перерастал в галдеж. Ряды и шеренги волновались как зыбучие пески, и после команды: «Вольно! Командирам боевых частей и служб подвести итоги дня» ровный строй из массы людей на корме военного корабля мешался в бесформенное скопление, в грубое месиво. Буква «П» кривилась и теряла осанку – на такой неустойчивый табурет не рискнул бы усесться ни один плотник.
   Лейтенант Козлик, нервный и дерганый, кричал негромким фальцетом, впрочем, не рассчитывая докричаться с первого раза:
- Команда, слушай расписание вахтенной службы на следующий день.
   Со второго раза кто-то обернулся (не сказать, что много слушателей, но достаточно для уверенности лейтенанта).
- Читай живее, Козлик, - попросил голос с правого фланга. - Холодно.
- Встаньте в строй, - отрубил Козлик. – Отставить разговоры. Прошу тишину.
   Толпа заколыхалась, заворчала. Замкнутый в «П», как смутьян в пределы плахи, Козлик испугался.
- Я зачитаю наряд при условии соблюдения тишины, - все-таки настоял он, листая широкие листы формата «А3» дрожащими пальцами.
- Ладно, читай в тишине, вообрази себя в одиночестве и читай.
- Что за безобразие. Почему листы пустые? Где новый наряд?
- Читай, не молчи? – кричали с задних рядов.
- Где писарь? Позвать писаря, - приказал Козлик.
- Кто видел писаря? Его нет в строю.
- Посмотри в кандейке, постучи.
   Два шага от пушки, лежащей на табурете «П», если смотреть на палубу сверху, как на плоскость системы координат x и y, причем вес не одной тонны металла теряет глобальное (глыбальное) значение, дорисовываем воображаемую линию вбок и вниз – ось z – мы уже в трехмерном, объемном пространстве,… и дверь в келью открывается навстречу ночному ветру, озаряя прямоугольный проем тусклой желтизной внутренностей.
- Эй, писарчук, вылазь на волю, - сказал мичман Перегуда, - небось, всю жопу отсидел за день. Глотни свежего воздуха.
   Мичман, по-армейски прапорщик, вещевой и продовольственный баталер, человек крупного телосложения, согнулся в верхней части туловища в несколько тупых геометрических углов, именуемых в русской разнузданной молве тремя погибелями. Я, кажется, даже знал, откуда взялось это премудрое обозначение согбенной позы: вообрази себя в таком малопочтительном поклоне, на язык (не на ум) сразу приходит констатация факта – помрешь трижды, прежде чем разогнешься.
   Он ближе всех стоял к двери, могучий, как кузнец, укутанный в колкую черную шинель 62-64 размера и тридевятого роста. Их было двое в экипаже: он и боцман мичман Вознесенский. Словно сошедшие со страниц детской книжки: два брата – два молодца из ларца, одинаковых с лица. Еще третьего к ним (которого не нашлось больше в экипаже, разве что рядовой Кудрин, новоиспеченный матрос боцманской команды) и на тебе - ожившая скульптурная группа «Три брата у входа в Авачинскую губу».
   Я пытался стойко, как учил устав, преодолеть трудности, борясь с сопротивляющейся моим клацаньям клавиатурой. Я дошел до нижней части титульного листа реферата, посвященному очередной помпезной дате, хотя до февраля времени было завались.
- Обязательно напечатай сегодня до отбоя, - сказал замполит. – Вечером приду, проверю. Это важнее других бумаг. Остальное подождет.
   Каждая его бумага являлась архиважной и неотложной. Его рукописи, исписанные судорожной и вдохновенной пропагандистской прозой в тиши каюты, горели адским пламенем и жгли руки.
- Как еще не готово!? – изумлялся он всякий раз, когда входил в кандейку, и весь его вид выражал крайнюю степень непонимания, как все эти записи, лежащие на столе с угла, не воспламенились, не сгорели, воскреснув в печатном тексте, в выбрасываемых листах из стрекочущей машинки.
- Что случилось? – спросил я, вернувшись из абстракции букв и слов, букв и предложений, знаков препинания и грамматических ошибок, от манипуляций с тугими клавишами и холодной сталью изогнутой по сабельному шаблону гашетки. От нажима на нее вся написанная мною галиматья вместе с остовом тяжелого барабана устремлялась куда-то в сторону, влево, как будто мои неумелые действия довели до этого громыхающего бегства.
- … что случилось, - передразнил Вознесенский, присоединившийся к «брату». – Горим, не видишь. Где наряд на завтра?
- Какой наряд?
- Здрастье, приехали. Тебя что, Кудрин не научил?
- Чему?
- Понятно. Кудрин, почему молодой не подготовил новый наряд? Товарищ капитан-лейтенант, - это уже к помощнику капитана, - писарчук не напечатал вахтенное расписание на завтра. Что будем делать?
   Это «что будем делать», по-видимому, у него означало: «каков будет приговор?»
- Распускайте команду, - усталый вид помощника означал помилование. – Кудрин, останьтесь с Дикаревым и помогите ему с новым нарядом. Дежурному офицеру скажите, что я позволил задержаться после отбоя. Ясно? Выполняйте.
   Кудрин ввалился в помещение, итак тесное, как лесник с тушей медведя волоком. Место осталось только для его длинных вытянутых ног, когда дверь захлопнулась, а зады плюхнулись на сиденья двух стульев – все, что вместило жилище.
- Ты чего? Не можешь наряд составить. Почему меня дергают?
   Я безропотно, желая показать плачевное состояние своего изорванного в клочья тела, развел руками. Его тронула моя откровенность… и сквозившая на изможденном лице маска подчинения.
- Ладно, - смилостивился он, - бери «портянку» и печатай.
   Широкие зеленушного цвета листы, перекочевавшие из рук Козлика на стол писарской, и впрямь походили на портянку: истертые и обстуканные рычажками пишущей машинки они давно потеряли жесткость бумаги.
   Я протянул их через обрезиненный барабан, защелкнув зажим, и начал строчить, сверяя иногда фамилии матросов с поименным списком, разграфленным по боевым частям и упрощавшим поиск.
- Да, Кувыркина поставишь старшим по камбузу, - сказал Кудрин после долгого молчания, во время которого он пристально разглядывал меня сзади. Я ощущал нервными окончаниями его взгляд, колючий и настороженный, как изучает свою жертву хищник.
- Почему Кувыркина? - спросил я, не оборачиваясь.- Старпом просил химиков не ставить в наряды, чтобы они выполняли его поручения. В крайнем случае, дневальными.
   Кудрин, издав звук, похожий на храп, потянулся к карману шинели, опустил туда руку и пошарил там.
- Тебе говорят, значит делай. Кто твой непосредственный начальник? Я или старпом?
   Я пожал плечами. Какая мне разница.
- На вот, держи, - сказал Кудрин и протянул мне скомканные носки из кармана, - постираешь. С мылом.
- Не буду, - сказал я, и добавил, вспомнив воинствующего Мошкина в баталерке полуэкипажа, - Никогда, никогда не буду.
- Что? - спросил Кудрин. Лицо его, красное и мясистое, как качественный сырой бифштекс, не дрогнуло. Может быть, что-то в глазах блеснуло, и только. Я это знал точно, хотя не смотрел на него, сверля взглядом исписанную таблицу вахт.
   Секунду, пока он молчал, я раздумывал о последствиях: помещение, конечно, тесное и неудобное, я в случае чего преимуществ не получу. Он слишком здоровый и тяжелый, чтобы с ним толкаться и бороться в стесненной обстановке. Если только броситься сразу одним махом и ударить вкось по подбородку, чтобы свалить одним ударом. Но что, если промахнусь, или он не упадет? Тогда придется худо…
- Не будешь, значит?
- Не буду, - повторил я, искоса наблюдая, двинется он навстречу или нет? Кровь прилила в голову, я чувствовал себя, как в момент, когда по ступенькам шагал наверх к рингу, не в силах усмирить бешеный пульс и снять тяжесть с легких, сковывающую дыхание.
- Да, я тебя… - выдохнул Кудрин и метнулся в моем направлении.
   Я вскочил на пружинистых ногах, и вытянул руки, отталкивая надвигающийся навал грузного тела. Ступни, кажется, скользили по полу, не находя упора. Так, наверное, бодается с бульдозером старенький «запорожец».
   Кудрин не ожидал такого поворота событий. Он обхватил меня с отеческой бережностью, спрятанной за злобой и свирепостью, и … отступил.
- Хорошо, - сказал он. – Я тебе устрою, - и вышел, как в тот день - мой первый день на корабле.
   «Путь» и «путы». Два слова, два разных значения. Одна буква - даже не буква, а так пустяк: всего лишь палка, вертикальный штрих - способна изменить смысл, участь, как одна минута.
- Крепко заперты пути, и тюрьма – каюта.

Кубрик.

   По крутому спуску, скользя на поручнях, гладких, будто заточенных под округлость ладоней, скатывался на руках в строительных брезентовых рукавицах - «прихватках» - мичман Махорян, второй баталер на плавбазе, заступивший на ночь дежурным по низам. По низам, то есть по помещениям ниже главной палубы, на вахту назначались мичмана. Офицеры же сменяли друг друга по верхам, редко опускаясь до проверок, отсиживаясь в промежутках между приемом и сдачей вахты на центральном посту, где к их услугам был корабельный телефон, громкоговорящая связь, щит звуковой и световой сигнализации, а также сейф и арсенальный шкаф под замком с парой автоматов Калашникова и несколькими ПМ. 
   Годки не спали, они притворились выпавшими в ночной осадок после интенсивного перемешивания в горячке бестолкового дня. Перепрыгнув через две – последние – балясины и бесшумно приземлившись на мягкий пол, Автандил разочарованно бродил меж укрытых одеялами тел, нюхая воздух, как ищейка, натасканная на кокаин.
- Ладно-ладно, караси, - сказал он, - думаете, старый мичман дурак, и ничего не видит. Я вас, детишки, не первый год наблюдаю: все ваши секреты известны, и меня не обманут. Притворяйтесь, сколько угодно, я вас все равно поймаю – дело времени, - он вынул сверточек откуда-то из закромов мундира, расстегнутого на груди с седой метелкой, проросшей над пуговицей. – Вот в эту тетрадочку пишу: Кувыркин и Кудрин после отбоя находились не в кроватях, одетые. Знаете, что за этим последует? Завтра старпом на утреннем построении прочтет эту запись… а дальше… - он сделал паузу («Верю, верю, - сказал Станиславский, - играй смелее»), - а дальше: наряд вне очереди.
- Это же нечестно, Автандил, - возмутился Кувыркин, атлетично сложенный матрос, тот самый который производил ритуал посвящения в матросскую семью – осмотр «фанеры», - это не по правилам. Старпом не поверит, поймет, что слукавили, а мы подтвердим.
- Кто это - мы? - насторожился дежурный по низам, - И не Автандил, а товарищ мичман. Понятно?
- Так точно, товарищ мичман, - не стал перечить Кувыркин, он накрыл одеялом свое накаченное тело, и добавил с тихим упреком: - всё-таки не хорошо, а еще старый человек.
………
   Никогда Дикарев не дружил с Ковалем: несколько раз сцепившись из-за Кузьмы, он недолюбливал этого умного, хитрого врага. Такое позиционирование сослуживца было реакцией на его беспримерную отвагу, которой тот щеголял, как наградной лентой через плечо, неизвестно кем наброшенной, возможно, матерью при рождении. Надо отдать должное: он действительно ничего и никого не боялся, или почти ничего.
   Жека и тут, на корабле, оказался белой вороной. Годки его уже не трогали – он стал на вроде юродивого, которого грех тормошить. Но Коваль не упускал любой возможности подтрунить над ним, а то и показать силу.
- Ты, свинтус, чего такой чумазый? Иди, умойся, отмой свои руки от мазута. Так и жрать пойдешь? – говорил он без брезгливости, лишь нескрываемый животный инстинкт прорывался в его словах: такое же чувство, когда наступаешь на спешащего к щели таракана. - И не шмыгай носом – платок нужно иметь.
- Иди ты, Коваль, - огрызался Жека со свойственной только ему мимической игрой лица: нос морщился в складах, верхняя губа вспухала и вплотную прижималась к пазухам, где длинные, иссиня-черные, торчащие в разные стороны, как микроантенны, волоски шевелились, будя в воспламеняющемся мозгу случайного наблюдателя ассоциации с безобразной Синей Бородой. Измазанные, как всегда, в гайморитовой течке, обязательно с одной прилипшей козявкой, они жили самостоятельной жизнью, и казалось, под носом у Жеки проползла к своей норке маленькая тварь – зеленая гусеница, или даже целый лесной ежик. - Иди ты, Коваль, - повторил он, - чего пристал? Отстань, говорю.
- Ты, как чмо, - говорил Коваль, - московское чмо. Самому не стыдно?
- Ну, чмо, а тебе что от этого? Пусть чмо, только отстань, - гнусавил Жека.
- Я тебе морду набью.
- Только попробуй. Как дам, отлетишь далеко, - отвечал Кузьмичев, и действительно иной раз чувствовалась в нем молодецкая удаль, просыпавшаяся вдруг в полном теле, и так же быстро покидавшая, оставлявшая его в жалком виде.
- Дай ему, - советовал Дикарев, - дай же ему, наконец.

Док.

   Под брюхом корабля кишели людишки-букашки в сутолоке рабочего дня. Шум и гвалт от их деятельности, отражаясь от стенок гигантского сооружения, всосавшего в себя двухсотметровый остов плавбазы, разносился эхом по его гулкому подножию. Долетал до верха, который торчал над уровнем дока пятиэтажной хрущевкой.
   По сальной от въевшихся в доски морских отложений, ракушек и водорослей стапель палубе докеры двигали конструкции, предназначенные для лесов. Они спотыкались и поскальзывались на мокрой поверхности, еще не высохшей после отхлынувших волн. Их было так много, что казалось, весь город вышел на зов и что некая не угадываемая пока идея или мстительное начало подталкивали их в стремлении опоясать бока чудовищного железного гостя паутиной лесов.
   К вечеру с наступлением сумерек за мгновенным, летучим малиновым закатом беспорядочные единичные матовые фонари зажигались то тут, то там, не освещая, а обозначая только дорогу к нужнику, расположенному на границе с водой.
   В самом отдаленном углу стапелей, за скрипучей дверью, полусгнившей от вечной сырости - спутнице доковых внутренностей, такой же вечной, наверное, как и вечная мерзлота, - дышала параша, булькая водой залива в вырезанном каким-то шутником окошке в форме сердечка. Испарения от неудачных, не нацеленных испражнений и острый соленый запах загнивающей морской растительности – зверское испытание на выживаемость – буквально увесистой метлой выгоняли прочь из этого отстойника. Легче и гигиенично было бы опорожниться у среза палубы, в тихую плескающуюся заводь, вдыхая заодно стойкий йодистый бриз, рвавший лоскутки, застрявшие в ржавом якоре и звеньях цепи.
- Хорошо, что корабельное освещение оставили, - сказал я, ступая с осторожностью канатоходца на шаткую дощечку, кинутую, как мостик в цивилизацию, на верхний этаж лесов под трапом.
   Два метра ужаса до спасительной тверди. Что может сравниться с преодолением этого глубокого каньона, в бездну которого смотреть жутко? Разве что пикник на шпиле сталинской высотки.
- У меня мочевой пузырь лопнет,- сказал Леха Мошкин, - ты, как хочешь, я больше не могу.
- Ой, не надо, синьор Помидор, - взмолился я, лопаясь от удерживаемого смеха и позыва к мочеиспусканию. Я невольно, без ехидной мысли вспомнил о выходке Мошки в казарменной постели.
  Оба в шинелях на голое тело, в одних трусах, мы тряслись, едва выйдя из тепла. Зубы мелко-мелко дребезжали, прислушаться: прямо трель колибри. Хоть ноги, слава богу, обуты в короткие юфтевые сапоги, не из солдатской кирзы, а из кожи, шитые специально для моряков.
   Мошкин спрятался в тень от всевидящего ока фонарей, затуманенных немытым стеклом плафонов, и совершил обряд очищения или омовения, кому что досталось. Журчащая струйка с гулким падением, не прекращавшаяся вечность, вынудила меня пуститься вприсядку, которую так любили старые поколения бабушек, требовавших её от кавалеров во время ухаживаний.
   Не дожидаясь непоправимого, я устремился к лесам, завидуя тренированным на центрифугах эквилибристам и космонавтам. Я с детства до мурашек по спине боялся высоты. Но преодолеть спазм отвращения и удушить в себе червя благовоспитанности не мог.
   Подо мной низвергались в пропасть кусочки прилипшей к подошвам грязи, пока, балансируя руками, я продвигался по доске к лестнице на нижний этаж – на стапель палубу.
- «Откуда на корабле взялась налипшая грязь?» - подумал я. - «На территории, убираемой пять раз на дню: четыре приборки и вечернее проветривание. А каждую субботу – большая приборка с утра до обеда, когда намыливаются, кажется, даже стволы орудий».
- Хлюп-хлюп, - заегозила под ногами капризная досочка, - еще раз отвлечешься, будешь собирать останки на склизком дне.
- Не надо, прошу, ради бога, ради… - я, наконец, распутал свои трясущиеся конечности, вступив в спасительное лоно вертикальных и горизонтальных перекрестий, в костяк из стальных труб с винтовыми хомутами-манжетами, в промежуточный раёк странного назначения пристанища: без стен, только деревянный настил пола и такой же испод потолка, - ради праздного словца, не помилую отца, - заключил я поток вихревых мыслей, как всегда сойдя с благоразумности до баловства.
- Шалишь? - на прощании скрипнула мне припалубная половица, провожая в последний путь.
   Пробираясь по стапелю, отливающему радужными разводами, размазанными в темноте, как будто укрытому гигантским листом черной кальки, такой же, как под барабаном моей пишущей машинки, я с интересом разглядывал снизу вверх остов корабля, изрытый крапинками известковых отложений и ракушек, как древесными грибами, выступившими по всему металлу. Настолько увлеченный этим занятием, что поскользнулся на другой стороне, нырнув под киль в брешь между клинообразными подставками из деревянных тумб, на которых покоился железный монстр.
- Только сутки в доке, а уже антисанитария, - сказал я Мошкину, залезая на узкий рундук, который застилался на ночь матрацем и служил кроватью, - скоро дучки раскупорим, и утонем в фекалиях. Воды-то нет.
- У-лю-лю… лю, - просвистел спящий (сопящий) Мошкин.
- И тебе не хворать, спи спокойно, - сказал я, натягивая до подбородка одеяло и растирая под ним холодные, озябшие ступни друг о дружку.
   
15. Золотая лихорадка.

   Февраль 1995 года.   
   Расположение канадской кампании стерлось из памяти, как не нужный файл. «Хлам в мусорную корзину?» - спросил виртуальный системный администратор с экрана ноутбука. - «Выбросить? Да? Нет?»
   Она находилась где-то на севере Москвы - в Отрадном или в районе ВДНХ. У входа в отдельно стоящее приземистое двухэтажное здание, напоминающее типографский склад, толчея из энергичных молодых людей с сумками и рюкзаками разных форматов ожидала босса.
   Он подъехал на черном “Saab”е, виляя еще издали колесами в грязевой каше на расхристанной дороге. Пропустив вперед секретаршу, миловидную девицу с деловой папкой под мышкой, он впустил остальных.
- Сколько сегодня новеньких? – спросил он у подвижного крепыша, скинувшего куртку и оказавшегося в парадном костюме с отливом и белоснежной сорочке.
- Сегодня трое пришли.
- Давай ко мне на краткий инструктаж, затем открывай склад.
   Вдоль длинного коридора выстроилась очередь, как на призывном пункте, молодые люди готовились в погоню за длинным рублем. Все одеты в костюмы, новые и поношенные. Верхнюю одежду развесили на вешалках мертвой вереницей, продолжавшей живую очередь. Некоторые валялись горкой на полу: спешили, чтобы не тратить время попусту. Каждый, выходя со склада, запихивал что-то в сумку или рюкзак, уминал, приседая, наступал коленом на застежку или ползунок молнии. 
- Зайдите, - сказала девушка, не терявшаяся в окружении парней, суетливых, пахнущих потом, как горячие скакуны.
   Молодой человек с зализанными назад волосами, в дорогом костюме, с дорогостоящими аксессуарами: часы “Rolex”, бриллиантовые запонки, золотой перстень, сидел в кресле, откинувшись на спинку, холеный и расслабленный. Он взглянул на Дикарева - повеяло холодком - и спросил:
- Работали дистрибьютором? Нет. Почему решили выбрать эту профессию? Работа сложная, но интересная. Заработок ничем не ограничен, в день можно заработать сто долларов и больше. Лучшие сотрудники зарабатывают до пяти тысяч долларов в месяц. Делают карьеру. Становятся менеджерами. Открывают филиалы в других городах, расширяя нашу сеть.
   Он сделал паузу, черкнув два слова в ежедневнике в кожаном переплете, лежавшем на столе, и снова заговорил:
- У нашей кампании есть преимущества перед другими: мы даем знания, с помощью которых вы научитесь успешно торговать, продвигать товар на рынке, - он поднял голову и скользнул странным, одновременно изучающим и в то же время бессмысленным, рассеянным взглядом по лицу Дикарева.
   Ему явно был безразличен собеседник. Он просто читал книгу, будто на лбу Дикарева был выгравирован текст неизвестного содержания.
   Сергей был уверен, произнеси он слово в ответ, увидел бы невероятное изумление, если не ужас: как такое возможно, он умеет говорить, книга не может говорить? Поэтому он молча слушал, даже кивал, как будто заискивая, словом целиком растаял в подобострастии. Подопытный кролик, покорный и безропотный, принявший предложенные правила игры (игры чуть ли не в прятки), потерявший собственное лицо (последствия рисовались с невероятной быстротой, стремглав окутав его видениями: потеря достоинства, сдача неприятелю на поругание).
- …даем навыки, которые буквально откроют вам двери в любые кабинеты и, что скрывать, вселят в вас веру в свои силы, позволят реализовать заложенный потенциал...
   Только здесь перед этим разукрашенным, как маскарадное пугало, типом Дикарев понял, насколько плачевно его состояние, до какого низа довела его… нет, не нужда – кушать, слава богу, было что, – необходимость найти работу, заработок, средства для существования, для жизни в новых обстоятельствах московского хаоса. Но больше – жгучая потребность унять пожар одиночества, чувства брошенности, забытости, как будто его, раненного, истекающего кровью, оставила на бранном поле, усеянном трупами в изрытых воронках от разорвавшихся снарядов, уходящая, отступающая и сдающая позиции армия.
- …если согласны, сегодня у вас будет день стажировки. С вами поработает наш опытный сотрудник, который покажет, как работают наши технологии на практике…
   Смутная надежда теплилась и не покидала его, надежда на то, что эта шумная, клокочущая выплескивающейся через край молодой энергией, ватага хватких и, по всей видимости, не глупых, сноровистых ребят у подъезда, теперь перемещенных в коридоры ожидания, подхватит его общим порывом и укажет путь, по которому ему предстоит пуститься вскачь навстречу удаче и признанию таланта, неизвестно в какой области, но бесспорно присущего ему. Молодые люди, своеобразный передислоцированный отряд, подберет его в окопе, и в долгожданной компании пехотинцев он промарширует до самого поверженного рейхстага – цели всех поколений победителей. И, наконец, откроются те двери, которые обещал всезнающий предсказатель.
- А теперь, прошу присоединиться к нашему коллективу: каждое утро перед выходом в поле мы проводим собрание – это традиция и обучение одновременно. Каждый из нас открыт для обмена опытом и готов поделиться секретами успешных продаж, - продолжил директор, переместив взгляд в другую, нейтральную сторону.
   Он вытянул руку, как бы обозначая окончание беседы. Сергей с радостью оставил его в покое и самодовольстве, прикрыв за собой дверь. 
   Ему выдали двадцать мишек - заплечные рюкзаки-котомки - и сказали: «Иди, продавай».
Мишка был похож на первую игрушку, с которой ночью спал, обнявшись, а днем играл. Его надо было продать, чтобы заработать на хлеб.
   Наставник, на десять лет младше Сергея, потащил его на ВДНХ.
- Там больше потенциальных клиентов, - сказал он.
   Первый встречный, к которому он обратился с фразой: «Я представляю канадскую кампанию», отшатнулся от него, как от чумного. Второй ответил, что некогда, а распродажа, проводимая канадской или не канадской - японской, китайской или немецкой («ненецкой») - кампанией, его не интересует. Третий, кажется, послал по матери. Четвертый…
- Вот эта женщина с ребенком – хороший экземпляр, - заметил наставник.
- Кто-кто? – переспросил Дикарев.
   К монументальной арке с лепниной, встречавшей гуляющих резидентов и гостей столицы, миновав оживленную площадь, приближалась пара: ребенок и женщина. Девочка скользила по замерзшей лужице, держа женщину за руку. Мама и дочка на прогулке, собравшиеся поглазеть на вольеры с обезьянками или пони.
   Молодой человек из канадской кампании, которого звали Ильей, прокашлялся:
- Добрый день, прекрасная погода, не так ли?
   Серая тучка как раз подвинулась, чтобы пропустить на сцену блеснувший овал светила. Женщина улыбнулась, как зеркало солнцу. Девочка показала пальцем на спину дяди, где распластался косолапый желтый рюкзак-медведь.
- Мама, смотри какой мишутка!
- Это еще рюкзак, туда можно положить все, что угодно: от игрушек и конфеток до ученических тетрадок и пеналов с карандашами, - ободрился Илья, отодвинув мешавший (в такой холод?) ворот пальто и показав яркое оперение повязанного галстука.
   Он скоро перевесил со своих плеч на спину девочки легкий мохнатый груз с шелковым мехом.
- На-ка, держи, попробуй, как сидит? Просто восхитительно, на загляденье. Тебе нравится? Как тебя зовут? Ваша дочка ходит в школу? Ах, нет. Но пойдет ведь? В следующем году? Вот видите, просто прекрасный повод. Тем более, у нас сегодня распродажа! - он хлопнул себя по лбу, будто забыл что-то, или наоборот обрадовался - надо же какая удача, - что не забыл - Мы представляем канадскую кампанию, и дарим вам этого прекрасного медведя, который к тому же рюкзак, так сказать игрушка и полезная вещь в одном флаконе.
- Как! Это подарок? - удивилась женщина.
- Конечно, это почти подарок: сегодня особый день. Как я сказал, кампания проводит распродажу, вам крупно повезло.
- Спасибо, - сказала опешившая женщина.
- В других магазинах этот мишка-рюкзак стоит восемьдесят рублей, мы же предлагаем вам всего за двадцать.
- Спасибо, - повторила женщина, держа девочку за руку, как бы намереваясь уйти, но удерживаемая каким-то сомнением, крутившимся в голове, как заведенный волчок.
- Еще раз спасибо, - повторила она.
- Мама, это мне подарок, да? - спросила девочка.
- Сколько он стоит? - спросила мама.
- Как я вам сказал, - произнес Илья, - в магазинах он стоит восемьдесят рублей, у нас же всего двадцать. Согласитесь, это выгодно, - наставник расплывался в улыбке от уха до уха, казалось со стороны, что он не просто улыбается, а хохочет про себя, сдерживая готовые вырваться наружу фонтаны звуков.
- Да, - произнесла женщина слова, сопровождаемые вялыми движениями губ.
- Давайте, я помогу вам застегнуть эту пряжку и подтяну эти ремешки под ваш размер, - Илья присел на корточки рядом с девочкой и в пару быстрых махов, защелкнул на ней застежки лямок, точно пристегнул браслеты наручников. - Вот, готово. Носите на здоровье.
- Возьмите, - женщина протянула деньги.
- Всего хорошего, приятной прогулки, - сказал Илья, пряча в карман бумажки, не считая.
- Чапаевская атака! - изумился Дикарев.
- Скопление людей – лакомый кусок, - сказал Илья.- Кто-нибудь, да купит. Тем более, если грамотно зажжешь, создашь ажиотаж, кто-нибудь обязательно клюнет, подумает: как же мне не достанется. Если один покупает, другой психологически готов к покупке: раз кто-то купил, значит это безвредно, имеет неизвестную, скрытую от глаз, ценность, которую я не вижу, буду жалеть, если откажусь от покупки.
- Ты так думаешь?
- Я знаю, это работает. Проверено. Гляди, вот очередь у того коробейника, торгующего с лотка какой-то ерундой… Мужчина, покажите эту раскраску и эти комиксы. Для трехлетнего ребенка не рановато будет? Для школьника, наверное, поздно. Вы знаете, у меня младший брат, восьми лет, уже большой, кажется, для детских игр, а с удовольствием рисует акварельными красками в альбом, и любит одевать все яркое. Например, вот этот замечательный рюкзак – носит его в школу с учебниками и тетрадками. Сами взгляните.
- В самом деле?
- Вот и я говорю ему: ты молодец, - Илья совсем расстегнулся: полы его пальто трепыхались на ветру, открывая взору белую рубашку и бирюзовый галстук. Улыбка, похожая на сдерживаемый хохот снова появилась на его лице, как по просьбе фотографа: «Улыбнитесь, вас снимают». - И что замечательно: сегодня у нас как раз рекламная акция. Я представляю канадскую кампанию. Лично для вас у нас имеется такой рюкзак. Все берут, просто все вокруг…
- Как?..
- Очень просто. Эти рюкзаки нарасхват. Вот та женщина взяла для своей девочки, видите, которая идет под аркой. А этот мишка – вам.
- А сколько он стоит?
- У нас сегодня рекламная акция: в универмагах такой рюкзак стоит сто рублей, а у нас, представьте на минуту, всего двадцать, вы можете поверить, всего лишь двадцать. 
- Правда, дешево, - засомневался продавец. - А чего так дешево?
- Я же говорю, сегодня у нас рекламная акция, вам повезло, поэтому мы с радостью предлагаем всем этого чудесного мишку.
   С конца очереди протиснулись два человека:
- Дайте посмотреть. Не толкайтесь. Что за чепуха?
- Сам ты чепуха. Молодой человек, у меня сыну пять лет, ему подойдет?
- Дама, это лучший подарок для такого возраста.
- Вы так думаете?
   Илья изобразил гримасу запредельной обиды.
- У меня маленький братишка спит с ним вместе: кладет его на ночь рядом с собой в кроватку, обнимает и плачет, если его отнимают родители.
- А для школы он годится? В нем поместятся учебники? Кажется, он не слишком крепкий для этого?
- Мы носили его целый год в школу, ничего не случилось. Стал даже лучше, чем прежде. Граждане, не толкайтесь. Женщина, вот вы. Вам сколько: два или три рюкзака?
- Да вы что? Один, достаточно.
- Берите, носите на здоровье. Не наседайте, еще раз прошу, всем достанется.
   За пять минут ушли пять медведей – площадь перед выставкой окрасилась желтым от разносимых во всех направлениях заплечных зверей.
- Уважаемый, вам готов отдать десяток, - сказал Илья продавцу, оказавшемуся в одиночестве после происшедшего акта дарения. - Товар отличный, разойдется в мгновение ока. Отдал бы оптом, но у нас не рынок, а солидная фирма: ниже цены не найдете, отдаем по себестоимости. Сами понимаете, реклама того требует.
- Давай пять, на пробу.
- Правильно, если что потом еще возьмёшь… Теперь ты пробуй, - сказал Илья Дикареву. - Смелее. Главное в нашем деле отвага, спонтанность и неожиданность. И не затягивай разговор: сделал дело, и в тинку.
- А эта фраза: «Я представляю канадскую кампанию» - заклинание что ли? - спросил Дикарев.
- Что-то вроде, - рассмеялся Илья, на этот раз с чистым сердцем, не репетируя. - Это замануха такая, с таким же успехом можешь сказать: немецкая или японская. Хотя в офисе говорят, что головное предприятие где-то в Америке – в штатах или в Канаде. Иди, проверь!
   Главное в работе дистрибьютора – поиск мест с потенциальными клиентами и освоение новых территорий, - напутствовал Илья. - Можно весь день проходить или простоять в одном месте в холостую, а можно найти Клондайк, золотую жилу и разбогатеть.
   Поэтому ищи, - повторил Илья на прощание. - Я показал все, что умел, а дальше действуй сам. Возможно, ты обладаешь большим талантом и сможешь работать эффективнее, чем я. Тем лучше для тебя.
   У меня мечта открыть свое дело, свою фирму. Каждый из парней мечтает стать менеджером одного из подразделений, мечтает  о годовом доходе и процентах со всех продаж офиса.
   Видел, как выглядит вице-президент, он тоже начинал в поле. За океаном. Там разбогател. Теперь завоевывает Россию с партнерами. Знаешь, сколько ему лет? Тридцати еще нет, а у него уже солидное предприятие, масса людей работают в разных городах. Сейчас самый подходящий момент для этого.
   Он говорит: «Надо в молодости заработать состояние, чтобы старость была обеспечена, чтобы не думать о нищенской пенсии государства». В сорок лет можно выйти на пенсию, то есть жить только на доходы, не работать. Еще не старый, наслаждайся жизнью и радуйся, - Илья встряхнул есенинскими кудрями, отгоняя крамольные, преждевременные мысли, и запахнулся потеплее. - Словом, удачи. До встречи вечером в конторе. Адью.
   После полудня они расстались. К вечеру Дикарев продал всех мишек – все двадцать штук.
   Его мысли весь день парили в прозрачных рамках навешанных на него обязательств, как в стеклянных колбах с химическими реактивами, откуда исходили чад и вонь; лишь иногда кадило дышало ладаном и амброзией, и восхитительный озноб удачи, преследовавший каждый успешный шаг, не давал секунды на расслабление и осмысление происходящего. Как такое возможно? Кто руководит поступками людей, каждый из которых - как бы не был обманчив облик – все-таки личность с каким не каким житейским опытом? Что у них на уме? Куда он делся?
- Мне кажется, нет необходимости говорить, не нужно спича (speech), - Дикарев стоял в кругу молодых людей в комнате, напоминающей полированным полом и огромными светлыми окнами школьный спортивный зал.
- Я возражаю, - сказал Илья, стоящий рядом. - Спич – это неотъемлемая часть продажи. Все имеет значение: дикция, мимика, а главное акценты на подобранных, так называемых специальных словах. Именно, слова, произнесенные в нужный момент и ориентированные на соответствующую публику, - секрет успеха.
- Поздравляю, - прервал Илью крепыш, вклинившийся в хоровод молодежи. Он был старше всех, с наметившейся возрастной плешью и отягощенный жирком. Кого он поздравлял: Сергея, или Илью за пояснения, было неясно. - Жму руку настоящему мужику: сказал – сделал. И желаю так держать, - он потряс протянутую ладонь Сергея: грубый простонародный жест, который не скроешь под мантией (манией) величия. - Как у нас заведено, новичок, продавший весь товар в свой первый день, получает премию в размере ста долларов.
   Кажется, он сказал:
- Прошу аплодисменты!
   Раздался шквал рукоплесканий, и на миг Сергей увидел себя в театральной рампе, как бы со стороны, склонившимся, как делают артисты, отвешивающие поклон за просьбу «на бис». Все жали ему руку, покрасневшую и гудящую от множества прикосновений неконтролируемой силы. И на этот же миг – миг триумфа и славы (глоток из кувшина Мельпомены) – он опять оказался среди сверстников-моряков в теплом кубрике плавучей базы, и перенесся в прошлое, минуя года, в прошлое, казалось ушедшее навсегда и забытое напрочь.
- «Не обманул, надо же», - подумал Сергей, припоминая обещания слащавого вице-президента о достойном заработке. – «Сто долларов за день – неплохо для начала».
   …И дни потянулись, нудные и длинные, как извлеченная изо рта, измочаленная подростком жвачка-тянучка. Как вера в целостность и неизменность начального состояния вещей, которая от времени утончилась и вытянулась в уязвимую нитку бесконечности, тонкую и ненадежную.
- «Все неправда, все ложь и обман», - твердил Дикарев, слоняясь по улицам, по грязи и черному снегу. - «Где волшебство, растаявшее как вчерашний снег? Какой прок от безделушек, закиданных в его походную сумку утром и к вечеру не убывших, казалось, ни на йоту?»
   Хуже всего было ощущать тяжесть сумки, возвращаясь в вечерних сумерках к подслеповатому подъезду.
   В жарком коридоре согнутые спины со следами пота и скорые руки, снующие по внутренностям опустошенных рюкзаков, говорили ему:
- Ты опять сегодня бездарно провел день, ты попусту потратил время – свое и наше. Ты бесцельно бродил по городу, забыв чему тебя учили.
- Сколько у тебя? - спрашивал кто-нибудь. - У меня девять, а у тебя всего два!
- У меня сегодня тоже неудачно, - сказал Илья с порога, стряхивая с каблуков налипшую грязь.
   Сергей вспомнил слова Дворжецкого, сказанные в один из ненастных дней на туманном острове посреди океана:
- Тебе сколько? Двадцать девять, - он присвистнул. - Так ты уже старик!
- «Почему старик?» - подумал Сергей. – «Как некстати я это вспомнил».
   Утром вице-президент, как всегда сверкающий, в накрахмаленной сорочке, в тройке из дорогой темной ткани, представлял директора филиала в Свердловске.
   Подтянутый улыбающийся парень, коротко стриженый, гладко выбритый, в белой рубахе с запонками и галстуке, повязанном небрежно: узел затянут не до предела, за ним видна не застегнутая пуговица, вышел на авансцену зала. Размашисто жестикулируя, раскованно и нахраписто начал свою речь, как будто привык к подобным поручениям:
- Коллеги, очень рад вас видеть, - сказал он, окидывая невидящим взглядом зал, - тем более, со многими я знаком, со многими работал в поле в своё время. Сегодня ранним утром я прилетел из Свердловска, где кампания открыла свой очередной филиал. Что вам сказать? Я счастлив, что жизнь предоставила мне возможность работать в нашей кампании, дала мне шанс достичь успеха в этих стенах, - он помолчал, наклонив голову.
- «Ждет аплодисментов»,- мелькнула мысль у Сергея.
- Я благодарен руководителю центрального офиса здесь в Москве, вице-президенту кампании Андрею Витальевичу, за его внимательное отношение ко мне, за его наставничество, за обучение и тот бесценный опыт, который он передал мне, и без которого я не представляю себе дальнейшего движения в карьере.
   Вице-президент отреагировал на похвалу сдержанной улыбкой, не разомкнув скрещенных внизу рук, только качнувшись вперед-назад на несгибаемых ногах.
- Конкретно вам, я могу пожелать энергичного продвижения по карьерной лестнице, успешных продаж, и результат придет.
- Не скучаешь по работе в поле? – смеясь, выкрикнул парень, также в рубахе и галстуке, без пиджака. Возле него с застывшей гримасой зависти потел раскрасневшийся крепыш. – Не забыл, как продавать на улице?
- Ребята, те знания, которые я получил в кампании, поверьте мне, пригодятся вам и на руководящей работе. Может быть, даже в большей мере, чем в поле. В кабинете без них не обойтись. Это основа всей деятельности бизнесмена. Недаром кампания готовит дистрибьюторов, учит реализовывать любой товар, независимо от его ценности и стоимости. Реализовывать в любых ситуациях, так как рынок изменчив, и от его непостоянства не должен страдать объем продаж.
   Конечно, вам понадобятся и иные знания, но это уже прикладная наука. Если стал настоящим дистрибьютором, научился продавать товар, то основав свое дело, можешь смело идти дальше, остальное второстепенно: для этого есть бухгалтеры, заместители, помощники.
- Хочу напомнить, что кампании интересно развитие в регионах, - вступил вице-президент. - Главная задача – подготовка руководителей филиалов в разных городах. За полгода работы в России мы открыли уже два офиса: в Самаре в прошлом году и вот теперь в Свердловске. Основное направление экспансии – это освоение не завоеванных конкурентами территорий. В связи с особенностями продаж, нашим ноу-хау, технологией, используемой кампанией на рынке, вскоре возможно привлекательными станут города периферии: Урал, Сибирь, Дальний Восток.
- Пацаны, - сменил босса новый директор, - могу подтвердить слова Андрея Витальевича. Я, простой парень, который приехал в Москву в поисках работы, еще год назад вместе с вами ходил с сумками по улицам. Теперь посмотрите на меня – я в порядке. Директор филиала, который еще только начинает свою работу. Еще нужно время на раскрутку. Но я уверен в успехе, сделаю все, что смогу, что умею, чтобы вывести свой офис на необходимые обороты, - он опять замолчал, чтобы послушать, как вдохнули в себя десятки легких.
- Представьте себе, - продолжил он, - я прилетел в Свердловск, а там уже ждет шикарный офис, личный кабинет, секретарь, склад с охраной, обслуживающий персонал. Принимаем поступающий товар, набираем сотрудников, дали в печать рекламу. Обо всем позаботилась кампания, спасибо Андрею Витальевичу. В таких условиях и при такой заботе руководства к развитию сети надо доказывать оказанное доверие успешными продажами. Больше амбиций, пацаны. И вы тоже окажитесь на моем месте.
   Следующие полчаса перед выходом в поле прошли в процессе, называемом игрой («ролевые игры»), заключающееся в повторении реконструированных и сочинении возможных новых ситуаций в ходе продаж на улице.
- Я представляю канадскую кампанию, - как отче наш, барабанил круживший вдоль потенциальных покупателей подставной продавец-жулик – парень с неуверенно повязанным галстуком и красными от бессонницы зрачками. - Хотите купить…
- Никогда не говори: купить, - поправлял тут же инструктор крепыш, - это слово отталкивает, пугает, оно говорит о том, что пытаются что-то впихнуть, впарить, в общем, насильно вручить человеку, в обычном состоянии отказавшемуся от приобретения такого предмета.
- … приобрести, - продолжил коробейник, - или подарить кому-нибудь, жене, например, этот замечательный телефон, - он посмотрел на крепыша, тот кивнул.
- Я не женат, - ответил с улыбкой допрашиваемый.
- Может быть, любовнице? – в голосе продавца зазвучали нотки жалобной мольбы, смешанные с ненавистью и язвительностью.
   Инструктор поводил пальцем: запретительный знак, не увлекайся, мол.
- Маме, или девушке, - нашелся продавец.
- Я – сирота, и … гей, - теперь знак предназначался уже покупателю.
   Крепыш нахмурился.
 - Джентльмены, я же просил умерить свой пыл. Вы не в театре. На улице – в поле – такая ситуация очевидно невозможна. Ну, в крайнем случае, вероятность мизерная. Мы договорились: разыгрываем только реальную тему. В конце концов, цель этих розыгрышей – выработать у вас рефлекторные навыки поведения при продаже, дать вам трафарет для построения переговоров, который поможет в сомнительных случаях найти молниеносный ответ, произнести заготовленную, не требующую подбора слов, речь. Речь, которая направлена только на одно: продать товар любой ценой. А шутки, соперничество в остроумии, как и создание атмосферы праздника, - это все же второстепенные аспекты продажи.
- Вот, и я говорю, бери девушке и все, - парень всунул в руку ненавистного покупателя коробку, как погремушку непослушному отпрыску.
- Но…
- Бери, и все, - сказал он едва ли не с угрозой, - у нас сегодня по три, а вчера было по пять. Где еще по такой цене найдешь?
   Крепыш махнул рукой, сойдет, мол:
- Иногда упорство и нажим применять приходится. Бывают неподатливые типы, которым нужен толчок или демонстрация силы: затюканные мужья, низкооплачиваемые работяги, как ни странно, всегда при достаточных для недорогой покупки деньгах, доходяги с заниженной планкой самомнения… Дальше давай.
- Вы, женщина, любите своих подруг, - обратился довольный продавец, скинувший одну вещь, - это видно по вам…
- Как это видно? На лице у меня, что ли написано? – новый опрашиваемый подбоченился, подыгрывая, как бы говоря всем видом: его так просто не возьмешь, он несъедобный, твердый орешек.
- У тебя лицо мумии – ничего не прочтешь, тем более любишь ли ты вообще кого-то.
- Мы знакомы: перешли на «ты». Вообще-то, я – мужчина.
- Парни, сейчас накажу, - разозлился крепыш.
- Моя жена работает с вашей дамой, - с поспешностью заговорил продавец, но не удержался и вставил язвительную ремарку в свою речь, - в бюро по оказанию услуг в уборке особо засранных туалетов… Конечно же, они трудятся в респектабельном месте, таком как банковское учреждение или администрация президента. В любом случае, они обе любят поболтать по телефону. Моя жена часами висит на трубке по вечерам. Уверен, ваша также. Может быть, они болтают друг с другом?
- Сомневаюсь.
- Как бы там не было, эта вещь незаменима в быту, согласитесь? – парень протянул трубку, размотав спиральный шнур, теряющийся внутри коробки. - Не ломайтесь, Клава. Моя Любаша будет рада посплетничать сегодня с вами по новому аппарату, - парень опять забыл, что говорит с покупателем мужского пола.
- У меня уже есть телефон, - ответил несгибаемый оппонент («гиб, гиб, ура упорному эксгибиционисту!»).
- Такого нет, согласитесь?
- М-м…
- Нет же, нет?
- Да, такого нет. Но зачем мне еще один, мне хватает одного.
- Вот! - обрадовался продавец. - Вы еще не знаете о потребительском преимуществе этого чудесного товара перед остальными. Если узнаете, то выкинете все другие трубки в мусор, как старье, как отсталый андеграунд. Все покупают этот чудо-телефон, потому что у него есть приспособление для крепежа на стенке. Например, очень удобно повесить на кухне. Зачем бежать в гостиную или спальню, когда звенит звонок, если есть трубка под рукой у плиты или во время обеда. Согласитесь, отказать в удобстве этого аппарата трудно?
- Отказать трудно, это верно.
- Смотри…те, еще одно бесспорное преимущество этого устройства перед любым другим: у него самый длинный провод, какой когда-либо я видел. Если вам потребовалось отойти во время разговора в другое место в квартире – будьте любезны. Хоть, в туалет, простите за интимную подробность.
- Я в туалете не разговариваю по телефону.
- Не сомневаюсь, но, знаете, некоторые люди, особо экономные на времени, предпочитают такой оригинальный способ общения. В этом случае, наш телефон и здесь выручает.
   Продавец, казалось, закончил уговоры и обернулся к крепышу, безмолвный взгляд спрашивал: что он выкаблучивается, не пора ли покупать, или посылать куда подальше, если такой настырный?
- Много наговорил, - ответил крепыш, - всегда есть шанс утомить клиента болтовней. Переиграть, так сказать. Если видишь, что попался упертый, то проще бросить его: больше утомишься, чем будет пользы. И забыл закончить ценой и сравнением с ценами у других продавцов: стимул выгоды у многих людей очень велик – некоторые берут даже ненужное, лишь бы словить халяву.
- Хорошо, беру, если не дорого, - сказал псевдо-покупатель.
- В магазине такие телефоны стоят сто пятьдесят рублей, а у нас на распродаже всего пятьдесят, - заспешил застигнутый врасплох парень.
- Давай уж, - засмеялась Клава.
- Рихэш, не забудьте рихэш, - напомнил крепыш.
- Да, девушка, чуть не забыл про ваших подруг, - хлопнул по лбу парень, - ведь кроме Любаши, у вас существуют и другие сплетницы без необходимого в таких делах телефона. Как же они будут…
- Давай еще, - Клава продолжала паясничать.
- Дальше, - сказал крепыш.
- А родители!? Позвоните старикам, не оставляйте их без внимания, - вошел в раж парень.
- Давай больше, сколько всего у тебя?
- Дальше, - повторил крепыш, теряя терпение. - Переходи дальше.
   Парень шагнул к Дикареву с оставшейся после предыдущего пациента и сковавшей его мимические мышцы гротескной улыбкой.
- Здравствуйте, молодой человек, - сказал он, бесстрастно и как-то шаблонно. - Прекрасная погода, не правда ли?
- У меня нет денег, - сказал Дикарев, и парень без лишних слов подвинулся к следующему по очереди. Стало обидно и неуютно в веселой толпе.
   Что-то изменилось в этой комнате, напомнившей однажды полутемный от ламп ночного освещения корабельный кубрик. В той комнате спали два десятка парней, из которых один десяток видел сны, а другой изображал дремоту. Притворство было оправдано: по крутому спуску, скользя на поручнях, гладких, будто заточенных под округлость ладоней, скатывался на руках в строительных брезентовых рукавицах - «прихватках» - мичман Махорян.   
- «Что я такого сморозил?» - подумал Сергей. - «Золотая лихорадка миновала (мина упала на вражеское поле и не разорвалась – холостая). Слава хороша, только не долговечна, как растаявшая конфетка. Вот тебе и второй урок! Lesson second».

  16. Общие радости.

Кандейка писаря.

   Карась - матрос или старшина любой статьи после учебки, не отслуживший еще года.
   Борзой карась - счастливчик, познавший вкус свободы (родственницы гладиатора) от вступления в новый ранг взаимоотношений во флотском братстве, перешагнувший рубеж, как водораздел между сушей и морем, за которым жизнь легка и воздушна до самого дембеля.
   Годок - авторитет, коротающий срок на шконке (кровати), убивающий время поделками для дембельского альбома, изучением швейного и кожевенного ремёсел, изменивший привычному порядку суток, ведущий ночной образ жизни, подобно сове.
   В писарской жарко натоплено: под столом в ногах стоит масляный радиатор с обжигающей поверхностью гармони. Массивная оконная фрамуга круглой формы цвета топленого масла – последствие осевшего табачного дыма - опущена вниз не до предела, оставляя щелку для вентиляции, в которую воткнут резьбой на улицу латунный барашек – винт, один из трех, крепящих иллюминатор к отливу корпуса надстройки корабля. Винты – три золотых ключика – по тревоге наглухо замыкают пространство канцелярского помещения, лишая притока свежего воздуха и даже шума со стороны открытой палубы.
   Изредка святотатствующая троица: я, Мошкин и еще один страдалец из нашего призыва подходят к окошку и пускают дым тонкой струйкой в щель наружу. Сигарета передается по очереди и в конце чернеет от рук моториста с поразительной (смертельная, поражающая убойность) фамилией Фисюн. Она истончается и тухнет, расплющенная о палевый подоконник, оставляя след жженных табачных крошек и смазанный отпечаток замасленного пальца.
- Тезка, ты бы аккуратнее тушил, - возмутился я, - здесь, как-никак, бумаги, пожара только не хватало. Да и руки вымыть не мешало.
- Ладно, сейчас уберу, - сказал моторист, стирая обшлагом, таким же засаленным, как его руки, пятнышко, превратившееся тут же в гладкую, ровно испачканную полосу.
- Сиди уж, - вздохнул я без тени расстройства, - только подстели под себя… шинель, что ли.
   Мошкин занял стул, поэтому Фисюн садится на пол, на пузатый спасательный жилет, подстеленный под шинель. Жилет, напичканный пробковыми кубиками в пазы, шелестя оранжевой тканью из парусины и шурша липучками-застежками, образует бесформенную горку - подобие скороспелой поклажи, спутнице всех обременительных переездов с места на место, или на каких коротают ночи в привокзальных ожидальнях дальние путешественники.
- Очень даже ничего, - говорит он. - На сборном пункте в Камышине две ночи так ночевали.
- Тебе, писарь, хорошо: целый день в тепле, - сокрушается Мошкин, реконструируя прерванный разговор.
- Я сюда не напрашивался, - оправдываюсь я, не прекращая стучать по клавишам. - Я машинисткой не нанимался, я радиотехник, между прочим. В РТС (Радиотехническую службу) набрали деревенских, а специалиста посадили на женскую работу. Они, - я многозначительно взвел палец к небу, - не знают, что такое полупроводник и транзистор. Как же они обслужат технику? Как отремонтируют?
- Им ремонтировать не нужно, - ответил Мошкин. - Для этого начальник службы есть, а если что не сумеет, скинет на завод или спишет. А протирать спиртом контакты, или винтики крутить любой сможет.
- Вот-вот, помощник также говорит: их службу сравнивать не нужно, образованный, грамотный человек здесь, на этом месте требуется, - горячился я. - Как будто там радиотехник помешает.
- А в чем их мастерство? В натирке палубы, в несении нарядов (мой вольный перевод-каламбур: «в ношении нарядов»). Кто, если не… они? В столовую, на камбуз пойдешь? Ты пошел бы?
- Я? С удовольствием.
   Мошкин, казалось, не заметил моего энтузиазма, покачал головой.
- Вахту у трапа всегда им. Весь день на морозе в тулупе и валенках. Хорошо, нас – боцманскую команду – помоха бережет: на вахты не ставит.
- Как же, куратор! Подумаешь, - не соглашался я, - отстоял и в тепло; зато ничего не делаешь: стой себе и мечтай. Я бы с превеликим удовольствием.
- Тебя не пустят, - Мошкин извлек из шинели иголку с нитками, и начал подшивать воротничок на утреннее построение. - Туда ставят только старшин: это вахта для командиров отделений.
- Мне ли не знать. Я по существу говорю: на любую вахту готов, только не сидеть здесь сиднем всю службу, - я стал терять терпение и выкрикнул: - на любую работу, только не эту. Я умру тут. Точно.
- Чего ты, писарь, ломаешься. Мне бы такую работу.
- Хочешь, отдам. Меняемся? – сказал я, без особой надежды на исполнение желания, просто так сказал, от обиды за назначение без спроса. Хотя, что я? Спрос был, правда, не принятый всерьез, исподтишка, что ли?
- Меня не возьмут, - сказал Мошкин, - у меня грамота хромает, - он подумал еще и добавил, - не смогу я здесь, я волю люблю, меня все равно потом выгонят, не справлюсь. Вот, боцманское дело – это по мне. Нравится. И с деревом я люблю возиться. Помощник, спасибо, приметил, назначил на должность плотника. Когда в шкиперской стою за верстаком, не замечаю, что на службе. Как дома – на даче.
- Ты тоже любишь с моторами… возиться? - спросил я Фисюна.
- Ненавижу, - выдавил из себя тот («краткость – сестра таланта»).
- Он не с моторами, он с гавном дело имеет, - сказал Мошкин. - Знаешь, как их в экипаже называют: гавночисты, ассенизаторы.
- Я – котельный машинист, понятно тебе? - огрызнулся Фисюн.
- А кто фановую систему прочищает?
- Чего ее чистить?
- Если засор, по колено в дерьме, - сказал Мошкин. - Кажется, от тебя и сейчас попахивает.
- Врешь, ты все, Мошка. У котельщиков, единственных на корабле, всегда горячая вода. Вам раз в неделю баню топят, а у нас отдельный душ. И постираться нет проблем.
- А чего ты всегда такой грязный слоняешься. Помыться – лень?
- Вот, закончится смена – помоюсь.
- Прекратите ругаться, - остановил я перебранку, - а то выпровожу всех восвояси.

Секретная часть. 

   Когда все ушли, я вытащил из ящика стола под печатной машинкой потайную тетрадь с моими записями шариковой ручкой. В ней я писал свою прозу по строчке, по две, как когда успевал, подгоняемый опасением, ожиданием скорого прихода очередного посетителя с заказом на переписку (в печатном виде), с требованиями на творческое соучастие в планировании нового мероприятия или на дублирование текстов старых приказов с типовой словесной шапкой избитых («если не сказать измордованных») фраз.
   После таких посещений мина кислого привкуса устранялась лишь нектаром постраничного лакомства под синей обложкой рукотворной тайнописи.
   Дверь лязгнула несмазанными задрайками, и внутрь ввалился секретчик - мичман Мистерин («Мэн Мич, скрытая под эгидой мистики банальная истеричка»).
- Что ты прячешь, покажи? - накинулся он на меня. – Я видел у тебя в руках, давай сюда эту тетрадку.
   Я с запозданием двинул открытую и прижатую к животу глубокую, как корыто, полость моего хранилища в обратный путь. Будто защелкнул затвор винтовки со спрятанным внутри патроном, с ужасающим, трассирующим полетом пули при спуске крючка. Вместо патрона в темноту укрытия скользнуло мое сердце в синей бумажной упаковке.
- Не сопротивляйся, - Мистерин отстранил меня, и как порядочный («А еще порядочный с виду!» - говорила мама о маскирующемся хаме) медвежатник взломал мой ненадежный сейф. - Это кто написал? Чьё произведение?
   Я молчал.
- Кажется, знаю, - сказал он и произнес малоизвестную внеземную фамилию. - Мои инструкции готовы?
- Нет, - ответил я, - занимался рефератами замполита, срочной работой.
- Чем? - Мистерин подобрался и пустился в галоп. - Срочной работой? Какая еще работа, когда у меня секретные документы? Я поручил тебе важнейшую работу, что может быть срочнее? Я сам напечатал бы, да у меня завал бумаг.
   Он швырнул тетрадку, как вызов, как перчатку дуэлянта.
- Кто твой непосредственный начальник? Я или замполит?
- «Опять альтернатива», - подумал я. - «Одни начальники вокруг, когда же они договорятся между собой, кто главнее?»
- Пошли со мной, - потянул он меня за рукав.
   В тесной каюте с двумя койками – одна над другой – Мистерин усадил меня напротив, сам разместился в кожаном кресле в подлокотниками перед пишущей машинкой с желтым корпусом, миниатюрным, походным вариантом, убираемым в пластмассовый чемоданчик-крышку. Изо рта этого карлика колыхался шальной листок - словно подвижный язык проказника - слишком далеко прокрученного текста, уже концовка.
- Бери листок, пиши, - он положил передо мной чистый лист.
- Что писать?
- Я продиктую, - сказал он. - Я, фамилия, имя, отчество, написал?
- Да, что дальше?
- Отказываюсь выполнить приказание своего командира мичмана Мистерина, потому что…
- Я не отказываюсь, - возразил я, - просто не успел…
- Хорошо, тогда пиши, как есть: потому что считаю, приказы другого начальника важнее. Так? Продолжай.
- Я не успел напечатать, потому что не спал всю ночь, а утром годки разбудили, не дали больше спать, хотя замполит распорядился не беспокоить из-за ночной работы.
- Значит, годки виноваты?
- По корабельному расписанию на приборки я обязан мыть кубрик – это после завтрака. Значит минус полчаса, затем обязательное построение на «развод». Еще полчаса. Воротничок подшить, сапоги начистить, бляху ремня натереть пастой гоя – тоже время нужно. Когда же мне успеть?
- А что говорит устав: терпеть все тяготы и лишения воинской службы.
- Сколько же можно терпеть? Это не реально: всюду успеть.
- Тогда пиши… Кто мешал тебе выполнить приказ твоего непосредственного начальника? Фамилии? Что молчишь, я с тобой не шутки шучу.
- Кувыркин и Кудрин, но фамилии писать не буду.
- Пиши: старослужащие, «… которые не давали мне спать, что помешало выполнению приказа».
   Я писал под диктовку, не сознавая, что делаю. Усталость сказывалась, и слипающиеся глаза плохо различали строчки, выползающие из-под пальцев на листок из школьной тетрадки. Мне стало ужасно жалко себя за предпринятые ко мне пытки садистской направленности и хладнокровности.
- «Как можно так относиться к человеку? Терзать его необоснованными  претензиями? Издеваться над измученным бессонным трудом подчиненным, беспрекословно выполняющим, как записано в тексте присяги, что от него требуется, независимо от того, правильно это, человечно ли, допустимо ли по нормам цивилизованного общества, по понятиям морали и права».
   Я вспомнил мать, - кого еще я мог вспомнить? – отправляющую меня в дальний путь, на тяжелое, но ответственное испытание, проверку для мужчин, для еще неоперившихся птенцов, мечтающих стать закаленными бойцами: кто – оттиском с отца, кто – подражателем образцу, кумиру. Она заплакала бы, наверное, при виде сына, раздираемого противоречиями, теряющим заглубившиеся и теперь выдираемые корни устоявшихся знаний и представлений о миропорядке и честности, как о чистоте мира. От этих воспоминаний я почувствовал слезы в своих глазах, так нервная реакция породила биологическое проявление переживания.
   Мистерин взял лист, почти вырвал из моих рук.
- Вот, видишь, все написал, как надо, - сказал он и перечел его вслух. - Ты понимаешь, что сделал? Что это теперь документ, подтверждающий твой отказ от исполнения приказа, твою вину. Наверное, до конца не понимаешь. Сейчас объясню: эта бумага доказывает твое неподчинение, что наказывается по уставу дисциплинарным батальоном. Я думаю, сроком этак на два года. Ты отказался напечатать документ, представляющий секретную важность и требующий срочной отправки в штаб флота. Плюс, ты еще тут расписался в царящем беспределе среди команды – в дедовщине! Что тебе за это сделают годки? Догадываешься?
- Я не указал фамилий, - возразил было я, но секретчик грубо перебил; он, казалось, смаковал идеально нарисованную им показательную расправу над арестантом.
- У тебя родители кто? - спросил он.
- У меня одна мама, больше никого, - сказал я, все еще в плену миража.
- Представляешь, каково ей придется, когда узнает о сыне? - изощрялся Мистерин в изуверстве. - Два года, сынок. Два года, - сказал он, вертя перед собой листком, как неопровержимой уликой.
   И тут я не выдержал, бросился вперед, схватил ненавистный листок и порвал его на кусочки,… нет, на два неровных фрагмента, пока опешивший мичман приходил в себя.
- И что ты наделал? - наконец спросил он. - Ты накинул себе еще срок. Теперь это тянет на уголовное дело. Дисбатом не отделаешься. Это уже компетенция военной прокуратуры, военного трибунала. Нападение на младшего офицера (в запале он спутал собственное звание), порча важного документа, вещественных доказательств. Это уже гораздо больший срок, - повторил он, заходясь от вырисовываемых в его сознании раздутых перспектив наказания, от сногсшибаемого экстаза вседозволенности, - гораздо более внушительный срок.
   Он бы так и продолжал мистифицировать, строить воздушные замки («невесомые тюрьмы»), если бы развязка затянулась, и не случилось того, что его, гарцующего, не выбило из седла. Я заплакал.
   Не навзрыд, конечно, но все-таки. Слезы потекли сами по себе. Сейчас не вспомнить картину ясно, не измерить калиброванной чашей весов всю полноту моих чувств: возможно, жидкости было не так уж много, и слеза не катилась по щеке, а всего лишь прикрыла хрусталик на мгновение, так что мир изогнулся, извиваясь и расплываясь, как в зеркалах комнаты смеха. Господи, до чего же стыдно и позорно! Я, взрослый человек, предстал перед ним раскаявшимся маленьким мальчиком. Таким беззащитным и слабым, что любой, самый страшный насильник отступил бы, беспомощно свесив руки. Опустив потяжелевший вдруг карающий меч, топор палача.

Баня.

   Молодые зубрили устав - на сей раз корабельный, - а также наизусть, экзаменуя друг друга («Где камбуз? А вот и не угадал: не на корме, а на левом шкафуте!»), запоминали местоположение и названия судовых помещений. За каждой дверью скрывались многочисленные кладовки, кубрики, столовые, каюты, гальюны, камбузы, пекарня, специальные отсеки боевых частей: торпедный блок, машинное отделение, артиллерийские погреба, загадочные боевые посты.
   У меня была еще одна, особая тетрадка, без обложки, не скрываемая от посторонних взглядов, от цензуры, замусоленная до дыр, с помарками и заштриховкой, с мансардами поправок и прочей атрибутикой, свойственной шифровкам или китайской грамоте. Я таскал ее всюду: согнутая пополам она свободно помещалась в кармане брюк.
   Доставая и разглаживая на коленке этот письменный шедевр – кладезь умопомрачительных знаний, я углублялся в изучение ареала новой жизни с многообразностью форм обитания. Я копался в ней, как ворожея, плутая по катакомбам, выискивая взаимосвязь потусторонних обозначений с космически нейтральными прототипами. Жаргонизм и закамуфлированность простонародных определений пугали: чего доброго за этой языковой сумасбродицей наступит час расплаты (время икс), а когда придется держать ответ на ссудном дне – экзаменационном испытании – былое, как исчезнувший мирок (мреющий островной холмик) покроется многослойной былью. «Гуд бай, Америка», как поет Мэн Меч с борта, уходящего в океанские пучины, лайнера, оставляющего на траверзе коронованную женскую скульптуру с высоко поднятой рукой.
   Я с великими сложностями осваивал интересную терминологию моряков, хотя кое-что успел вкусить из прелестей пиратской и иной - одичалой - романтик, заимствованных или взятых напрокат у преподавателей, таких как Стивенсон, Грин, Дефо, Хемингуэй и других разночинных бумагомарателей, прилежно проштудированных накануне взросления (преподавателей – преподобных – богу подобных – богом поцелованных,… даже облизанных, обмызганных, обмусоленных).
   Сидя за партой или лежа на мягком диване, я как ленивый пикаро предавался безмерному счастью познавания экзотических стран, совершая морские путешествия в компании мародерствующих маргиналов. Задолго до переодевания в моряцкую робу я испытал ухарскую моложавость, с которой всякий вольный гонец накидывается на подвернувшуюся добычу. Кромсал в клочья мешки с королевскими платьями и парчой, взрезал сундуки с драгоценностями и бриллиантами (караты слепили глаза, звон монет лишал воли).
   Я испытал все, что мог выдержать мальчишеский максимализм, но, как оказалось, морские будни разнились с представлениями о захватывающих приключениях.
   Экипаж готовился к Новогоднему празднику, первому празднику для меня в обстановке, отличающейся от домашнего застолья с миской оливье и портвейном с друзьями в подъезде. Торжественному построению на юте, как всегда и не как всегда, ибо белые шелковые кашне, сверкающие позолотой звездочек и нашивок погоны, поблескивающие перламутром кортики на боку офицеров (вот, что-то знакомое колыхнулось в моей груди!), никак не соответствовали затасканному протоколу регулярных встреч под луной, этому празднику строя предшествовал массированный субботник (в духе соцконструктивизма).
   Лучезарный, облагодетельствованный высшим командиром (существовали еще несколько наивысших, недостижимых для нас высот) Мошкин, плотник по призванию, души не чаявший в рукоприкладстве к дереву, взобрался на разъездной катер и оттуда улыбался мне подозрительной улыбкой. Кто-кто, а он знал мои слабые стороны: что я, компьютерный гений в век арифмометров и таблиц Брадиса, совершенно беспомощен, когда дело касалось мужицкого умельства и ручного труда («золотые руки» превращались у меня в устаревшую дефиницию, перефразирование, гуашевую размазню: «позолоти ручку»).
   Меня, как мешающийся элемент, оставшийся после слепленного конструктора, как лишнюю гайку или винтик - неизвестно куда воткнуть, а ведь первоначально, перед разборкой и сборкой, где-то сидел, значит куда-то годный – вручили в качестве помощника (конечно же, бесполезного) другу и попечителю плотнику Мошкину. Нашу задачу определили в четких границах вздыбленного на деревянных подставках самого большого катера на корабле, который, хоть и не был флагманским и выполнял миссию не благородного характера: служил рабочей лошадкой, все же был незаменим и - обращаясь к новомодному словарю – востребован.
   Этой задачей озаботился сам Леха, а я подсовывал ему различный инструмент, примостившись под его разудалой, размахивающей рукой на краю малого суденышка, дожидаясь, когда же этот край обрастет деревянной нашлепкой, обозванной привальником. Леха колотил молотком, загоняя вместе со шляпкой гвозди - сотку - в податливое дерево. Гвозди беззвучно окунались в брус и утопали в светло-желтой глади с легкостью, как будто Мошка втыкал раскаленные прутья в масло. 
- На-ка, попробуй, - предложил он. - Только не шибко размахивай, дерево мягкое – сам зайдет.
   Я тоже помахал молотком. Пот струился из-под моей ушанки, застилал глаза. Я улыбался, как Мошкин только что, когда кто-то из матросов прошел под нами и, остановившись у борта катера, крикнул:
- Подними голову, снимаю.
   Солнце ослепило меня, и я с прищуром навечно, замер, чувствуя тяжесть насевшего сверху, чтобы попасть в кадр, моего работодателя – сияющего от всех жизненных удовольствий (любимая работа, солнечный день, совместный производительный труд) плотника Алексея Мошкина.
   Последовавшие за этим события и детали затуманились в моей памяти вместе с запрятавшимся за облака солнцем: банка с лаком, малярные кисти, пара пузырей, лопнувших на ладонях, пропитанная потом тельняшка и опять с устоявшимся запахом келья канцелярии («келья канцлера»).
   Очередь в столовую растянулась по коридору до двери в актовый зал, откуда вылетали музыкальные аккорды электрогитар. Я невольно прислушался: показался знакомым мотив.
- Ловко они играют, - сказал я Жеке, оказавшемуся поблизости, отскабливающему свежие мазки сурика с робы грязным ногтем, затем прервавшему занятие, чтобы всей пятерней в корках краски провести по текущему носу.
- Не отмывается, - сказал он, предвидя вопрос, и продолжая начатое, добавил: - Подумаешь! Хохол, чокнутый, заставил все лебедки и цепь до клюза засуричить. Только ушел, как Коваль - в шкиперскую. Я знаю, у него в цепном ящике лежанка оборудована. Все Вознесенскому скажу, если спросит, почему не закончили вовремя.
   В этот момент, как бы откликаясь на имя, быстрое барабанное соло с примесью тарелочного ритмичного позвякивания, внедрилось в электрическую музыку.
- Вот, и хохол откликнулся, - усмехнулся я, - как будто услышал тебя, Жек.
   Самодеятельный ансамбль репетировал новогодний концерт. Хохол – ударные, Кудрин – бас-гитара, Кувыркин – ритм. Соло-гитара была вручена «борзому карасю» из боевой части раз (рулевые - штурманские подопечные), который складно играл по вечерам в кубрике на классической гитаре, подражая Боярскому: что-то про цветы, которые завяли и что-то такое непонятное напомнили ему.
   Играть они будут завтра, первого января следующего года. А сегодня, до отбоя полагалась народу баня, куда я устремился, завернувшись в не такое уж длинное полотенце (как я мечтал, чтобы на мне было не полотенце, а полотнище, пусть даже вражеское знамя!), точнее, опоясавшись и прикрыв кое-как бедра и все остальное, дабы не отморозить, пока бежишь по шкафуту, по воздуху. Как бегущая по волнам. Как Белоснежка. По слегка покрытой из-за выпавшего к вечеру снежка палубе, побелевшей едва-едва, с просветами все-таки поблёскивающей, натертой на субботнике черни.
   Устремился радостный, правда радоваться было особенно нечему: процедура помывки представляла собой первобытнообщинный способ устранения грязи с тела. Две-три прыскалки на весь душ, заполненный, как газовая камера, паровым угаром из кинутого на пол шипящего резинового змея, изрыгающего мокрый жар, брызгающего рассеянными каплями кипятка, удивительно метко выскакивающими и жалящими.
   Потереться боками, намылиться и успеть намылить какое-нибудь, особо испачканное, требующее экстренного вмешательства чистящих средств, белье, - вот тот обязательный, скоротечный набор четко запланированных действий всякого чистоплотного карася на период подачи в душевую горячей воды, то бишь пара.   
   Распаренный, как морковь, я вернулся к моей двери, при этом пробежав стометровку с почти рекордным временем, так как помывка производилась в носовой части корабля, а жил я в кормовом отдаленном захолустье. Трясясь от вожделенного предвкушения скорого тепла, я растормошил свои скромные пожитки, которые нес под мышкой, и содрогнулся - хотя как такое возможно в тридцатиградусный мороз? - я не досчитался ключа.
   Не буду рассказывать, как нашел подручное приспособление для съема навесного замка – хлипкую ножовку, как обрел сносное прикрытие зябнувшего тела – единственную шинель, согревшую мои продрогшие конечности, мою шагреневую кожу, синеющую на глазах и все больше смахивающую на дряблую шкурку дохлой курицы (достаточно было опустить взгляд на голые ноги, не нашедшие более надежного укрытия, чем влажные от банного пара трусы). А, главное, незаменимую в нештатных ситуациях, - как-то фронтовые действия, или описываемое недоразумение, - шинель, верную подружку бойца, которая спасала мои внутренние органы от непоправимых последствий воздействия коварного морозца, сдобренного густыми порциями хлесткого ветерка, которым славился камчатский полуостров. Все это ничтожные подробности, не стоящие упоминания. Связанные с этими поисками действия заняли в памяти меньше одного килобайта, может того меньше. Зато привлечет внимание другой поворот событий.
   Через полчаса изнурительного труда, когда я вдруг согрелся (уже одно это было наградой за муки), сломалась пилка, вгрызшаяся в дужку замка только на половину пути. Я завопил, как будто этой пилкой зарезали меня самого. Сколько времени я негнущимися пальцами передвигал вперед-назад последнюю надежду – мою затупившуюся пилу – не помню, одно знаю: мозг выдавал нескончаемую мелодию вальса Штрауса, и кто-то – второй я или прятавшийся комик за углом – бубнил и бубнил про себя: «Вот теперь эту баню ты запомнишь навсегда!»
   …хрямс перепиленной дужки, падающие осколки и гулкий звон от удара о железо увесистого амбарного замка при падении, - все произошло неожиданно и прозаично, никакой поэзии. Я издал возглас, нисколько несравнимый с победным кличем. Это был последний выдох перед агонией повисшего в петле мученика. Это был конец. Конец всему.
   Заметно потемнело, в глазах тоже было темно, лишь спустя некоторое время зрение вернулось, и я догадался, что кругом сияло палубное освещение. Кандейка (это уже не была тюрьма) встретила необычной чистотой, прямо стерильностью внутри. «Когда я успел все так кропотливо вымыть?» -   подумал я. - «Теперь в самый раз повеситься, как тот сверхсрочник на соседнем сторожевом корабле в прошлом месяце, неизвестно по какой причине расставшийся с жизнью при шокирующих обстоятельствах».
   
17. Рихэш

   Рихэш – это своевольная авторская трактовка торгового термина, тавтология торопливого «т», как топот тысяч тишайших тапочек, впрочем, то же самое с повторяющимся, диссонирующим «п» в предыдущих главах повествования: «в пределах плахи», «плотник, предусмотрительно отказался присесть на пуфик, шатающийся, невесомый, словно пушинка». Это представление в ином свете действительности, переворачивание с ног на голову смысла. Это горсть брошенной в глаза песочной пыли. Это обман, фикция. Это повтор событий, дубляж, трюк, мастерство иллюзионистов и преподавателей нейролингвистического программирования, преследующих цель разорить публику. Это повторение произнесенного. Это повторение, от которого трудно отказаться, невозможно отвязаться, пока не отдашь все, что имеешь, пока не отдашь душу на заклание.
   Он слышал, как за спиной шептались, что у него неизлечимый словесный понос, что он, мол, пустышка, пустослов и пустозвон. Хотя в юности он был до крайности застенчивым, говорил редко и натруженным языком, подбирая не дававшиеся слова, как костяшки домино. Только на изгибе отроческих лет внезапно (как обухом по голове) обрушилось на него – снизошло – подспорье в виде многословности произносимого. Он перестал комбинировать речью, слова полились, как неутихающий ручеек, прозрачный и живительный, будто в голове разом прояснилось, и запустился некий сокрытый доселе метроном - молчавший мозжечок, - застучавший теперь с ровной поступью дизельного движка.

   Март 1995 года.   
   Дикарев курсировал по городу и не узнавал его: прежняя Москва канула в Лету. На Таганке торговали орденами и медалями любого достоинства, представляющими рыночную ценность на  извращенный вкус коллекционера. Дикарев рассмотрел, что на парчовых подушечках и просто на цементе лежали железки времен войны. Ухватистые бородатые и немолодые люди гребастыми (гребанными, гробовыми) ручищами расчищали себе дорожку от снежной пороши на фундаменте бордюра по краям ступеней покатой лестницы, ретроспективной предвестницы неминуемых исторических событий, тянувшейся длинно уступами вниз к набережной. Потемкинской лестницы из эйзенштейновской хроники.
   Скоро как неделю он был предоставлен самому себе, независим от обязательств перед директоратом, избавлен от принуждения к работе, к отчету о своих проделках за неконтролируемое потраченное время. Время, купленное целиком начальником за право считать себя единицей сообщества, купленное не за деньги (не за зарплату, как было заведено коммунистами), а за призрачное обещание процентов от твоего же труда – великолепная выдумка, достойная Нобеля.
   Можно не работать: сиди дома, но не жалуйся, что есть нечего, что дети голодны и не обуты.
- Здоровые мужики, с руками и ногами, - говорили в магазинах среди полупустых полок размножившиеся и выползшие на улицы, на воздух Глаши и Клаши; говорили в поликлиниках, в приемных жилищных контор, в подъездах у лифтов, на рынках, говорили везде и одно и то же, - чего таким не работать? Иди вагоны разгружать, или в магазин грузчиком, да хоть дворником. Кругом грязи стало столько, что не пройти. Чего уж белоручкой прикидываться: кушать захочешь, на любую работу согласишься. А то плачутся мужики, не могут работы найти. Да ее вон сколько, навалом!
- Да, такой работы хватает, - соглашался какой-нибудь завалящий мужик, - да разве, на зарплату с нее проживешь?
- Так ищи вторую работу, третью, - не унимались бабки, - легко на печке сидеть, а работать и семью кормить всегда не просто. Думаешь, в войну нам легко приходилось. И по тяжелее времена пережили. И от работы не бегали.
- Так, кто от нее бегает, бабка, - обижался мужик. - Я двадцать лет на заводе токарем отработал, а что теперь прикажешь делать: на паперти милостыню собирать?
- Может, и милостыню, - шептала под нос бабка, пересчитывая медяки в старом кошельке с замочком из перекрещивающихся латунных рожек.
- Мужчина, - не выдерживала женщина из очереди (магазины пусты, а очереди не искоренились), - сколько можно причитать, как баба. Мужик ты, или не мужик. Захотел бы, нашел работу.
   Мужик кидал фуражку (простите, другой - посовременнее - головной убор) на пол с возгласом:
- Дак, где же я ее найду, вашу мать! Рожу, что ли?
- Роди, если нужно, - не моргнув глазом, ответила бойкая товарка.
   Дикарев слушал эти разговоры и понимал беспросветность избранного для всей нации пути. Он и не искал ее, эту неведомую, дразнящую блеском размытой породы с золотого прииска, лакомую работу. Пока намоешь горстку золотого песка, укандохаешься, если не отдашь богу душу. Все эти кооператоры, которые гуляли в собственных кафе на Маросейке и на Покровке, новые русские, миллионеры-предприниматели с пачками баксов в тугих карманах, разве они мыли руду, чтобы набить свой кошелек? Убили кого-нибудь, закопали или утопили в Москве-реке. Или аферу провернули с облигациями, займами, кредитами, международными валютными фондами, поставками компьютеров, мерседесов и таможенной декларацией. Да, мало ли чем можно повертеть перед носом Фемиды, она же все равно ничего не видит, потому что глаза закрыты платком!
   Надо было честно себе признаться, он так бы не сумел. Не то, что духу не хватало, или не мог пойти против совести, против принципов – уже давно, глядя на творящуюся вакханалию в стране, он уяснил: ни совести, ни честности больше нет, она умерла в девяносто третьем, может быть, в девяносто первом, или даже в восемьдесят пятом. Теперь была только звериная свара, борьба за выживание, не на жизнь, а на смерть. У кого острее клыки, тот в шоколаде, кто помягче, тому  – адью.
- В дворники, конечно, я не пойду, - сказал он маме, - выкрутимся как-нибудь, с голоду не умрем.
   Ему вдруг вспомнился заезженный анекдот:
   «Молодому сержанту-милиционеру говорят:
- Иди зарплату получай.
   Тот спрашивает:
- А что, еще зарплата полагается? А я думал: пистолет дали – иди, зарабатывай».
   И еще некоторые рекомендации невидимого наставника не давали уснуть: «истина не в вине, а в чем?..», «счастье не в деньгах, а в их количестве», «двое одного не ждут» и много-много других, перечислять которые можно без конца – язык-то без костей.
   Одним утром Дикарева разбудил трезвон будильника, и он отказался идти в канадскую кампанию. Что проку бродить с котомкой по улицам, а потом собирать объедки с барского стола?
- «Есть у тебя гордость, или ничего не осталось?» - спросил он себя, и ответ не заставил ждать.

   По вечерам он садился за письменный стол и перечитывал свои пожелтевшие рукописи, которые не сгорели в печи времени. Он слушал свой внутренний голос, перекликавшийся с неокрепшим, несформировавшимся баритоном рассказчика, который вел рассказ под локоток, как поддерживают старика на негнущихся ногах, переправляющегося через оживленный перекресток. Он шагал вместе с ним по мягкой прозе – самого вели на ходулях, тогда как шустрый писака семенил на своих чувствительных лопаточках:
«Часть 2. Глава 1. Дола в Кризеле.
  Дола направилась к автостраде. Конечно, отказ господина Стюарта отвезти ее в Жерон расстроил ее планы, но отступать от задуманного было не в ее характере. В конце концов, решила она, добраться до Жерона можно и на попутной машине. Она не раз слышала, как кто-то из крестьян отправлялся в город подобным образом, почему бы ей не попробовать. Накопленных денег должно хватить по ее подсчетам (наивным, конечно) до самого Жерона, так почему бы ей не поехать на попутке. Другое дело, она ни разу не каталась на автомобилях, но присмотревшись к людям, уже совершившим такие поездки, она сочла, что справится с этим делом не хуже. Итак, отбросив сомнения, Дола направилась к автостраде.
   Широкая асфальтированная дорога убегала к горизонту. В обе стороны проносились один за другим автомобили, оставляя за собой незнакомый, острый запах отработанного бензина. Дола в нерешительности остановилась у края дороги. Она не знала, что необходимо предпринять, чтобы автомобиль остановился, что нужно сделать, чтобы ее согласились подвезти в город. Она стояла и с мольбой смотрела на каждую мчащую машину.
   Ждала она не долго. Один автомобиль, как ей показалось, особенно красивый, остановился у обочины неподалеку от нее. Оттуда выглянул мужчина, немолодой и хорошо одетый. Он что-то крикнул ей и жестом указал на соседнее сиденье. Дола постояла с минуту в раздумье, растерявшись, наконец сообразила и полезла с чемоданом внутрь.
   Некоторое время ехали молча. Дола привыкала к новой обстановке и даже потрогала гладкую поверхность приборного щитка, ощутив пальцами холод металла. Вместительный чемодан, единственная вещь, пригодившаяся в доме, с потертыми боками и порыжевшими замками лежал на ее коленях, сковывая движения. Она цепко прижала его к себе. Это придало ей уверенности, но лишило удобств. В целом же, Дола чувствовала себя довольно спокойно и свободно. На мужчину она не обращала внимания, как будто того не существовало. Он, в свою очередь, также молчал, лишь изредка бросая внимательные взгляды на случайную пассажирку.
   Они мчались на большой скорости, оставляя позади крестьянские селения, преследующих лающих собак. Весеннее солнце разлило по земле яркий свет, нагрело внутренности машины. Мужчина протянул руку и открыл створку в окне с ее стороны. Прохладный сквозной ветер хлынул в салон. Посвежело. Мужчина задержал взгляд на лице Долы, она щурилась от слепящих лучей через лобовое стекло, растягивала губы в счастливую восторженную улыбку. Юность, беспечность, не умение загадывать наперед, неопытность и отсутствие тревожности лишали Долу в эти первые часы самостоятельной жизни осмотрительности. Ей следовало быть серьезнее.
   Жизнь в лесу мало что дало ей в понимании людей, оно приходит со зрелостью, в общении с разными по характеру, привычками согражданами. Мягкость, наряду со злобностью, даже жестокостью, - проявления человеческой сущности, непостоянства - были ей неведомы. Ей никто не говорил о доверии в нашем обществе, об этой невозможной роскоши.
   Весь круг ее общения ограничивался отцом, крестьянами из Сино, да мальчишками с виллы Покинса. Все эти люди были к ней внимательны, жалели сироту, никто не позволял себе грубости. Такое поведение окружающих ей представлялось нормой. Нельзя сказать, что Дола любила людей из-за их благосклонности, она замечала порой их грубость, несправедливость, но только не по отношению к ней. Ее особое положение, может быть жалость, будили противоречивые чувства, разобраться в которых она была не в силах. Чувства переросли в протест, в пренебрежение слабостью крестьян, которые своей любовью выделяли ее из других.
   Она желала сделаться тем же, что и другие, с их противоречивыми чувствами и их проявлениями. Она не хотела быть всеобщей любимицей. Сопротивление то утихало, то вспыхивало с новой силой. Теперь, когда она решилась на отчаянный поступок, бросила дом, Дола почувствовала: ее протест удовлетворен. На душе было радостно и легко. Впереди ждало светлое и большое, отчего замирало сердце: новая жизнь, большие города, платья, наряды, роскошь, спокойные и уверенные люди, как господин Покинс или этот мужчина рядом.
   Угрызений совести она не испытывала (это придет позже, когда обрушатся великолепные воображаемые замки-планы, когда молодость сменит горечь опыта и знания жизни).
   Мужчина тоже улыбнулся и спросил:
- Так куда мы едим, милое создание?
   Голос его был мягок, на лице выражение участия, а затем уже интереса. Дола подумала, говорить или нет, и сказала:
- В Жерон, господин.
- Ого! – свистнул мужчина и внимательно поглядел е ее глаза.
- Вы не беспокойтесь, - поспешила вставить Дола. – Деньги у меня есть.
- Конечно, - мужчина снова улыбнулся, - вообще-то город не близко. Я думаю, вы устанете держать на коленях чемодан. Давайте положим его назад.
   Дола покраснела, смутившись. Они остановились, и мужчина перенес оказавшийся легким чемодан на заднее сидение. Затем он долго не мог завести двигатель автомобиля, бросая косые взгляды на освободившиеся от груза колени Долы. Та заметила этот взгляд и поправила юбку.
   После остановки первым заговорил мужчина. Он спросил, зачем ей в Жерон, если не секрет? Что он спрашивает только потому, что готов предложить помощь и свои услуги в городе, в меру своих возможностей, конечно. Так как занимает кое-какое положение в обществе и вполне может быть полезным девушке. Дола поблагодарила за предложение, сказала, что не секрет, что едет к знакомой, госпоже Френель, которая любезно пригласила к себе. Еще она рассказала, что госпожа Френель очень богатая дама, знаменитая актриса, играет в Драматическом театре Жерона.
- Френель… - задумчиво повторил мужчина. – Нет. Не припомню. Милая девушка, в Жероне сотни женщин с таким именем… Очень богатая дама? Не приходится ли она родственницей банкиру Крэколу? Нет… Актриса? Играет в Драматическом театре главные роли. Возможно, но извините, я в театр хожу редко. Что-то припоминаю. Такая высокая рыжеволосая красавица с хрипловатым голосом…
- Совсем не так. Алания Френель – маленькая брюнетка, голос у нее обычный. Правда, одевается она модно, вид у нее важный. А ведь она дочь простого лавочника из нашей деревни. И фамилия ее, настоящая, не Френель, а Стюарт. Она изменила фамилию в городе. Говорит, что каждый артист должен иметь этот, как его…
- Псевдоним.
- Именно. Вы знаете, раньше она была такой замарашкой, смотреть не на что, а теперь ее не узнать. Она говорит, у нее талант, вся труппа считается с ее мнением. Даже обещала устроить в театр. Сказала, что у меня получится. Я уверена, она поможет мне, ей это ничего не стоит. Ни малейшего труда. Она всегда относилась ко мне хорошо, если б не разница в возрасте, мы были бы подружками.
- И что – большая разница?
- Очень. Ей двадцать, мне скоро – семнадцать.
   Мужчина обернулся, губы его вытянулись в тонкую подрагивающую полоску. Он выждал минуту и заговорил:
- Хочешь, помогу устроиться в лучший театр. Зря не обещаю, напомню: со мной… считаются в обществе. Я богат… достаточно богат, чтобы стать надежным опекуном и другом юного дарования, такого милого и очаровательного. Симпатяшка. Мне нравятся простые девушки, без гонора, без кривляния и кокетства. Я одену тебя в красивые наряды, познакомлю кое с кем. Надеюсь, ты произведешь впечатление на мужчин, настоящий фурор, и место в театре тебе будет обеспечено.
- Я… я… - удивление Долы не знало меры, она долго не могла подобрать слов. - Но почему?
- Почему я помогаю тебе, хотела ты сказать? Ты мне нравишься - это во-первых. Во-вторых, мне это тоже не будет стоить труда… ни копейки. Наконец, в-третьих, я исполню, что обещал, не хуже какой-то там Френель, надеюсь, получу, ...  заслужу твою дружбу за эту маленькую услугу…»
- Стоп, - сказал Дикарев. - Опять считалка, где-то я уже это видел! Добавь сюда: четыре, пять… и получится детский плагиат. Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать!
   Он пролистал назад несколько страниц в поисках, не нашел, вернулся и продолжил чтение с той же строки:
«- … разница в возрасте, надеюсь, не будет такой уж непреодолимой помехой.
- Но я не могу принять вашу помощь.
- Почему же?
- Я вас… совсем не знаю. Как и вы меня. Разве можно доверяться незнакомому человеку?
- Ты меня боишься. Думаешь, обманываю.
- Нет… Я не это хотела сказать. Просто, я ничем не смогу отплатить за доброту. У меня нет ничего. Мой отец беден.
- А мне ничего не нужно. Я же говорил, я богат. Во всяком случае, многого не попрошу. Разве что, один поцелуй…
   Мужчина повернулся к ней лицом: холеное, насмешливое, с аккуратно подстриженными усиками над полными губами, заостренный нос, светлые брови, сверху волосы с проседью и глаза… Такие глаза превосходно видят в темноте и читают в чужих душах. В них застыли искорки сдерживаемого самодовольного смеха.
   Дола инстинктивно прикрыла пальцами губы и замерла в позе совершенно потерявшегося человека. Она не могла сказать ни слова, не могла пошевелиться. Просьба незнакомца, наглая и неожиданная, застала ее врасплох. Она всерьез испугалась,  ужас и страх отразились на ее лице.
   Он резко нажал на тормоза. С жалобным, испуганным визгом автомобиль встал как вкопанный на пустом шоссе.
   Что-то во взгляде мужчины изменилось, жилка на виске дрогнула и запульсировала. Часто-часто.
- Посмотри на меня, прошу. Внимательно посмотри. Разве я могу внушать страх. Ты – странный ребенок, уже взрослый ребенок. Я предлагаю тебе дружбу, что в этом противоестественного, Что противоестественного в том, что друзья обмениваются невинным поцелуем.
   Он придвинулся к ней близко, почти вплотную, так что она ощутила жар от его лица, его тела. Силы вдруг изменили ей, она обмякла в кресле, дрожа от страха. Он наклонил голову и заслонил собой свет.
   Губы его, шершавые, горькие впились в ее губы и с силой разомкнули их. И тут же она ощутила на своих коленях горячую ладонь, такую же шершавую и быструю. Ладонь двигалась по мякоти вверх, и кожа горела под ней адским пламенем. Дола теряла сознание…
   Что это? Откуда взялись силы, сколько отчаяния выплеснулось в рывок. В рывок, с которым Дола выбросилась из объятий мужчины, из автомобиля. Она скатилась в кювет, вскочила на ноги, не помня себя, спотыкаясь и увязая в чем-то липком, побежала от автострады в поле, как бегут от проказы. Она не оборачивалась, не разбирала дороги, поминутно падала, поднималась и опять падала. Единственной целью для нее стало: подальше уйти от того ужаса, который только что пережила. Среди хаоса мыслей и шума вокруг она только расслышала далекий, непонятно кому адресованный крик: «Дура-а!»
   Она остановилась, не понимая где и зачем? Ее окружали прямые стволы деревьев, где-то рядом дятел нарушал звенящую тишину дробным стуком с замысловатым ритмом. Лес тянулся вдоль автострады и был отделен от нее незасеянным распаханным полем. Здесь было прохладно, лучам солнца мешала плотная крона, и сумрачно.
   Только теперь смогла она унять волнение, сразу проснулась боль в вывихнутой ноге: когда падала в кювет, подвернула ее, но не заметила боли, гонимая страхом. Дола глянула на свои ноги. Они были черны от распаханной земли, иссечены, исцарапаны кустарником и осокой. Жалость к себе и бессилие вновь сковали ее тело, она в изнеможении опустилась на траву и рассыпанную хвою в тени высокой ели, и заплакала.
   «За что? За что?» - спрашивала она себя. Что сделала она плохого этому человеку, какой вред принесла. За что он так жестоко обошелся с ней. Она видела его впервые в жизни, просто не успела бы. Она вообще никому не могла навредить, никого не могла обидеть. Недаром отец называл ее самым невинным, чистым и непорочным созданием на свете. Он же сам предложил ей сесть. Может быть, в разговоре она допустила промах и обидела его? - «Ничего такого не было: он спрашивал, я отвечала. У него было доброе, приветливое лицо, а затем… Зачем он меня поцеловал? Это было ужасно, противно, мерзко. Отец целовал меня, когда брал маленькую на руки, теплые, ласковые руки, и мне было хорошо, спокойно. Но… в губы! Фр-р, как мерзко! Эти руки, сильные, ловкие, жгли кожу, лишали воли. Если бы я задохнулась, потеряла сознание, что тогда?! Ужас!»
   Она долго еще сидела на влажной земле и задавала себе многочисленные вопросы, не находя на них ответа…»
   Дальше шло длительное описание ее мыслей, анализа, философствований с моральной подоплекой, что, конечно же, было излишеством на взгляд мудрого Дикарева.
- «Какие, однако, умные мысли посещали головку этой шестнадцатилетней пигалицы», - думал Сергей. - «Каким образом и откуда родилось это несоответствие возраста рассудительности книжного червя, перекочевавшее из головы одичавшего подростка в уста легкомысленной сверстницы?»
   Дикарев, впрочем, согласился с ее чутким сердцем, подсказавшим неоспоримую истину, что порывая с домом и отцом, она решилась на опрометчивый шаг, и намерения ее были… цитата: «не что иное, как иллюзии».
- «Умная девочка», - похвалил он (себя любимого, по существу) свой окаменевший слепок. Ему понравилось рецензировать самого себя, окунаясь в прошлое, такое далекое прошлое, что чувствуешь себя на раскопках Парка Юрского периода, отрывая почти могилу уцелевшего динозавра. Он дочитал все-таки главу до конца, как делал всегда всё в жизни: до конца, пока не поставлена точка, или многоточие…
   «Она поднялась с земли и пошла к автостраде, преодолевая страх, отгоняя неприятные воспоминания. С облегчением осмотрела пустующее шоссе. Некоторое время искала чемодан, надеясь, что незнакомец оставил его, а не увез.
   Он лежал на боку, из распахнутого брюха прямо в грязь высыпалось нехитрое имущество девушки: теплое драповое пальто, два простеньких платьица, скромное белье.
   Слезы больше не душили ее, она справилась с этим. Уложив вещи обратно в чемодан, Дола подумала, что, в сущности, ничего такого непоправимого и страшного с ней не случилось: вещи найдены, деньги на месте, в потайном карманчике юбки. То, что произошло здесь – ужасная нелепица, которую невозможно здраво объяснить. Такого с ней больше не произойдет. Она просто не позволит подобному повториться! А теперь она забудет происшедшее, как страшный сон.
   Успокоившись таким образом, она направилась прямо по шоссе с чемоданом в руке в сторону, куда час назад мчалась на автомобиле коварного попутчика».

   Дикарев стал самостоятельным коммивояжёром, даже в один вечер придумал название своему безрассудному предприятию. Чем не оригинальная выдумка: «Сейл»?!
   Нет, это действительно очаровательное изобретение. Шедевр. Загадка, если перевести на английский язык. Ведь получалась однозвучная междоусобица. Борьба sale с sail. По сути, война с самим собой.
- Что у нас творилось, - пожаловалась однажды Валентина Сергеевна, - ты не представляешь. Прямо жуть какая-то. Страшно на улицу выйти. Сейчас потише, слава богу.
   Видя недоуменный взгляд сына, она с охотой объяснила:
- В декабре в соседнем подъезде нашли мертвым мужчину. Собственно не мужчину даже, еще молоденький парень, бизнесмен какой-то. Говорят, магазин имел, или ларьки у метро… я точно не знаю. Хорошо одевался, машина иномарка. Снимал квартиру на первом этаже у Прасковьи Степановны, та к детям перебралась.
   Она подбила подушки с боков и уселась получше на старом диване отца. Сергей послушно («Послушай, послушай, что-то важное скажу, тебе полезно будет послушать!») опустился в кресло у телевизора.
- Зарезанным нашли. Что-то не поделил с конкурентами. Помнишь, смотрели на прошлой неделе новости, еще диктор сказал: «В Москве, в подъезде своего дома убит ведущий популярных программ, журналист Владислав Листьев». Кошмар.
- Причем это здесь?
- Так, к слову пришлось. Я слышала, что зеки с тюрьмы его наказали за то, что не поделился – он ведь сидел, оказывается, по малолетке.
- Очень интересно, мама, - сказал Сергей, вставая, давая понять, что рассказ для него окончен.
- Подожди, это еще не все, - поспешила удержать его мать.
- Мне хватит, - оборвал ее Дикарев. - У меня дела, надо кое-что подготовить.
- Опять, со своими побрякушками пойдешь куролесить?
- Я пойду завтра с побрякушками, как ты выражаешься, работать.
- Ну-ну, - вздохнула Валентина Сергеевна. - Не слишком перерабатывай там, смотри. Оставь что-нибудь для девок.
- Девкам деньги подавай, а не мои силенки, - сказал Дикарев, - будто сама не знаешь.
- Откуда мне знать, старухе, что сейчас девкам нужно. Главное, чтобы силенки твои не обносились, не поржавели. А, по-моему, это дело им всегда требовалось: времена меняются, а запросы у людей те же.
- Ага, секс, наркотики, рок-н-ролл.
   Валентина Сергеевна переживала за сына, опасаясь, как любая мать, чтобы не случилось беды с ним на улицах Москвы, хотя ей, конечно же, было спокойнее, когда он вернулся домой. Недолгие отлучки Сергея из квартиры пугали ее меньше, чем долгое просиживание за письменным столом в запертой комнате.
   Кровавые бандитские войны закончились. Редкие выстрелы в городе после массированных атак бандитов на банки, обменные пункты, автосалоны и казино уже мало кого настораживали, загрубел народ, что ли, от испытаний на хладнокровие, когда дуло, казалось, приставлено у самого виска и со спуском курка оглушающий хлопок заставлял вздрагивать, тренируя, принуждая впоследствии не реагировать.
   Москва погружена была в серые тоскливые весенние дни с таявшим снегом, грязью под ботинками и шинами автомобилей. С грязью, которая никогда, казалось, не смывалась с улиц города и только летом сменялась на въедливую в кожу туфлей уличную пыль, ту свойственную всем мегаполисам, а особенно городам-миллионщикам, разновидность пыли, что покрывала обреченные мостовые с космической скоростью после каждого полива.
   Новая беда и новые страхи были связаны с другой войной, не под самым боком, а в далекой Чечне, куда отправлялись войска с новобранцами из молодежи, откуда приходили пугающие сводки о потерях среди мальчишек и комментарий событий:
- 19 января: В Грозном российские войска захватывают президентский дворец, основной центр сопротивления чеченских боевиков;
- 8 февраля: Джохар Дудаев со своими отрядами покидает Грозный, признавая его потерю.
- Слава богу, Сережка отслужил, - молилась Валентина Сергеевна ночью, когда сын не слышал.
   А он гулял по Москве, полагая, что нашел жилу, золотоносную жилу, которая принесет ему богатства. Ну, может быть, не сразу, завтра или в ближайшем месяце, но очень скоро, на видимом отрезке времени.
   Вот его путь (маршрут девяностых): Рижский рынок, Проспект Мира, Колхозная площадь (ныне Сухаревская), Сретенка, тот Бульвар, Большой Харитоньевский переулок, Земляной Вал, Курский вокзал, сад имени Баумана, площадь трех вокзалов, Красные Ворота, и опять Земляной Вал, Покровка, Маросейка, площадь Ногина (Китай-город), площадь Дзержинского (ныне Лубянка), Кировская улица (ныне Мясницкая),  ДОМ (ныне очередной банк) … в котором он давно уже не жил, и который не был его, как не были его Москва, Россия, Евразия, материк, планета Земля.
   У него была (ему принадлежала) лишь комната в квартире у столичного парка с видом на проезжую дорогу, на кусочек лесистой земли, которую – квартиру – он делил с матерью, и который – кусочек – он мерил вдоль и поперек вместе с тысячей ног жителей района, мирных, каких-то несовременных, отвлеченных от мысли о посягательстве на чью-либо собственность.
   В то время как на горбатом мосту, чуть поодаль, где он проходил, толпа рабочих с желтыми касками, стучала ими по брусчатке, требовала что-то, жонглируя лозунгами и плакатами, возмущалась. Вечером он с матерью смотрел телевизионные новости, где все тот же суровый, привыкший к происшествиям в стране, диктор пояснил:
- 500000 шахтёров из 228 российских шахт провели предупредительную забастовку, требуя повышения зарплат.
   Поначалу он долго искал тот товар, который вынесет его на волну удачи. Из опыта «канадцев» и из своего, уже обретенного опыта, Сергей знал, что стоит потрудиться, прежде чем клиент отдаст собственные трудовые, потом заработанные, деньги ему. Раскошелиться никто никогда не спешит. Это истина. И вино тут не причем, как и количество денег у потенциального покупателя, так учили в молодецкой кампании. Но нет, неправда, размер кошелька или кармана напрямую связан с желанием поделиться у человека, не безрассудное же он существо, подвергнутое манипуляциям со стороны хитрого продавца (продавца воздуха). Сергей вспомнил рассказ Беляева и еще один, названный «Вечным хлебом», где бродившая мука переползла через край котелка и не могла остановиться. Она накормила весь город, всю страну.
- «Вот бы такую машину сюда», - подумал он и осекся, продолжение истории вышло трагическим: хлеб погубил все живое, потому что рос и рос, пока не занял все пространство, вытеснив все вокруг себя.
   Дикарев пробовал закупать и продавать на улицах подобие рюкзачков для детей, другие предметы, нацеленные на детскую аудиторию, но вскоре понял, что это не его потенциальная группа покупателей, не совсем его: очень капризная и привередливая, требующая упорства в уговаривании, в сообразительности, и подстраиваемой речи, массы телодвижений, игры, поиска необходимой атмосферы балагана и веселья. В конце концов, неблагодарная и брезгливая аудитория.
   И тут его осенило («овеснило?»… «овесенило?»… повеселило, одним словом). Он вспомнил – прямо божественный дар – о телефонах. Об импровизированной потасовке среди торгашей в учебном классе канадского филиала.
- Да! - воскликнул он в порыве восхищения своим открытием. - Это очень просто, как все гениальное. Где у нас пруд пруди, как выражается мама, этих безделушек? Правильно, - продолжал он разговор с невидимым двойником, - на Черкизоне, или в Луже.
   Он прикинул примерный маршрут до этих точек. Оказалось, ближе Лужа – барыши, виделось, уже текли в его карманы, ведь он имел – и какой! – опыт продаж этих китайских подделок. Он не спал всю ночь, переворачиваясь с боку на бок, строя ошеломительные планы, пересчитывая баланс в который раз: столько на закупки – по столько продаю – прибыль сюда и сюда – опять покупаю – продаю.
- «Товар – деньги – товар», - шептал он, - «классическая формула экономики».
   Куда подевались его мозги?! Господи, да туда же куда и мозги остальных россиян, ввергнутых в гонку за призраком обогащения, в стремлении как можно дальше уйти от края пропасти, в которой пряталась огненная пасть гниды (нищеты и голода).
   Отойти, чтобы отыскать свой кусочек, а может, и кусок пожирней, от многострадальной отчизны, настрадавшейся на своем веку, но такой богатой, что как вечный хлеб, отдающей себя всю на добровольное растерзание своим детям лишь прокормить их, а еще и побаловать: пусть порадуются блестящим игрушкам, чем бы дитя ни тешилось, только бы есть не просило.
   «Мы обуем всю страну!» гласила надпись с версту на лужнецком метромосту, видная издалека каждому, посещавшему народную выставку исподнего белья. Разглядываемая через бинокли и в подзорную трубу с Воробьевых гор, с высоты птичьего полета, базарная площадь перед стадионом наводнилась людьми, как живая река. Дикарев быстро сориентировался в потоке баулов, нашел одну, другую вывеску с его товаром.
- За сколько отдашь? - спросил он у хачика. - Я возьму всю партию. И еще приду, будь уверен.
- Дешевле не могу, по себестоимости отдаю: за сколько взял, за столько отдаю, - ответил посредник между богом и грехом. - Дай бог тебе здоровья, и детишкам твоим, и всей семье твоей… - еще долго говорил он, пока Дикарев удалялся по узкому проходу в ряду торговых палаток, не слыша его, не слыша окрики баб, наряженных как кочерыжки капустными листами: «Чё толкаешься, смотри куда прешь…»
   Он пробежался по своему маршруту, спустился к Большому театру, к Пушкинскому музею, к Кропоткинской. На месте разрушенного бассейна неспешно продвигалась грандиозная стройка на века.
- Уже год строят, - сказала проходящая парочка туристов из русскоязычной страны.
   На смотровой площадке, на насыпи, под которой грелась станция метро, заметив, наверное, задумчивость и грусть Дикарева, смотрящего вниз на залитый бетоном котлован, другой знаток истории подсказал:
- Храм Христа Спасителя восстанавливают.
- «Вот и помолимся потом», - согласился про себя Сергей, а вслух сказал: - Жаль, хороший бассейн был. Я там плавать научился.
- Нельзя так говорить, - предостерег знаток не только истории, но, по-видимому, и словесности. - Справедливость должна восторжествовать. Высшая справедливость. Коммунистам гореть в аду за разрушение храма.
- Я не против, - на всякий случай согласился Дикарев.
   Провидение и метро привели в неизвестное еще место в Москве (он всегда восторгался способностью города удивлять все новыми и новыми местами, откровениями: сколько еще неизведанных тайн и открытий запрятано в его лабиринтах?).  Выйдя из подземки в районе шоссе Энтузиастов, он наобум (отдаться интуиции сродни самурайской сосредоточенности, искусству ниндзя) шел вдоль пруда, заросшего молодыми саженцами берез, пересек зебру пешеходного перехода и оказался на дороге с односторонним автомобильным движением, в одном ряду которого у длинного секциями бетонного забора вытянулась вереница междугородних фур.
   Чем-то теплым и гостеприимным, как волна ностальгии, повеяло от них.
- Не думал, что когда-нибудь снова встречу еще хотя бы одного дальнобойщика, - сказал Дикарев.
- Привет, - сказал водила из первого грузовика в ответ на его приветствие. - Да, давно стоим. Издалека. Сейчас отдохнем, и домой, уже разгрузились. Что это? Телефон? Рекламная акция? Зачем? Чтобы звонить? Надо же, никогда не подумал бы. Сколько стоит? Так дешево! Мне зачем? Звонить? Жене на подарок? Или теще?..  Ну, давай один попробую, обрадую супругу. Маме? Не знаю. В магазине всего двадцать? Больше пропьешь? Ладно, давай еще… Вась, проснись, здесь телефоны подешевке предлагают, какая-то рекламная акция у них, понимаешь.
- Мне зачем? Мне не нужно, - почесываясь, выполз из-за занавески весь заросший щетиной, как старый хряк, напарник. От него остро пахло алкоголем и чесночной отрыжкой.
- Ты чего? - не понял разбогатевший на телефонах шофер. - Почти на халяву. Да ну тебя, вон иди к той машине, там наши только подъехали. Скажи, что я послал, они при деньгах.
- Спасибо, - поблагодарил в новой машине дальнобойщик с фингалом на пол-лица, - Я бы еще взял, да заправились только что, последние деньги тебе отдал. В следующий раз приеду в Москву, еще возьму. Очень хорошие телефоны у тебя.
- Совсем другая аудитория, - восхищался Дикарев, возвращаясь налегке, - и рихэш не подвел.
   Он сидел на углу скамейки в вагоне поезда, приближающегося к его станции, и думал о случайных совпадениях. Мимо проносились освещенные вестибюли и вновь статичные отражения фигур людей за стеклом, к которому - советовали надписи - не прислоняться. И неожиданно для себя вспомнил давний день, когда трое друзей встретились после недолгой разлуки, и как-то неуютно им стало, всем троим, от этой встречи в новой обстановке, в обстановке не привычной гражданской праздности и суеты. Как будто там они жили, а здесь просто оказались случайно, в отпуске или в увольнительной. Сейчас погуляют, еще раз чокнутся и обратно, домой…
   Жека Кузьмичев позвонил Дикареву и пригласил на свадьбу, вместе с Мошкиным. Дикарев удивился: он никак не ожидал, что Жека из семьи коммуниста-номенклатурщика, обласканного минувшим режимом, занимавшего большой пост где-то в партбюро, исполкоме, профкоме, или другой какой-то «коме», а может быть в самом ЦК с причитающимися положению привилегиями – квартира, машина, дача, спецпайки, медицинское и санаторно-курортное обслуживание за казенный счет.
   Удивился, что живет он с папой и мамой в шикарной трехкомнатной квартире. Что за столом, собранным, как конструктор, из трех или четырех сдвинутых элементов, и сообразительно протиснутым в дверной проем смежных комнат - так, что молодожены, сидя в одной комнате, не видели дальних родственников и случайных посетителей, каких много на подобных мероприятиях, громко и неслышно кричащих: «Горько!», опорожняющих стаканы, не дожидаясь возвращения эха с другого конца стола, как с другой планеты, - Кузьмичев-младший будет сидеть в идеального покроя костюме, в ослепительной и хрустящей сорочке, и … (на секунду у Сергея даже перехватило дух, прихватило сердце и забилось в голове)… да, в перехваченной на горле бабочке - черный крахмальный фестон, венчающий сюрреалистическую картину маслом.
   Леха, в свитере и джинсах, мялся на стуле, медлил, не решаясь взять зазубренный на кончике нож в руку. Посмотрел, как Сергей с легкостью, виртуозностью хирурга и с кровожадностью мясника разделывает шницель, перекрестился в душе (уверен, так и было), дотронулся до прибора одним указательным пальцем, точно пробуя, раскален ли сей предмет?
- Прошу тишины, - постучал ножом по бокалу отец, полный, грузный мужчина с животом в белой сорочке, не прикрытым полами пиджака, только коротким языком галстука цвета тыквы, - господа, прошу вас, оторвитесь от еды на минутку, - повторил он. - Я хочу попросить этих молодых людей, - он, плавным пьяным движением руки от себя и кособоким поворотом головы, обозначил направление всеобщего внимания, - сказать тост в честь новобрачных.
   Мошкин выронил ножик, тот со звоном упал в тарелку.
- Эти молодые люди – друзья Евгения по службе, - пояснил Кузьмичев-старший.
   Настала очередь Дикарева ронять прибор. Никогда раньше он не слышал, чтобы кто-нибудь называл так Жеку, их чумазого Пончика. Наступила, как пишут в драматических произведениях, неловкая пауза.
- Что же вы, друзья, просим. Не стесняйтесь, скажите несколько напутствующих слов вашему товарищу.
- «Несколько ласковых слов…», - про себя добавил Дикарев.
  Он поднялся, Леха снизу смотрел на него, как на самоубийцу.
- «Неужели ты будешь говорить?» - выражал сомнение взгляд Мошкина.
- «А что делать? Кому-то надо, может быть тебе уступить?»
- «Нет, что ты. Говори уж ты».
- «Спасибо, что уступил», - поклонился ему Дикарев.
- Большое спасибо, что пригласили на свадьбу, - начал он. - Женя первым из нас решил жениться. Правильно сделал, чего тянуть. Мир и любовь ему и его жене. Огромного счастья в семейной жизни. Меньше проблем и невзгод, больше радостных дней. Больше денег заработать, чтобы кормить семью. Детей, конечно, тоже.
   Сергей развел руками, как бы ни находя, что еще добавить.
- Не стесняйся, - подбодрил отец, - хорошо начал, говори дальше.
- Хорошо, я скажу за всех моряков, что служили рядом с нами в непростых условиях севера, перенося тяготы и лишения воинской службы с мужеством и терпением настоящих мужчин. Конечно, за время испытаний вдали от дома, от матерей и отцов, случалось разное, как хорошее, так и плохое. От чего испытываешь гордость, от чего бывало порой стыдно, едва ли не позорно.
   Чуть-чуть прокашлявшись, Дикарев продолжил:
- Но когда рядом плечо друга, всегда проще… легче преодолевать преграды на пути. У меня всегда было… близко плечо Жени, на которое я мог опереться в случае необходимости. Я не буду делать из него героя – ему далеко до этого. Но я могу честно сказать, как друга отзывчивее и надежнее я никого ближе не встречал, и поэтому хочу, чтобы и впредь, до … старости мы оставались друзьями и надежными помощниками друг другу в жизни, уже на гражданке. Помогали бы, дружили семьями, когда и у нас с Алексеем…, - Сергей положил руку на плечо Мошкина, - будут жены и дети.
- Будут, будут, - заголосили со всех сторон.
- Это, собственно, все, что я хотел сказать. Только добавлю: семь футов под килем твоей семье, Жека. Горько!
- Хорошо сказал, писарь, - толкнул под столом Мошкин.

   18. Лик смерти.

Годки.

   Только Махорян убрался из кубрика, Кувыркин вылез из-под одеяла.
- Мамкул, где наши лепешки? - спросил он отъевшегося узбека Худойбердыева, с паровозной отдышкой сползающего с верхней шконки, кока с камбуза, готовящего для рядового и мичманского состава, а также совмещающего должность пекаря в судовой пекарне.
- И жареной картошки, - облизывая губы, добавил Кудрин.
- Слушай, все готово давно, щас к столу подавай, - покрутил распальцованной ладонью туда-сюда жирдяй.
- Коваль, живо сгоняй на камбуз, - сказал хохол, разглаживая по бокам рыжие топорщащиеся усы, тут как тут оказавшийся перед зеркалом над длинным деревянным столом, прибитым к стене, служившим гладильной доской, красным уголком (обшит алым сукном – символ революции) и пристанью тоскующего молодца, царапающего письмо во время тихого часа.
- Хохол, зачем ты эту растительность под носом развел? - спросил Кувыркин, гладко выбритый и обрызганный, как всегда, шипром.
- А что, устав не запрещает, - ответил хохол, процеживая жесткие волосики пластмассовой с редкими зубьями расческой.
   Коваль метнулся по трапу наверх.
- Шестерит, гад, - шепнул Кузьмичев мне через проход между рундуками.
- Садись с нами, - показал на свободное место рядом с собой Кувыркин, кода Пашка принес поднос с дымящейся картошкой под покрывалом и завернутые в двухслойную марлю лепешки.
- Рано ему, - возразил Кудрин.
- Пусть пожрет, - не согласился Кувыркин, - длинный, а худющий, как глист, - он напряг бицепс, поднимая одной рукой в рукавице (неужели мичман оставил, забыл свою прихватку?) квадратный противень.
- Пусть его боцман кормит, - заспорил Кудрин, - расплодил в боцкоманде молодняк: одних карасей набрал. Еще на командирский катер определил. Чтобы спали там в рабочее время?
- Я не напрашивался, - буркнул Пашка.
- А тебя и спрашивать никто не станет, сопля малолетняя.
- Его не боцман, помоха в катер запихнул. Хотел Мошкина, но боцман категорически возражал, - вступил в разговор хохол, закончив пробор.
- Вот-вот, пусть оба в разъездном катере покатаются, - заметил Кудрин.
- А кого на парадный катер? - спросил хохол, хитро сощурившись, - тебя, что ли?
- А что, неплохая кандидатура. Я получше желторотых буду.
- Чем лучше? - не выдержал Пашка. - Давно сам в боцкоманду затесался. А катер тебе нужен: самый раз дрыхнуть вдали от чужих глаз. В писарской не дали спать, так другое пристанище ищешь?
   Кудрин рассвирепел, подскочил на распрямившихся пружиной ногах, крикнул, брызнув слюной:
- Ты, щенок, как ты смеешь! Ты даже не карась ещё, ты – «дух», ничто в нашей компании. Пустое место. Никто тебе слово не давал. Прикройся и сиди молчком в углу на рундуке с остальными ничтожествами.
   Пашке бы промолчать, но он опять заговорил:
- Можно подумать, ты дембель. Только вчера оборзел, еще полтора года не отслужил, а уже годком прикидываешься, с дембелями хавку жрешь по ночам.
- Что-о?! - минута молчания в исполнении Кудрина. – Я тебя разорву… на части…
- Брэйк, - сказал, не меняясь в лице, Кувыркин, - разошлись по углам.
   Худойбердыев и хохол улыбались, явно получая удовольствие от спектакля.
- Картошка остынет, ребята, - сказал Мамкул, - хохол, раскладывай по тарелкам. Жрать хочется, прямо маму съел бы, на самом деле.

История с выстрелом из ПМ.

   Меня отправили на исправление, заменив наказание за невыход в свет очередного тиража суточного наряда (нарядного «наградного» листка) отлучением от привычного распорядка, погрузив в незамысловатые, но нечистоплотные обязанности вахтенной службы. Всего лишь одна из граф расписания, в которую я собственноручно вдолбил - в эту хитроватую, податливую бумажную ткань - свою фамилию.
   День или два я провел, полоща в мыльном растворе посуду и убирая со столов в трапезной рядового состава. Пришлось поупражняться также в мытье полов и изучить основы вестовой специальности, как приложение к боевой практике. Благодаря природным способностям и физическим занятиям на гражданке я выдержал эксперимент, приобрел, бесспорно, нужные навыки обихода и, в качестве бонуса, специфическую официантскую сноровку. Но все это, в сущности, пустяки. Моей плебейской крови это унижение не навредило: она с тем же, как прежде, ритмом пульсировала, будто хронометраж пульсаций отсчитывался по кварцевому механизму.
   Другое поручение (я оказался незаменимым днем, как солнце в летний зной) – ночная вахта у секретной части, той злополучной каюты, где я потерял невинность и наивность. С кортиком на ремне я всю ночь бодрствовал у дверей опечатанной комнаты, мрачного склепа без вывески, с документами под грифом «секретно», замурованными в ее сердцевине. Бодрствовал, несмотря на борьбу с подступавшей дремотой, сморенный усталостью и недосыпанием, так как день, подаренный мне (по мнению старшего помощника  командира), на самом деле отбирал последние силы и волю к цеплянию за эту выскальзывающую абстракцию – жизнь.
   Однако я с несомненной пользой, как выяснилось по прошествии дней и лет, провел затаившуюся неделю, поглощая ночами страницу за страницей четырехтомника «Войны и мира» Льва Толстого. Я прочел бестселлер от корки до корки. Я благодарил Бога, провидение, случай за неумышленное райское наслаждение. Я забыл обо всем на свете: о месте, где стоял, о присяге и грозящем, более суровом, наказании - застигни меня за предосудительным занятием контролеры, - о затекших ногах, о сне и необходимости расстаться с книгой утром, когда внезапная команда, оглашаемая по всему кораблю репродукторами, будила экипаж.
- Команде вставать, койки убирать! - рекомендовал невидимый голос вахтенного офицера лейтенанта Козлика, человека странного и противоречивого, особенно после эпизода с выстрелом в потолок от бессильной злобы на обидчика боцмана.
   Я еще подумал тогда о писательском предвидении, о чеховской дальновидности: «Если ружье висит на стене в первом акте, в конце оно должно выстрелить».
- «После антракта и полноценного ужина (угощения) в буфете», - добавил я от себя, исходя из собственных наблюдений.
   Лейтенант Козлик сидел за столом на КПП (Командном посту подразделения) спиной к двери, писал в журнал, раскрытый на второй странице – еще новенький экземпляр, пронумерованный, прошнурованный, скрепленный печатью и подписанный полковым писарем, то есть мной, отмеченный в штампе на изнанке обложки под инвентарным номером №?, не помню каким, согласно всем канонам канцелярской премудрости, науке скучной и пыльной: делопроизводству.
   Он закончил развод суточного наряда - ежедневную, в пять часов после полудня совершаемую всеми дежурными по верхам, службу.
   Незыблемый ритуал сводил меня с ума, не свыкшегося с церемониальными построениями на юте вновь заступаемой смены, с непонятными и пугающими переходами из строя в строй, с игрой рук, передающих кортик, как эстафетную палочку, с беглым повторением одних и тех же фраз из устава вахтенный службы, от дубляжа которых многими голосами и впрямь не грех устать.
   И поэтому он позволил себе расслабиться, заказав порученцу, находившемуся вместе с ним в комнате, горячего чая с сахаром.
   Старшина отбыл вниз по трапу в офицерскую кают-кампанию за чайником и кипятком, когда на пост заглянул Вознесенский, сдававший вахту дежурного по низам.   
   Далее приведу абзац из перепечатанного мною текста рапорта лейтенанта Козлика, поданного им командиру корабля, из его объяснительной:
    «… вошел боцман, слово за слово, этим самым по столу, в общем, дело дошло до мордобоя, а так как силы были не равны, я вытащил пистолет и произвел выстрел в подволок».

Пашка Коваль.

   Солдат постовой службы в овечьем тулупе с карабином за спиной стоял у своей будки, как истукан: не трогался с места, никак не реагировал на мат. Капитан, перебрав весь матерный лексикон, взялся шутить:
- Эй, ты, сапог, раз ты этакий, стреляю по голове, потом по ногам! Начинаю отсчет в обратном порядке.
   Сапог, молчаливый и недвижимый (уж не мертвый ли? окаменелый пограничный столб без стреловидной таблички-указателя «На Берлин!» или «Граница на замке»), продемонстрировал признаки жизни – шевельнулся. Но не ответил на угрозу. Может быть, ружье примерзло к хребту.
- Ты меня слышишь, тварь узколобая? - не унимался капитан. - Последнее предупреждение…
   Я, сидя в кандейке и являясь, по сути, слепым, но не глухонемым, свидетелем разгорающейся междоусобицы (иллюминатор и дверь наглухо задраены), счел возможным, в уме, конечно, заметить старшему офицеру, что не он должен воспроизвести подобную сакраментальную фразу. Уместнее тут набившее оскомину: «Стой, стрелять буду!» или «Предупреждаю, открою огонь на поражение!» Вполне сносные замечания для защитного, не наступательного, боя.
   Хотя, с другой стороны, запугивающая тактика при подготовке к атаке также имеет право на существование при переговорах враждующих лагерей. Можно сказать, к примеру, так: «Последний раз предупреждаю, в плен никого брать не буду, в живых никого не оставлю, всех буду расстреливать на месте, без суда и следствия!» Каково?! 
   В нашем же случае нужно было уступить право на сие изречение охраннику, находящемуся при исполнении.
   … но мысли стрекозой порхнули в никуда, едва послышались громогласные, громоподобные увещевания капитана - он кричал в рупор громкоговорящей связи, и его ночной призыв как проклятие Зевса будоражил тишайшую акваторию на километры, а то и тысячи километров вокруг.
- Последнее предупреждение, повторяю…, - разносился по ветру рык с внедренным в электромагнетизм колебаний омерзительным свистом, искажающим первоначальную гамму претензий.
- … я разверну орудия и прикажу открыть огонь, - закончил в ярости капитан первого ранга, выбегая на открытую площадку ходового мостика, причем сила звука голоса без фонящей поддержки не стихла ни на йоту, ни на децибел (я – свидетель, готов присягнуть на библии или на конституции, как осовремененном варианте святого писания).
- «Не богохульствуйте, Сергей Ефимович», - донесся свыше невразумительный голос моего больного воображения.
- «Неужели я начал общение с Богом? Конечно, в этих казематных стенах не стоит труда лишиться рассудка», - оправдывался я, чувствуя за собой вину и коробящее, так что стружка заворачивалась в многослойное колечко вдоль зудящих ребер, неудобство от сознания своей беспринципности и идейной нейтральности.
- «Я совсем не желал осквернять веру и пренебрегать законом – показателем единства масс», - продолжал я бредить во здравии. - «Все, что я желал, ведь желания – это аморфная субстанция, это еще не поступки, не декларации, желал без злого намерения и противопоставления себя окружающей действительности, смиренно и лояльно ко всему сильному в миру, так это спокойствия и тишины, вялой текучести жизни, когда, просыпаясь поутру по-толстовски пораньше с первыми петухами, к обеду разговевшийся кушаешь пироги в саду под плакучими ивами, под гнездом жаворонка, или еще лучше аиста, ко всему относишься с любовью, всех любишь, как родных или обещавших упомянуть в завещании на наследство. Одним словом, желал жить с нетронутой, незамаранной душой. Не убий, и не испачкаешься».
- «Ага, хочешь остаться чистеньким, с беленькими ручками?» - не унимался дискутировать голос. - «А кто за тебя грех на душу примет?»
- «А что нельзя совсем без убийства?» - с робкой надеждой спросил я.
- «Если б можно было, все дома сидели бы на печках, как Борис Ку… Илья Муромец. На всех пирогов не напасешься, одних китайцев уже полтора миллиарда».
- «Так кто следующий? Неужто тот несчастный в тулупе?»
- «Что ты, окстись», - испугался голос, - «не война все-таки, даже не учения…»
………
   Пашка Коваль спрыгнул на причал топливного терминала с цистернами горючего - квадратными горбами, маячившими на фоне ночного безмолвного неба, - чтобы принять выброску от хохла. Когда я вышел подышать на ют уже пришвартованного корабля, то не увидел на берегу солдата – он или спрятался в будке от гнева капитана, или впрямь командир растерзал, расстрелял его перед строем. Всего делов-то было: принять швартов и накинуть на железную причальную тумбу.
   …После заправки на дальнем терминале корабль к полудню встал на бочки для прохождения размагничивания. Я глядел, как Коваль с катера заводит швартов на одну и другую бочку (получаются провисшие усы): протаскивает в «гашу» увесистую скобу, затем эту скобу всовывает в еще более массивное железное кольцо – увеличенное в сто крат бычье носовое украшение, – закручивает палец толщиной с запястье в резьбу ушек и кричит весело наверх, на борт корабля, где его ждут подельники из боцманской команды и построенные в шеренгу матросы в спасательных жилетах с других боевых частей, закрепленные (привинченные к стали палубы; усиленный, так сказать, контингент) по швартовому расписанию на баке:   
- Выбирай канат!
   Матросы раскручиваются с живостью, не ожидаемой от их насупленных фигур, перебирают ножками (надо же, две, и не похожи на саморезы), хватают, а кто и хватается, чтобы повиснуть, за канат, тянут беззвучно, однако все же похоже на процессию бурлаков, закидывают намокший пеньковый спрут на кнехт - черный на двух ножках толстый боровик, - и снова затихают, теперь не в стройном порядке частокола, а врассыпную.
- Славно потрудились, - сказал худой бледный парень, и в нем я узнаю себя среди одноцветного сброда, в одинаковых длиннополых черных шинелях, в оранжевых пузатых жилетах – не дать не взять колобки, так же, как все выжимающего потемневшие рукава от соприкосновения с канатом, вытирающего пот на лбу, текущий из-под зимней шапки, и слизывающего соленые капли не то от выделений из пор тела, не то от морской воды.
   В зимние месяцы часто оглашалось по судовому радио: «штормовое предупреждение, команде по местам швартовки стоять». Плавбаза отходила от пирса вглубь бухты. Уходила для отстоя на безопасном расстоянии от причальных сооружений. Стальные тросы и веревочные канаты не удержат подпрыгивающее на волнах многотонное железо, оно раздавит всю причальную стенку вместе со сдерживающими натиск резиновыми смягчающими подкладками – кранцами. Она уходила, как многие великаны, ютившиеся вдоль извилистой нитки побережья, на внутренний рейд, где ей предстояло зацепиться за грунт якорями - враскорячку для лучшей устойчивости - и выжидать затишья…
   Ночью, как не молились подводному богу, ураганным ветром ее сорвало с якоря. Впервые я услышал сигнал настоящей, не учебной, боевой тревоги: частые громкие и короткие, как выстрелы, звонки, затем один долгий - казалось, бесконечный и противный, как комариный писк под простыней в летнюю ночь, не дающий уснуть монотонным высоким жужжанием в ухо.
   Боцманы и приписные на бак матросы - я в их числе, с радостью покидавший свое насиженное лобное место, бессменный пост у «строчившего пулемета», но теперь встревоженный и собранный, как перед вступительными экзаменами - собрались внизу под палубой бака, в шпилевой, где и так было тесно от громадных механизмов лебедок, приводящих, по необходимости, в движение якорные цепи. Как, например, сегодня, когда минутой раньше гремели пудовые звенья цепи, кривляясь в бесполезных попытках скрутиться между собой в не распутываемый узел из-за мешающих им перемычек – контрфорсов. Гремели и бухали вниз, в цепной ящик под шпилем, крутившим – с гулкой надсадной хрипотой, как пробуксовывающий газик, - могучий барабан на палубе с зонтиком на макушке в форме велосипедного колеса или допотопного старинного штурвала, опрокинутого в горизонтальное положение.
   У трапа под прикрытым люком на открытую поверхность корабля стояли Паша Коваль, Мошкин и хохол. Вознесенский поторопился на мостик за инструкциями командира: ждали подхода спасательного судна или портового буксира, а то и обоих.
- Что-то долго его нет, - сказал Мошкин, и пояснил, - я о буксире, еще поспать успели бы.
- Очень смешно, - ответил хохол, он был старшим у боцманов, старшиной первой статьи (первостатейный …, настолько уставом и хутором, или селом, не знаю уж, что там его воспитывало, замороченный, что поговаривали, будто он собирается остаться на сверхсрочную), - сейчас повеселимся от души, погоди.      
- Не сомневаюсь, - сказал Леха, - что-что, а праздник у Вознесенского всегда гарантирован. Весь день на катере катались, так и ночью покоя нет. Где справедливость?
- Правды нет и выше, - вмешался Коваль, посмеиваясь – такая у него была привычка, везде и всегда выискивать повод для насмешки. - Сейчас придет Боцман (среди боцманской команды только мичмана Вознесенского называли так), он тебе объяснит.
- С него станет.
- Мошка, не ной, - сказал хохол. - Хватит одного нытика, где он, кстати?
- У него чирей открылся, - поморщился Коваль, - в медчасти перевязку делает.
- Что за урод! – выкрикнул хохол. - Как работать, у него то понос, то золотуха. Послал бог работничка.   
- Может к лучшему, - возразил Пашка, - нянчись с ним. Думаю, достанется нам сегодня на орехи. Под ногами меньше путаться будет. Кто только его в нашу команду сосватал?
- Как кто? - удивился хохол, - не знаешь, будто. Помоха!
   Он скосил глаза в сторону Мошки, никакой реакции с Лехиной стороны.
- Зёма, землячки. 
   Я переступил с ноги на ногу.
- «Специально громко говорят, чтобы я расслышал», - подумал я.
- Какой он зёма, - запротестовал Мошка, - Сергей Олегович из области. Да и где его, Кузьму, еще примут, такого балбеса.
- Это правильно, кому он такой нужен. Вот и я попрошу помощника убрать из команды Кузьмичева. Боцман поддержит, он давно плюется на разводе, а как иначе, на это чудо без слез не взглянешь: сопливчик грязный, бляха мхом покрылась, всегда неряшливый. Да что сопливчик, я у него платок отобрал, так честное слово, я таким подтираться бы не стал. Чего такому доверишь? 
   Коваль оживился:
- Платок, говоришь. У него сроду платка не было.
- Не знаю, раздобыл где-то. Все равно, что есть, что нету. Хватит об этом придурке, лучше проверьте выброски. Боцман сказал, чтобы с запасными не меньше трех было. На случай, если они не добросят, и мы промахнемся.
- Мы не промахнемся, - заверил Коваль. - А, писарь, ты тоже тут, - заметил он меня, или намеренно не видел?   
- Где мне еще быть по расписанию на тревоги? - ответил я, больше для себя, от невыносимости ожидания и тесноты, хотелось выскочить на свежий воздух, вздохнуть полной грудью пропитанный соленой влагой ветер, подвигаться, размять затекшие мускулы ног, да и руки давно соскучились по физическим упражнениям.
- Ну, не знаю, - Паша притворился незнайкой, - где ты обычно дрыхнешь весь день.
   У меня зачесались кулаки в рукавицах, которые выдавались на швартовку каждому, такие же, в каких ночами скользил по перилам мичман Махорян, заступающий на дежурство по низам с подкупающей частотой (видимо, давал взятки кому нужно). 
- Не пыхти, не пыхти, - ухмылка не сходила с губ Пашки, - я просто так спросил. Всем работенки хватит. Правду говорю, Мошка?
   Мошкин казался раздосадованным и злым, той свойственной ему злобой, скрываемой, но не скрытой его простодушным выражением неудовлетворенности на открытом, передающем все мельчайшие оттенки чувств, лице.
   Я вспомнил его слова в кандейке:
- Тебе, писарь, хорошо: целый день в тепле, мне бы такую работу.
- Прекратим считаться, кому хорошо, кому плохо, - хотел сказать я, но не успел: из коридора показались сначала Кудрин, затем Вознесенский, встревоженный и грозный, а вслед за ними помощник капитана каплей Ивашов Сергей Олегович, мужчина средних лет с намечающейся сединой в волосах, невысокий, плотный, немногословный и флегматичный. От него не дождешься пространных речей, лиричных отступлений, приказы он отдавал четко, без комментариев, объяснения оставлял подчиненному – боцману мичману Вознесенскому.
   Вот и сейчас он сказал лишь два слова:
- Всем наверх.
   Первым вышел хохол, за ним Вознесенский, Ивашов, Коваль, Кудрин, Мошкин и только потом вся пестрая кавалькада приписных.
- «Куда столько бойцов?» - пронеслось в моем мозгу, в горячке толкотни на узком трапе всего в шесть (я их пересчитал) ступенек. Я понял куда, только когда ступил на наклонную палубу – бак круто поднимался к носу, к форштевню.
   Палуба поливалась косым от ураганного ветра дождем, смешанным со снежной крошкой, с хрустальными острыми гранеными шариками, больно хлеставшими по лицу, как ледяной шрапнелью. Два или три направленных сверху - с боковых мостиков высоченной надстройки, вертикальной стеной без окон преграждающей путь волнам, вторая цитадель вслед за треугольником волнореза, - прожекторы светили рассеянным светом в ночном мареве. Что творилось за границей лееров, в кромешной темноте залива было не разобрать. Оттуда выплескивались многочисленные салютующие фонтаны, бомбардирующие замерзшими каплями палубу под ногами, словно смазанную тонким слоем скатывающего по наклону растопленного сливочного масла.
   Поскальзываясь, крича друг другу что-то неразборчивое и, наверное, очень важное, боцманская команда приблизилась к первому треугольнику преграды – носу корабля, с которого мир, полный человеческого тепла от множества тел, обрывался в жуткую пропасть бездыханного океана. Снизу далеко впереди в секущей пространство круговерти угадывалось мерцание ходовых огней неизвестного судна (как летучий голландец, спешащий на помощь). Оно повернуло боком на волне и ослепило бы вперед смотрящих своим «лазерным» лучом, если бы полотно ночи не разделяло их.
   Я, приставив руку козырьком к мокрому воспаленному лицу, увидел, как расплывающийся силуэт Коваля, его далеко вытянутая рука указывает путь, направление к спасателю.
   Помощник капитана – он стоял рядом с толпой матросов за волнорезом – громко, но спокойно, как на учениях, сказал, обращаясь ко всем сразу:
- Ребятки, теперь дружно идем к вьюшкам и разматываем канаты по всей палубе. Боцман, командуй.
- Сергей Олегович, буксир подошел, - сказал вернувшийся с носа плавбазы Вознесенский.
- Вот и хорошо, - ответил каплей, - осталось подать канат, подработать машинами и… уйдем отсюда.
   Он еще раз посмотрел в черную ночь, как будто пытался разглядеть в этой беспросветной глубине, насколько близки очертания скалистых гор, как остры выпирающие из воды рифы.
- Только бы успели главные машины запустить, - добавил он хмуро, слабым голосом, и прибавил уже твердо: - Кудрин, становись у контроллера, выбирать только по моей команде. Только когда скажу.
   Боцман уже руководил действиями неумелых торпедистов и сигнальщиков: они обращались с веревками, как неловкие женщины, которым вручили молоток, гвозди и попросили прибить полку или картину. Вертели в руках свисавший с зачехленной бухты конец швартова, не зная, как его распутать, куда его ткнуть, куда побежать с ним, чтобы бухта размоталась с вьюшки, а канат разлегся на палубе змеиными изгибами, никому не мешая ходить. Спотыкались, перебегая из начала в конец очереди за право ухватиться за канат, переступали через канатные дорожки, падали, отряхивались от впитавшейся в шинель воды, - они походили на скованных в движениях водолазов, или космонавтов в скафандрах, в своих набухших мокрых шинелях и жилетах, мешавших нагибаться и поворачиваться.
- Наберут детей на флот, - сердился боцман, уставший поправлять указаниями беспорядочный хоровод дилетантов. - Пуляй, - крикнул он Ковалю, который метнул, будто гранату, в сторону буксира увесистый булыжник в оплетке. За гонцом на ту сторону полетела, разматываясь с руки Пашки, словно веретено, веревка, привязанная к швартову за широкое ухо – гашу.
- Всё, - обернувшись, крикнул он, - всё, поймали, тянут.
- Трави помалу, - сказал боцман, а сам оттолкнул и Коваля, и Мошку, подвернувшегося под руку, сбросил в пропасть это громадное ухо швартова, которое повисло на носовом клюзе, и принялся подсовывать в клюз, как в ненасытную пасть, еще и еще порцию каната.
   Сзади помогали его команда и наиболее сообразительные приписные матросы, которые вышли из уставшей, сгрудившейся у волнореза, толпы и помогали, чем могли.
- Хватит, - наконец остановил помощник капитана, - крепите, живо. А теперь все в сторону, все вниз, в помещение.
   Внизу, в шпилевой, я оглядел себя: видок, конечно, плачевный, мокрая курица и то выглядит чище. Другие, впрочем, выглядели не лучше. Со всех стекала вода, будто душ принимали, не раздеваясь. Наверху остались хохол, Коваль, Кудрин, боцман и Ивашов. Мошка оказался рядом.
- Ивашов приказал спуститься, - сказал он мне, чувствуя вопросительный взгляд.
- Давай сушится, - сказал я, расстегивая шинель.
- Не торопись, - остановил Леха. - Рано. Еще десять раз намокнешь до утра. Просохнешь, когда все закончится.
- Закончится ли? - сказал кто-то из толпы, и все тревожно, как по команде, переглянулись.
- Как думаешь, оттащит нас буксир? - спросил другой голос. - Ты видел, как близко был берег? Казалось, волна бросит нас на скалы и разобьет как скорлупку.
- При такой парусности, как у нашей плавбазы, в считанные секунды домчались бы до того света, - согласился третий голос.
- Типун тебе на язык, все будет хорошо.
- С такими размерами хорошо в открытом море, - сел на любимого конька любитель фантазировать, - когда не надо ставить паруса, как яхтам, например. Ветер сам сделает свое дело, и двигатель не нужен.
- Хватит каркать, заняться не чем?
- А что еще делать остается? Только ждать у моря погоды. Поспать сегодня навряд ли удастся, так что терпи, слушай.
- Леха, - спросил я Мошку, - ты не боишься?
- Есть немного. Страшно, если канат лопнет.
- Говорят, - опять начал пугать мистификатор, - что если стальной трос лопается, то он просто падает на палубу, нити распускаются, разлохмачиваются, и последствий никаких. Практически никаких. Только поцарапать может, кто рядом стоит, - он обвел всех взглядом, будто выбирая подходящий экземпляр для сравнения, потом продолжил: - Если пеньковый порвется, это опаснее: он летит, как из пращи, срезая на пути все, что попадется. Слизывает все подряд.
- Ты откуда знаешь? Видел, что ли?
- Парни со сторожевого корабля рассказывали. У них был такой случай…
- Слушай, заткнись, пожалуйста, - оборвал его я. - Нагоняешь здесь ужаса, слушать противно.
- А ты, писарь, не слушай, - ухмыльнулся предсказатель. - Тебя сейчас в писарскую вызовут по громкоговорящей связи, а нам здесь всю ночь сидеть.
- Сегодня не вызовут, - огрызнулся я. - Так что потерпеть придется, и тебе, и мне.
   Не успел я закончить фразу, как открылся люк. К нам заглянула голова хохла.
- Чего расселись, караси? - крикнул он. - Живо на выход. Пошевеливайся, кому говорю.
   Все, кто был в шпилевой, опять засобирались, застегивая на ходу липучки жилетов, натягивая промокшие насквозь рукавицы на отогретые пальцы.
- Живо, живо, живо, - торопил хохол, трясущимися руками подталкивая в спину выбегающих на бак, как будто это движение придало бы дополнительное ускорение каждому.
- Что случилось? – спросил на бегу я.
- Буксир оборвался, - выпалил Пашка Коваль, скидывающий с кнехта испорченный канат, позволяя ему стремительно уползти через дыру клюза в носу корабля. - Хорошо еще, что обрыв на их стороне случился. Как только у них пневматический гак не вырвало? А может, вырвало?..
- Разговорчики, - все еще кричал хохол. - Давай, давай, давай, выбираем слабину, вытаскиваем канат на палубу.
   Ивашов бросился к щитку внутрикорабельной связи за волнорезом, схватил переговорное устройство на вьющемся проводе.
- Мостик, мостик, ответьте, это бак, - заговорил он с нескрываемым волнением. - У нас обрыв каната. Где второй буксир из порта? Нужно поддержать нас сбоку с подветренной стороны, иначе не устоять. Запустили машины? Ага, вижу, начали циркуляцию. Слава богу. Есть, заводить новый. Передайте спасателю, пусть заходит еще на одну попытку. Пусть бросают и свои выброски, чьи попадут скорее, те будем привязывать. Отбой связи.
   Опять беготня и сутолока у вьюшек и по всей длине палубы под проливным дождем и сбивающим с ног ветром. Штормовая тревога по городскому радио объявлялась только, когда скорость порывов превышала тридцать метров в секунду.
   На этот раз приготовления прошли слажено. Спустившись в шпилевую, отдышавшись, уже никто не шутил. Все смотрели друг на друга, прямо в глаза, черпая у соседа частицу мужественности. На полу лужа растеклась по наклону в угол, где скопилась над забитым, слабо пропускающим шпигатом.
- Говорила мама, - все-таки сказал один из них, - поступай в институт. Не призовут на флот.
- Эй, вы там, в шпилевой, вашего парня убило на баке, - крикнул вниз матрос из приписных, застрявший в суматохе на палубе и не спустившийся со своей командой вниз.
- Кого?! Мошкина, хохла?
- Нет, другого: здоровяка.
- Пашка! – закричал Сергей, почему-то сразу решив, что это не может быть Кудрин.
   Коваль, перерезанный пополам буксировочным канатом, тем самым канатом, по которому он сполз на берег прошлой ночью, чтобы отдать его и запрыгнуть обратно на борт - солдат упрямо не показывался из своего укрытия в дощатой будке, - лежал ничком у волнореза, и струйки омывающей его тело воды, уже не ярко-красные, а розовые, раздваивались на запруде и уносились дальше течением.

 19. Консорциум и Миссия.

   Можно ли жить дальше с мыслью о потере? Можно ли дышать, смотреть на небо, щуриться от слепящего солнца, видеть солнечные блики на стене, слушать звуки пробуждающегося утра с пересвистом надоедливой пичуги за окном? Этому не учат в школе. Об этом не расскажет никто: родители, умные книжки, познавательные фильмы, учителя и ведущие ток-шоу. Каждый это носит в себе. По всей жизни. Кто таскается с ней, как с торбой, кто закинул ее в чулан, кто залил ее, как полыхающий костер, изрядной дозой спиртного и выздоровел. Никто не делится лекарством и выживает сам.
   Дикарев месил ботинками зыбкую пыль улиц, от августовского суховея и точечного - с крупными каплями - накрапывающего летнего дождя, ржавеющую на мостовой у бордюра. Лето заканчивалось: еще одна мрачная страница, которую русский народ лихорадочно перевернет, в очередной раз содрогнувшись. Он устал от одиночества. Что-то опять он не оценил, не досчитал, неверно спрогнозировал. Деньги - не такие уж большие, какие задумывал, - не радовали.
- «Коробочки из меня не получится», - говорил он себе. - «Откладывать всю жизнь, копить не смогу. Для этого нужно иметь соответствующий склад характера, темперамент, особенность, изюминку. Где ж ее взять? Откуда зачерпнуть, купить? Мне нужно все сейчас, сию минуту, чтоб с неба свалилось на голову: вот это вам, получите и распишитесь! Так не бывает».
   «Консорциум Геральд. Майнкэмп» сразу поразил названием. Если отбросить исторические предрассудки, головотяпистые ассоциации  и унять возмущение от упоминания кощунственного трактата (настало время, когда слом Берлинской стены и братание с бывшими врагами стерли кровь исторической правды), то на ум лезли другие мысли: от этого словосочетания («немецкой свадебки») за версту несло аристократией, несочетаемым единством блаженства от дуновения екатерининской эпохи - что-то от графского или герцогского наследия - и вермахтовской скорострельности из танкового орудия.
   Эпитет с точкой «Геральд.» не что иное, как указание на конец предложения, или на отсечение фамилии (руки? ноги?), или на постороннее, не родственное слово. Сергей с уверенностью архивариуса отнес его к однокоренному «геральдика».  Выяснилось, что это было имя. Прозаичное, будничное объяснение. Имя, и за точкой возможная фамилия, принадлежали хозяину и основателю фирмы с одноименным названием.
   Неизвестное не слагаемое «консорциум» будоражило интерес. Что бы это означило: серьезное, научно-обоснованное, крепко стоящее на ногах, даже фундаментальное предприятие?
   Предположение оказалось не ложным, отчасти совпавшим с энциклопедическим определением. Слово из гранита, не шатающееся от ветра перемен. Плюс немец-побратим. Это ли не гарантия уверенного в себе первопроходца.
   Дикарева встретила - в дверях квартиры на первом этаже старинного особняка на Поварской улице - молоденькая грудастая девица с румянцем на щечках в облегающей юбке и в туфлях на высоких каблуках. В глубине подвальной комнаты, - куда Сергея, как с подиума (с небес), спустили по каменной лесенке без поручней, - в затемненном алькове сидел на кремовом из искусственной кожи диване перед стеклянным журнальным столиком человек. Он медленно, но с воздушностью легкоатлета, поднялся навстречу и протянул руку:
- Меня зовут Крушинин Евгений Игоревич, я - главный менеджер организации.
- Очень приятно, - сказал Дикарев, наученный этикету неделовых отношений жизнью не коммерсанта.
- Прошу, присаживайтесь, - мужчина показал на кресло, детеныш дивана. - Расскажите о себе. Пару слов. Вкратце. Меня интересуют сведения, что привело Вас к нам. Причины, так сказать. Образование, социальное положение, женаты, нет? Семья, дети? Самостоятельно живете или с родителями?
   Сергей рассказал. Как просили, междометиями и плоскими наречиями.
- Ну, хорошо, - сказал менеджер, перекрестив ноги с элегантностью Шарон Стоун, - опыта у вас нет, по всей видимости. Опыта в продажах.
- Да, - согласился Дикарев, - практически нет.
- Это неважно для нас, - ответил Евгений Игоревич. - Все равно каждый вновь поступающий к нам на работу проходит обязательное обучение в коммерческой школе «Миссия», с которой у нас заключен договор на подготовку кадров. Вас это устроит?
  Дикарев внимательно осмотрел, еще раз, насколько позволяли матовые жалюзи, закрывающие окна подвала, представителя фирмачей. Бритый и причесанный, с прореженным пробором, из-за прямых волос он казался прилизанным, в брюках темно-коричневого цвета и пиджаке из твида или подобной ткани разительно отличался от канадского вице-президента: в фасе и профиле его черт, мягких и плавных, как у уроженца русской глубинки, было много родного, толстовско-бунинского, что приметишь в любом неказистом мужике, выглянув из-за занавески тарантаса, от безделья и неудобств любопытствуя по сторонам окрестных дорог и кувыркаясь погремушкой на колдобинах. Но взгляд его остро и колко сверлил, по всем правилам буравчика: по часовой стрелке; преследовало ощущение, что он все время анализирует и сверяет, просчитывает слова. И еще одна выразительная деталь наблюдений Дикаря: будто он красуется, бравирует… перед собой.
- «Гораздо старше», - подумал Дикарев. - «Ну, может быть, не гораздо, но старше. Лет на десять».
   Ничто не выдавало в нем преуспевающего нахала, роскошного самца, блестящего оратора и покорителя сердец – всего, что насмотрелся Сергей на подмостках гастролирующего заокеанского театра, паразитирующего на слабых, незакаленных чувствах публики в своем международном турне. Может быть, искусная маскировка?
- «Нет, не врет», - сказал он себе, когда увидел, как мужчина взял с полки обыкновенную, на вид даже влажную, тряпку (забытую уборщицей? «Какая непредусмотрительная небрежность, непочтительность к гостю!») и стер ею со стекла столешницы.
- Вполне устроит, - сказал Дикарев. - Нет проблем, я сам хотел пройти обучение с целью дальнейшей самостоятельной коммерческой деятельности, но потерпел, в некоем роде, плачевное фиаско: меня просто-напросто обманули. Обули, как говорится.
- У нас все по-честному, - сказал менеджер. - Вы заключите договор со школой, все юридически законно. И через месяц, таков срок обучения, я вас снова жду здесь. Удачи, и до скорой встречи.
   Опять с Дикарева требовали аванс за обучение в коммерческой школе. Меньше: всего сто долларов. Он заколебался, помня женщину с пушкинской фамилией (почему-то на ум, поистаскавшийся на улицах, приходило: «селедка»). Но все-таки решился.
- «Я сижу в учебном классе с другими людьми, уже сижу, уже проник внутрь заведения», - рассуждал он. - «Разве одно это не гарантирует окупаемость взноса? Куда денется нынешний директор: скроется после первого занятия, как та мымра? Мы сидим за партами, как в настоящей школе, а не в фойе Дома культуры. Он выдал нам настоящие корешки от квитанции за полученные деньги. В конце концов, я видел офис и руководителя, направившего меня в эту школу. Что-то много для аферы с отрицательной прибылью».
   Дикарев быстро перемножил количество участников на сумму выплат.
- «Да, маловато для предприятия по нахлобучиванию клиентов, по навешиванию лапши на уши. Аренда офиса на первом этаже с подвальным помещением, аренда учебного класса под школу менеджеров, и все, заметь, в центре Москвы - дорогое удовольствие, затраты на проведение первого урока, еще оплата рабочего времени дамочки-секретаря, хотя она могла оказаться подружкой любого из предпринимателей, этого преподавателя, например, или менеджера, – все это не похоже на подстроенную игру».
   Но противный голос перечил:
- «Ты забыл, как предыдущая дама за две тысячи баксов рискнула забыть обо всех арендах и обязательствах. Тут куш чуть больше: три штуки гринов. Побалакать два часа ни о чем, забрать денежки, и восвояси. А потом иди опять требуй свое обратно, стучи в дверь на Поварской (как в пустой поварской колпак). Шиш чего получишь на этот раз».
- «Что же мне теперь каждый раз оглядываться, когда делать новый шаг? Так я никуда не дойду, если вообще стронусь с места», - возражал Дикарев сам себе.
   Директор школы, уловив висевшую напряженность над аудиторией класса, пояснил безапелляционно, даже безразлично:
- У вас могут быть сомнения насчет честности организации, порекомендовавшей нашу школу, и опасения в целесообразности оплаты авансом всего курса обучения, состоящего из двадцати лекций. Вы можете не делать этого, ваше право. Но поймите, мы – коммерческое предприятие, существуем за счет денежных поступлений от учащихся. Отсюда… этим продиктованы условия, на которых мы принимаем в школу.
- А что, если я заплачу за весь курс, как у вас заведено, но мне не понравится качество обучения? Могу я вернуть свои деньги, скажем посреди срока? - выкрикнул кто-то.
- Разумеется, вы получите свои деньги обратно, - выбрал компромисс директор, - но, как я сказал, у нас коммерческая школа. Мы, как и вы, несем риски, связанные с набором слушателей, затраты на рекламу и тому подобное. Поэтому было бы справедливо установить срок, после которого деньги не возвращаются. Допустим, в течение трех занятий вам предоставляется право выбрать, продолжите вы обучение дальше или заберете обратно свои деньги. По-моему, это справедливо.
   Неделю занял вводный курс: разновидности видов торговли, структуры построения организаций, методы стимулирования, рекламные хитрости… бла-бла-бла, бла-бла-бла… ничего интересного, если только некоторые подробности.
- Реклама – это перевод слова «крик», - сказал директор школы Пустосвятов Даниил Аркадьевич. - Это увеличительное стекло, через которое.., - Дикарев конспектировал, не поспевая, поэтому оставлял пустые места то тут, то там («Потом разберусь на досуге», «Где я найду этот досуг?» тотчас додумывал он). - Это обещание. Пример: МММ.
   Он сделал паузу и написал на доске мелом:
- Реклама должна быть выполнена на языке потребителя. Формула: Пр.И.=Р.К.+М.П., где Пр.И. - продающая идея, Р.К. – рекламная концепция, М.П. (более важен) – мотив потребителя.
   Дикарев напрягся всем телом. Со школьных лет он любил математику и при виде формул кадык отвердевал на долю секунды, а по мышцам спины трусцой пробегала судорога. Он силился угадать тайный смысл и, конечно же, филигранную комбинацию решений, спрятанную за знаками и буквами, от угадывания которой неминуемо последует награда в виде золотого дождя – пятерки, плюсики, зачеты и другие почести устаревшего характера его не устраивали.
- М.П. – это природная программа человека, закодированная в сознании, - продолжал все знающий «отец Даниил». - Она раскладывается следующим образом: 1) жизненные потребности: пища, сон, 2) безопасность: холод, угроза жизни, 3) общение: собеседник, 4) самоутверждение, 5) самореализация.
   Дикарев слушал и писал.
- Следующая тема: организация труда работников. План действий таков: 1) уточнение целей и задач, то есть нужно создать группу сотрудников, которая способна сообща распространять имеющийся товар. Ведь человек видит цель, как бы в бинокль, и то, что рядом может не заметить и… упасть в канаву.
   Отсюда следуют шаги до результата: обмен информацией, затем уже связи, и сам результат! 2) определение требований к кандидатам: коммуникабельность, организованность, результативность. 3) мотивация (проценты, комиссионные, оклады, участие-заработок в дополнительных работах, например в хозяйственной деятельности фирмы, обещания).
   Когда человек работает хорошо, какие условия являются благоприятными? Ответ: 1) когда он занимается своим делом (иначе войдет в конфликт с собой), 2) соответствующее вознаграждение (прямое, как денежное, так и косвенное, другие формы поощрения), 3) психологическая атмосфера (примеры: говорить, что есть возможность роста, ориентировать человека на вакантные места).
   Дикарев впитывал каждую каплю, оброненную проповедником.
- Еще несколько слов для понимания важности мотивации. Человек как бы сидит на стуле с тремя ножками, это три рычага. С их помощью мы можем: дать возможность ему проявить инициативу, создать условия и стать примером, камертоном среди подчиненных, задать тон.
  …Годы, годки, годики (часики, шестеренки и винтики часового механизма)… эпизодические воспоминания копошились в темноте памяти, как жуки-короеды в банке. Один вдруг навострил усы, встрепенулся, расправив и распустив закрылки, заверещал и взлетел. Банку прикрыли гибкой, из полиматериала, крышкой, но было поздно: жук выпорхнул. Был ли это короед? Они не поворотливы и вряд ли могут летать. Возможно, это был колорадский жук-желтопузик, или божья коровка с круглыми пятнышками на буром глянцевом панцире.
- «Коровка, коровка, сколько тебе лет? Раз, два, три, четыре, пять. Всего-то!»
- Налево по коридору, затем направо и две ступеньки вниз. Осторожно, не ударьтесь об уступ в потолке! Теперь туда, открывайте дверь, вот и пришли.
   Дикарева привели под конвоем секретутки в казематного образца комнату, с решетками на окнах, на одну половину в земле и асфальте, на другую – в небе и облаках.
- Нашей организации не много лет, - говорил Крушинин, - но мы уже занимаем достойную нишу на рынке. Тут мы трудимся. Позвольте представить, это господин Полешко Андрей Борисович, мой зам по производству, а это господин Пицун Игорь Иванович. Он у нас занимается общими вопросами, в частности организует работу с менеджерами, которые большую часть времени проводят в поле.
- Где-где? - переспросил Дикарев.
- В поле, - сказал Пицун небрежно, у него оказался густой бас курильщика со стажем, окладистая борода и желтоватая эмаль на зубах.
- Замечательно, - нашелся Сергей, - это то, что надо.
- Не понимаю, - насторожился Крушинин.
- Ничего, это к слову сказано. Я встречался с этим термином (колхозно-крестьянским) ранее, когда торговал на улице дешевым ширпотребом.
- К нам многие приходят с разным жизненным опытом, - сказал менеджер. - Кто-то с дипломом инженера, даже со званиями (кандидатская, патенты изобретателя), а кто и едва ли не со школьной скамьи. Но ничего, приспосабливаются к новым, так сказать, обстоятельствам и… преуспевают. Не так ли, Игорь Иванович?
- Так точно, - сказал Пицун, человек в зрелом возрасте с быстротой реакции, заинтриговавшей Сергея: от субъекта, одетого так неряшливо и топорно (сбившийся с вертикальной оси однотонный серый костюм, галстук с чересчур длинным тонким концом и коротким фасадом), нельзя было ожидать такой прыти.
- Правильно, - сказал Пицун. - Мы его итак всему научим, без институтов!
- Вот, вот, Игорь Иванович будет старшим в вашей группе, - Крушинин тронул за рукав Дикарева, затем положил всю ладонь на его предплечье. - Сергей, ваша группа небольшая по количеству, но зато в ней самые умелые и ценные кадры. Наш резерв для будущих руководителей подразделений. Не секрет, что перспектива создания торговых групп назрела: мы успешно развиваемся, расширяемся, так что это задача ближайшего времени – завтрашнего дня.
- А сегодня нужно продавать и продавать, как можно больше и чаще! - сказал Пицун, уже в сторонке, отведя Дикарева к канцелярскому столу, выходцу из глубокой эпохи сталинизма с монументальной, громыхающей дородностью в осанке. - Ты посещаешь занятия в «Миссии»? Очень хорошо.
- Да, кстати. Хорошо, что напомнили. Мне кто-то из вашей организации должен поставить штамп или просто подпись, в общем, свою резолюцию на тетради с лекциями. К следующему этапу образования не допустят без этой ксивы.
- Шутник? Это хорошо, - сказал бородач. - Это мы тебе сделаем. Без укола. Ха-ха.
   Сергей сузил глаза, как будто прицеливаясь.
- Ага, можно не больно?
- Даже не почувствуешь, - рассмеялся старшой. - А подпись я тебе нарисую.
- Основной инструмент в работе менеджера – это «деловое общение», - продолжал учить миссионер. - Это всегда коммерческие переговоры, предварительные или непосредственные. Деловое общение (скрытая часть айсберга) = служебное общение + общение межличностное.
   Служебное общение происходит согласно служебному этикету. Это – механизм, который запускается энергией межличностного общения. Оно, второе по рангу общение, в свою очередь, основано на взаимных интересах. Необходимо балансировать между двумя общениями. Опасность тут двоякая: все друзья или сухость в разговоре.

- Теперь о технологии делового взаимодействия. Три этапа: подготовка к переговорам (это 80% успеха), сами переговоры и коррекция. Записывайте, я подожду. Так, далее. Первый этап опирается на, собственно, специализацию самого менеджера: достаточная ли у него компетентность, его коммуникабельность и прочее.  И предварительную информацию о собеседнике, мы с вами уже говорили об этом: установление связей! Помните, да?
   В процессе переговоров 40% говорите вы (задаете вопросы, выясняете потребности), 60% - противоположная сторона. Тут примечание: менеджер по сбыту должен быть специалистом в области работы с возражениями со стороны потребителя. Это важно! Впрочем, это на следующем занятии.
    Это было днем, а вечером:    
 «Часть 2. Глава 2. Дола в Кризеле.
   В Кризеле наступил вечер. Плотная и вязкая, как кисель, чернота опустилась на город. Посвежело. На привокзальной площади давно зажгли фонари. Многоголосая и разноликая толпа, запрудившая  площадь днем, теперь жалась к зданию вокзала. Там тепло и весело. Широкие створчатые двери поминутно открывались и закрывались среди непрекращающегося шума. Глухие хлопки напоминали выстрелы из пистолета.
   Кто-то крикнул, что подходит поезд из Жерона, и зал ожидания опустел. Все бросились на перрон, куда, пыхтя и свистя, подходил паровоз. На длинных деревянных скамьях осталось сидеть лишь несколько равнодушных человек.
   В этот момент снова открылась входная дверь, и вошла девушка, скромно одетая, с чемоданом огромных размеров. Она робкими шажками прошла вдоль скамеек, выстроившихся вереницей по всей длине зала, и выбрала  место в дальнем углу между уходящей к высокому сводчатому потолку колонной и холодной каменной стеной.
   Это была Дола. На ней было то же легкое платьице, только поверх накинуто светло-коричневое пальто. Из теплых вещей у нее было лишь это, да пара шерстяных носков. Их надеть она почему-то постеснялась и сразу спрятала окоченевшие ноги под скамейку.
   Немного согревшись, она осмотрела вокзал. Никто, казалось, не обращал внимания на нее. Это ее успокоило. Рядом сидела пышная деревенская баба с набитыми доверху мешками и кулями, которые были выложены вокруг нее. Она ужинала, с шумом пережевывая откушенный кусок краковской колбасы. У тетки был добрый, приветливый взгляд, поэтому Дола решилась обратиться за помощью именно к ней.
- Простите, пожалуйста, что мешаю вам. Мне нужно ехать в Жерон. Где я могу купить билет на поезд? И… сколько он стоит?
- Э-э, девка! – сказала тетка, обрадовавшись случаю поболтать. – Ты, видно, из деревни. Плохи твои дела. Опоздала ты, милая. Ушел твой поезд. Только сейчас и ушел. Придется ждать до утра. Этот был последний. Завтра уедешь в свой Жерон.
   Баба сразу прекратила жевать и развернулась, неуклюже, всем своим необъятным телом в сторону Долы. Заметно было, что очень хочется ей поговорить о чем-нибудь. Все равно, о чем и с кем. Лишь бы скоротать время и убить скуку.
- А сколько стоит билет до Жерона? – спросила Дола, перебирая в кармане оставшиеся монеты.
- Прости, милая. Уж сколько стоит, не знаю. И вовек, наверное, не узнаю. Для меня Жерон – это у черта на рогах. Я всю жизнь прожила, и в мыслях не было в такую даль отправляться. Я и в Кризель, когда собираюсь, ты не представляешь себе, до какой степени изведусь вся, измучаюсь. Мужику-то моему что? Он семижильный. А я, бедная, маюсь. Что ж делать-то? Надо. Хозяйство небольшое, а какое-никакое есть. Хорошо еще  народили эти паровозы железные. А то ведь раньше и до Кризеля за несколько суток не доедешь… Все спиной, руками этими добыто, - закончила она неожиданно.   
    Постучала себя по затылку, рукам, вздумала было поплакать, но не смогла, и смолкла. Немного подумала о своем. Вспомнила, встрепенулась.
-  А ты, милая, спроси в кассе. Там и билет купишь. Это вон там, за углом.
- Спасибо.
   Дола поднялась и пошла туда, куда ей указала тетка. На окошке висела табличка с надписью: «Закрыто до утра». Дола потопталась на месте и вернулась.
- Что? – спросила тетка с участием.
- Закрыто. До утра.
- Ну и ладно. Ну и ладно. Подожди.
- Я посплю немного. Можно?
- Поспи, поспи, дорогая. А я твой чемоданчик посторожу, я все равно не засну. Не могу, бессонница.
   Когда Дола проснулась, тетки рядом не было. Мешки и кули исчезли вместе с ней, не оказалось на месте и чемодана. Дола проверила содержимое кармана – монеты, обернутые в платок, были целы.
   Народу прибавилось. Повсюду, где только можно: на тюках, на мешках, просто на жестких досках деревянных лавок, подложив под голову котомку или ладони немытых рук, спали люди. Раздавался сдобный храп, прерываемый криком или стоном. Вокзальный зал в этот час был сравним с полевым госпиталем во время военных действий: накурено, завеса дыма не рассеивается даже под высоким потолком, также нелепо разбросаны тела на своих временных ложах, душно, воздух кислый и гнилой.
   Дола вышла на улицу и заплакала. Накрапывал слабый холодный дождь. Ночь продлится час-два, затем наступит новый день. Дола подумала, что ей предстоит долгий путь, пока достигнет своей цели. Ей стало грустно и жалко себя. Она почувствовала себя маленькой девочкой, ребенком, любящим и любимым ребенком у единственного близкого человека – отца. Она вспомнила, как тетка рассказывала о своем хозяйстве.
- Старый, беспомощный отец, - сказала она в ночь, - какая же непослушная, безжалостная у тебя дочь. Бросила тебя одного в лесном доме. Скоро ты совсем не сможет работать, выезжать на свои ежедневные осмотры леса, ведь уже сейчас ты с трудом садишься на лошадь. А еще нужно убирать навоз, косить, кормить сеном, колоть дрова, да много еще чего, - одним словом, вести хозяйство. Нет, отец, ты совсем не семижильный. Даже постирать тебе некому.
   От этой мысли ей стало еще хуже.
- Нет, - успокоила она себя, - если станет совсем плохо, тяжело, помогут в деревне. Крестьяне обязаны отцу: он никогда не портил отношений с ними, позволял пользоваться богатствами леса, за что рисковал быть наказанным владельцем. Но что будет со мной? Кто мне-то поможет?
   Дола припомнила преподанный ей горький урок на дороге, еще один урок на вокзале, другие оплошности в пути. В ней росло и росло разочарование. Кажущаяся легкость и красочность жизни вне деревни и леса, живописность и великолепие строений и улиц города, нарядность горожанок… - разочарование касалось практически всего, что видела в мечтах. Она долго еще стояла под укрытием навеса. Изредка стремительная дрожь пробегала по телу, но все-таки здесь было легче, сердце стучало не так сильно, как в зале, где преследовали подозрительные взгляды чужих людей.
   Рассвело. Открылась и касса. Дола заглянула через стекло окошка, спросила билет. Женщина с заспанным, хмурым лицом назвала стоимость одного места. У Долы замерло в груди. Денег не хватало. Дола будто натолкнулась на стену, высокую и крепкую, не перелезть, не обойти – не видно конца. Защипало в глазах, слезы опять потекли по щекам. Что делать? Умолять эту неприступную, как крепостная стена, женщину все же отдать ей этот проклятый билет? Дать ей взамен все деньги, какие имела? Надо обязательно найти какие-то слова, объяснить ей, что необходим один билет до Жерона, необходим, как глоток свежего воздуха, что ее там ждут, ей нельзя туда не доехать, в ее положение этого просто нельзя допустить.
   Сейчас она соберется и скажет эти слова. Она расскажет о своей жизни в Сино, о старом и больном отце, о симпатичной девушке со звучным именем Френель, о добрых людях с виллы Покинса и его воспитанниках, о грубом, страшном человеке, встреченном на пути сюда. Она расскажет все-все и уговорит, упросит эту женщину. У нее задумчивые, добрые глаза. Но почему слова застряли на языке: он нем и беззвучно шевелится во рту?
   Она замерла у окошка, за которым дремала потерявшая к ней всякий интерес женщина, и не могла вымолвить ни слова. Слезы все бежали и бежали по бледным впалым щекам, падали и разбивались о каменный пол вокзала.
   Очнулась она на улице. Прохладный сырой ветер освежил лицо, высушил слезы. Столько горьких, непосильных для плеч хрупкого создания, переживаний выпало на ее долю. Путешествие преподносило урок за уроком, будто злой рок торопился заполнить пробелы детства и юности. Ей было ясно, что без денег, во-первых, не добраться до Жерона, во-вторых, не прожить в большом городе даже малый срок, в-третьих…
- Наверное, здесь все очень дорого, - подумала она, - если билет стоит такие деньги.
   Дола почувствовала, как сильно голодна. Сколько она не ела суток? Двое, больше? На оставшиеся монеты можно купить еды. А что дальше? Если бы продать что-нибудь из вещей. Но почти ничего не осталось. Если только пальто. Жалко, и замерзну. Ночи такие холодные. И крыши над головой нет. Надо найти жилье.
   Она искала выход из создавшегося положения, уже как взрослый самостоятельный человек. Она догадалась, чтобы заработать деньги на билет, ей нужно устроиться на работу, найти что-либо, с чем она справится, на что у нее хватит умений и навыков из той прошлой жизни с отцом. Хорошо было бы скопить немного денег, хоть малость, чуть-чуть. В Жероне они, конечно, пригодились бы.
   Погруженная в раздумья она шла по тротуару широкой, мощенной булыжником улицы до тех пор, пока не услыхала впереди перестук колес. Навстречу двигалась подвода, груженная вместительной дубовой бочкой с железными обручами, тяжеленой, как видно: старая худющая кобыла еле перебирала ногами. Сзади брел такой же немощный мужик, понуро свесивший голову.    Всякий раз, когда вяло ударял клячу вожжами по крупу, он поднимал голову, чтобы видеть, как кобыла вздрогнет, рванет и опять перейдет на покойную поступь.
- Том! – радостно окликнула Дола старика.
   Тот посмотрел на нее своими стеклянными глазами. Он был пьян. Дола пожалела, что остановила этого человека. Это был не Том. Он молчал и ждал, придерживая лошадь.
- Я спутала вас с одним человеком, на которого вы похожи… издалека. Я ищу работу, любую работу для девушки, но не знаю, куда и к кому обратиться. Не будите ли вы так добры помочь мне с этим? В этом городе я никого не знаю, вы – первый, кого я встретила и прошу об этом.
   Мужик икнул, обдав ее тошнотворным запахом изо рта. Дола бросилась бежать от него обратно туда, откуда пришла, оглядываясь через плечо, не преследует ли он ее. Она долго бродила по городу, прежде чем одна площадная торговка указала ей, где искать биржу труда». 
   …На следующий день занятий настала пора для работы с возражениями. Взрослые люди, как галчата, собрались вокруг учителя, безостановочно галдели наперебой, торопясь поделиться собственным видением проблемы, своим решением, своим опытом, своими достижениями. Так делают дети, когда говорят: «Это я сам сделал, мне никто не помогал. Я сам!»
   Действо напоминало кулинарию, готовку на шипящей сковородке, когда блинчики, с пылу с жару скворчат и плюются брызгами горячего масла, затем их переворачивают (учитель перебивает кого-нибудь из подопечных, поправляет, как нужно сказать в том или ином аспекте затронутого вопроса, или задает новый – подливает масла). Они – блинчики, или дети, или взрослые – замолкают, румяные и довольные тем, что их другой бок поджаривается равномерно, переваривают сказанное (подмешанное к основному блюду) и вновь с прежним усердием накидываются на тему и на предмет её олицетворяющий.
- Итак, - начал новую тему Даниил Аркадьевич, - возражения могут быть обоснованными и необоснованными. Мы рекомендуем придерживаться следующей технологии из четырех пунктов: 1) дать высказаться потребителю (выпустить пар), 2) деловой комплимент («Хорошо, я готов ответить», как следствие задаете положительный настрой беседе), 3) уточняющий вопрос («Подскажите, кто сказал, что есть лучше, чем у нас»), 4) аргументированный ответ («Для ваших условий можно использовать это и это… потому что…)
   Он походил по классу, по тому участку, где главенствовал его преподавательский стол, перед учебной доской, и всё в молчании, будто военачальник, обмеривающий шагами бруствер накануне сражения, потер подбородок, на котором зарождалась поросль редких волосков.
- Еще одна технология при проведении коммерческих переговоров: самопрезентация, - он начертил мелом домик без крыши и вписал туда три слова: - Я – Дело – Ты. Я – компонента доверия (это фирма, марка, надежность товара). Дело – кратко-выраженная суть делового предложения. Ты – компонента выгоды для собеседника (мотивация, подчеркивание его выгоды, интереса), это доминирующая компонента!
   Добавлю в качестве рекомендации: самопрезентация занимает 10-15 секунд, она нужна, чтобы зажечь разговор, как зажигалка.
   Во время переговоров применяют различные стили общения. Берем по оси ординат – уверенность, по оси абсцисс – эмоции, - Пустосвятов перекрестил доску двумя линиями. -  Если клиент забрался в точку 1, - он ткнул мелом далеко вправо, - то нужно увести разговор в спокойное русло, меньше эмоций в процессе беседы, почти безразличие. Если – в точку 2, - на сей раз мел уперся далеко вверх, - то следует уточняющий вопрос, чтобы посеять сомнение, неуверенность, но не ниже, чем в точке 3, - мел окончательно стукнул доску где-то посередине, удар получился громким и разящим: огрызок раскрошился в пудру, которая осыпалась на пол и смешалась с осенней пылью от ботинок. - Последний штрих: чтобы так перемещаться по системе координат, мне нужно иметь а) уверенность, б) мне нужны положительные эмоции, чтобы быть выше клиента. Это все на сегодня. Всем большое спасибо за внимание.

20. Лика

   Дикарева Валентина Сергеевна несмело проникла в комнату Сергея.
- Сынок, ты не спишь? Послушай, какое замечательное описание у этого гомеопатического препарата! Не инструкция, а целая симфония. Вот: круглые таблетки плоскоцилиндрической формы с риской и фаской, белого или белого с желтоватым оттенком цвета с возможными вкраплениями и мраморностью. От одного текста выздоровеешь. Ты здоров? Ты какой-то бледный.
- Я здоров, мама.
- Как на работе?
- Ты интересуешься, все там же я провожу время, или сменил место?
- Нет, я просто так спросила. Вижу, дома сидишь вторые сутки, никуда не выходишь. Думаю, может, заболел или…?
- Или, мам, - сказал Сергей, - я повторяю, что здоров, сыт, обут, одет, соплей нет, детей тоже нет, сон хороший, спокойный, аппетит тоже зверский, даже поправился, как видишь. У меня все в порядке, в полном порядке. Как у человека, у которого все есть.
- Так чего тебе еще надо?
- Шоколада!
- Ну, я вижу, ты опять ругаешься. Мне не нравится твое поведение, твое настроение.
- Тебе нужно, чтобы я был шелковым и пушистым, как котенок, чтобы ходил по струнке? Чтобы читал вместе с тобой книжки по вечерам и делился своими историями, рассказывал обо всем, что со мной произошло за день? Тогда надо было родить девочку.
- Я хотела девочку, но вот получился мальчик. А вообще-то мне надо, чтобы ты, наконец, женился, чтобы нарожал внуков, а я бы с ними нянчилась.
- Мне для начала надо определиться в этой жизни: кем и чем быть? Денег заработать на первый, и на второй, и на третий и на все последующие дни.
- Всех денег не заработать, говорит пословица.
- Это не пословица так говорит. Это говорят люди, у которых ничего нет, ни в кармане, ни за душой. Или те, у которых все есть, а им мало. И тут другая поговорка уместнее: с жиру бесится.
- Чего же ты бесишься?
- А я из первых буду. У меня нет ничего. Кроме тебя, планов и мечтаний.
- У тебя ответственности нет. Женился бы, сразу появилась ответственность за жену, за детей. Совсем по-другому запел бы. Вон, я тебя одна вырастила, никто не помогал. Думаешь, легко было. Не жаловалась. Работала и молчала.
- Я не жалуюсь. Это не я к тебе напрашиваюсь на беседу, это ты меня допекаешь разговорами. Тебе делать нечего что ли? Все книги прочитала? Или перерыв в сериале?
- Фу, какой ты грубый стал! После своих этих морей. С тобой нельзя ни о чем поговорить: все в штыки принимаешь.
- Ага, в штыковую атаку иду.
- Да ну тебя. Сиди здесь один. Подумай хорошенько, как дальше жить. С таким настроением далеко не уедешь.
- Это ты правильно сказала, далеко мне не убраться отсюда. Всё, доездился.
   Дикарев ничего не сказал матери. О том, что оставил прежнюю работу, такую устойчивую и гарантировавшую уверенность в завтрашнем дне и спокойное течение событий, без взлетов и падений, со средним по меркам эпохи окладом и более привлекательными процентами от будущих продаж. О том, что не знает, как жить дальше, заблудившись в трех соснах: апатия, депрессия и собственная глупость. Да, именно глупость. Как еще назвать поведение человека, ступившего и обосновавшегося на ступеньке карьеры в сравнительно успешной компании, имеющего относительно сносный доход, перспективы роста которого обнадежили бы любого энтузиаста, только не его, погрязшего в противоречиях и несобранности приговоренного интроверта.
   Он был переведен месяц назад в отдел, контролирующий все розничные продажи фирмы, сохранив должность заместителя начальника. Даже последнюю неделю заменял шефа на работе, взявшего отпуск по экстренным домашним делам. При этом фирма не потеряла темпов развития, и даже преуспела, что было видно на всех графиках отчета.
- Я гляжу, вы и без меня здесь справляетесь, - сказал не то обрадованный, не то ревновавший начальник. - Может быть, мне и не выходить из отпуска?
- Что вы, Андрей Борисович, - испугалась вопроса секретарь-делопроизводитель отдела Леночка, - как мы без вас.
- Скажешь тоже, Андрюша, - мотнул головой Дикарев, растерянный и застигнутый врасплох мелькнувшей впотьмах разума подозрительной мыслью о провокации. - «Неужто задумал срыгнуть, или затеял коварную игру», - подумал он.
- «В результате ушел не он, а я», - скажет себе Сергей позднее, всего через пару дней.
- Не могу поверить, - вскинула руками Леночка. - Никак не ожидала. Я в шоке, Сергей Ефимович. Заберите, пожалуйста, свое заявление по собственному желанию. Признайтесь, вы написали его, не подумав, это ваше спонтанное необдуманное решение.
   Дикарев вспомнил, как целовался с ней в угаре веселья от коктейля из корпоративно-пароходно-речной прогулки и фуршетного бокала. Леночка училась на заочном отделении университета, была смазливой девчонкой двадцати-двадцати пяти лет, и находилась в перманентном поиске спутника жизни.
- Сергей, ты вправду задумал нас оставить, - спросил Полешко, начальник отдела обеспечения продаж («ООП» - жопа, одним словом!). - И куда ты перейдешь? К конкурентам? Ни-ку-да? Не поверю ни за что! Разыгрываешь? В общем, так, неделю тебе на раздумья. Потом приходи обратно, будем считать у тебя отдых по семейным обстоятельствам. Может быть, тебе взять отпуск на месяц, в самом деле, отдохнуть, расслабиться, отвлечься от забот.
   Подписывая обходной листок Дикареву, Полешко протянул ему согнутые пополам зеленные купюры:
- Это тебе премия, или выходное пособие, словом считай, как знаешь.
   В сверточке насчитывалось пятьсот долларов. Недорого его ценили в этих стенах, подумалось Дикареву. Даже никто не остановил, не уговаривал особо усердно. Был человек, и нет человека. Свято место пусто не бывает.
   На третий день он запил. Тихо так запил, как неумелый выпивоха. Но, ведь у него были непревзойденные гены человека со стажем, который знал толк в таких делах. Последние годы отец пил, как говорится, по-черному: с мат-перематом после стакана, с всхлипываниями в подушку, с хождением под себя по малой нужде.
- Изверг окаянный, опять всё извазюкал, - шумела мать, - не настираешься на тебя.
   Сергей, конечно, не мочился в постель, но однажды Валентина Сергеевна заметила изменения в нем и завыла:
- Батюшки, как отец твой хочешь, в дрын нажраться и сдохнуть?
- Тише, мать, все путем, все будет в ажуре. Только не мельтеши, - заплетающимся языком успокаивал Сергей. - Или в абажуре, - добавлял он, играя пальчиками.
- Дурак, - отвечала мать.
   Зима в тот год пролетела как-то быстро, незаметно. В марте, когда еще лежал снег, Дикарев собрался вечером и куда-то уехал. Валентина Сергеевна со смешанным чувством облегчения и тревоги унюхала доносившийся из его комнаты слабый аромат одеколона.
- Хоть бы девушку нашел, - пожелала она ему, но больше себе.
   Он вернулся поздно. Один. И заперся у себя.
- Вот бестолочь, - сказала Валентина Сергеевна, переворачиваясь с боку на бок, - а может, напрасно я волнуюсь, и все сладилось у него?
- Где ты вчера был? - спросила она с посторонним (потусторонним) взглядом, наливая в чашку кипяченую воду из чайника.
- Мама, я уже взрослый мальчик, - нахмурился Сергей. - Я могу привести тебе с десяток примеров мужчин моего возраста, которые уже владеют состояниями, яхтами, дворцами, любовницами из модельных агентств, и до сих пор не женаты. Сомневаюсь, что их по утрам допекают мамочки вопросами типа: «Сынок, не пора ли тебе обзавестись половинкой?» «Отдать половину? Хочешь сказать ты, мамуля?», отвечает ей олигарх. «Нет, прости, милая, как-то не задумывался об этом. Да и к чему нам лишние расходы? Тебе придется в этом случае делиться драгоценностями и шубами с новой пассией. Стоит ли это штампа в паспорте? А насчет детишек: я тебе хоть завтра настрогаю с дюжину спиногрызов-наследников, и не успеешь глазом повести, как они оттяпают у тебя и бриллианты и недвижимость, и тебя саму упекут куда-нибудь в психушку. Так что нет, повременим с этим до худших времен. Окей?»
- Не умно, а по мне даже глупо, - парировала Валентина Сергеевна. - Твоя версия разговора в исполнении элитарной молодежи изначально абсурдна. Такого просто не могло бы быть, потому что… просто не могло быть, и всё.
- Сражен доказательством!
- Не паясничай, - стала накаляться Валентина Сергеевна, - я не могу объяснить, почему я так думаю, но я уверена, что состоятельные люди себя так не ведут: они давно уже позаботились о наследниках, о своих капиталовложениях, и просчитали все преимущества семейной жизни перед холостяцкой беспросветностью.
- О капиталовложениях? - изумился Сергей. - Откуда такие рулады? А, понимаю: сериалы.
- Да, между прочим, там все замужем, или, по крайней мере, обручены… Хотя, бесспорно, у них там случаются всякие непотребности и измены, но все равно все прошли через это: подвенечное платье, венчание, лимузин и свадебные кольца. Неужели, тебе все это безразлично?
- Абсолютно. Я в ауте. Outside of it.
   Он врал. Ему не было все равно. В тот вечер, выйдя из подъезда, он прямиком направился в заводской дом культуры (опять труба звала его по культурным местам, на роду ему написано посещать эти «злачные» заведения!). Там известный всей Москве зал славился любовными похождениями. Байки передавались из уст в уста, так что вспомнить, откуда вылезла эта информация и каким образом втемяшилась в его сознание, Дикарев не мог.
- Да, и черт с ней, - здраво рассудил он. - Откуда, зачем, почему… Развлекусь, отвлекусь, поглазею на телок. Правда, слушок ходил, что там все перезрелые томаты, но может быть, кто-то затесался помоложе и посимпатичнее.
   И не ошибся: было из кого выбирать. Возраст, конечно, кому за тридцать, но ему самому было уже тридцать пять, так что жаловаться вроде не с руки. Пришли и кому за сорок, нет сомнения по сторонам зала, как две готовые схлестнуться армии, стояли и потенциальные бабушки – кому за пятьдесят, или… ах, ты мать, туда-сюда, кому за -------- неудобно сказать. Им тоже, наверное, хотелось высмотреть в толпе кривляющихся мужичков кого-нибудь помоложе, повыше, широкоплечего, по рукастее, по ногастее, с деньгами или с приемлемой потенцией.
    Таковые имелись, но были нарасхват. Красивый седовласый – по нему скажешь, отставной офицер – мужчина высокого роста вел в середку танцующих свою даму.
- Неужто Марина Семеновна, но очень похоже на нее, поразительное сходство!
- Тур вальса? Я вас ангажирую.
- Мерси, я согласна.
- На всё согласна, - комментировал с диванчика пристроившийся на краю Дикарев.
   Заиграл ансамбль.
- Профессиональнее, чем на плавбазе, но все равно лажовый, - подумалось Сергею.
   Засверкала неоновыми огнями цветомузыка. За музыкантами зеркала отражали огни, и зал уже пронзался разноцветьем, будто прожекторами.
- Очаровательны в России вечера, - пел солист с гармоникой через плечо, и ему вторил весь зал, сотней нестройных голосов, мужских и женских, но все же большей частью женских, звонких и протяжных, не умолкающих даже в паузы проигрышей, все тянущих и тянущих этот мотив и эту полюбившуюся фразу: - Оча-а-ровательны вечера…
   Дикарев, как в незапамятный вечер в городе К., выбрал в жертву маленькую девушку-женщину с гибкой фигуркой, очень подвижную – не ломающийся гнущийся ивовый прутик.
- Такие в постели чудно хороши, - сказал кто-то, а затем запел: - Как хороши в России вечера!
   Она танцевала в кругу разных по внешности, по полноте, по темпераменту дам; да во всем у них были отличия, видимые невооруженным глазом,  что там говорить, компашка на загляденье (кто-то опять заговорщически прошептал: кто в лес, кто по дрова), разных в росте и даже во взглядах, которыми они обыскивали зал, сканировали и просвечивали рентгеном зрачков.
   Сергей добрался до нее с третьей попытки, но она отказалась идти дальше заколдованного круга, и он послушно вклинился в медленно дергавшийся под ритм музыки женский междусобойчик.
- Чего празднуете? Девичник? - попробовал пошутить он.
- Мы не празднуем, - ответила девушка.
- «Вполне сойдет, если с маслом», - подумал он с чувством безнаказанности за пошлость и жестокость. Почему-то ему казалось, что местная публика, та, что пришла сюда в воскресный вечер, пропитана насквозь фальшью и лицемерием. - «Зачем они здесь собрались, разве не за этим? За тем же, зачем и ты пришел, Сергей Ефимович».
- Мы перенесли корпоративные занятия, так сказать, в непринужденную некабинетную обстановку, - сказала, прорываясь через гул, девушка.
- Вот как? Забавно. Я – Сергей, возьмете меня во внештатные работники на время вечеринки?
- В качестве кого?
- Ну, могу петь, плясать, читать стихи, говорить комплименты. Льстить, если нужно.
- Кому?
- Ну, вам не нужно. У вас все в порядке. Может быть, кому-нибудь из этих дам, ваших подруг. Кто у вас начальник?
- Я.
- Ого!
- Ага. Удивлены? Таких начальников не бывает?
- Таких не видел еще, но я не против, если все будут похожи на вас. Где трудимся?
- В московской городской телефонной сети. Слыхали о такой?
- МГТС что ли?
- Она самая. Отдел по ремонту и эксплуатации телефонных узлов. Меня недавно назначили на должность. Если честно, два месяца назад, - сказала девушка, гордость за признание своих достоинств не скрывалась ею.
- Молодая начальница среди пожилых сотрудников, - сказал Сергей. - Наверное, много зависти и недовольства вокруг вас. Молодых выскочек, карьеристов не любят в трудовых коллективах.
- Что вы, я семь лет работаю в кампании, сразу после института, меня многие знают, и люди у нас не такие злые, как в коммерческих структурах. Хоть и бабы почти одни, но дружные. Работаем вместе, отдыхаем тоже в коллективе.
- Может быть, встретимся как-нибудь без коллектива, только Вы и я, так сказать, на нейтральной территории, без свидетелей, - Сергей перешел в наступление.
   Девушка посмотрела внимательнее в лицо Дикарева, изучая и запоминая.
- Как? Заслуживаю доверия? Не похож на бандита или разбойника? Не бойтесь, не съем, я красивых и изящных женщин не ем, только старых крыс, жирных и откормленных.
- Идет, - ответила она. - Меня Лика зовут. Давайте на следующей неделе встретимся, я оставлю свой телефон, созвонимся перед этим.
   Он привел ее к себе домой. Зачем? Что его толкнуло на это? Валентина Сергеевна накрыла на стол на кухне. Все расселись, как на именины. Сергей открыл шампанское, принесенное с собой вместе с тортом и тремя цветочками – алыми незабудками (экономный подхалимаж). Произнес тост, который тотчас забыл. Мама выпила бокал, опьянела, у нее разболелась голова, и она ушла в свою комнату спать.
- Я пойду, полежу, что-то голова разболелась. Очень рада была познакомиться, Ликуся, - сказала она, прощаясь, как будто сегодня уже не собиралась видеть гостью.
- Я тоже очень рада, мне было при…, - говорила Лика вдогонку матери (та ушла, не дослушав до конца учтивую фразу на прощание), затем она журила Сергея и ударяла легонько ладонью по его руке, - нет, в самом деле, приятно. Не смейся, проказник, несносный мальчишка.
   Они ушли в комнату Сергея, сели на диван, который в данный момент, неразложенный, находился в походном положении. Сергей обнял за костлявые плечи Лику и притянул к себе. Она придвинулась боком, так как оба смотрели в противоположную стену - туда, куда и диван, - и видеть друг друга могли, только повернув голову и развернувшись всем телом. Он хотел ее поцеловать в губы, еще больше развернувшись, уже совсем в кривую дугу, но она отстранилась, испытывая дискомфорт от скрюченной позы. В такой момент ей хотелось расслабленной свободы, а не физического напряжения мускул.
   Лика встала на ноги, потянулась за сумочкой в углу дивана, расстегнула ее и достала шуршащую продолговатую и приплюснутую упаковку презерватива.
- Надень это, - предложила она спокойным голосом.
- Хорошо, - пожал плечами Сергей. - У меня тоже есть в ящике стола, - зачем-то добавил он.
   Она разделась проворно и в свете уличного освещения, сочившегося сквозь неплотные занавески окна, казалась совсем крохотной девочкой, но со сформировавшейся грудью, круглыми бедрами и отливающей шелком кожей голых ног. Сергей также поторопился скинуть одежду и белье. Они, как Адам и Ева, обнаженные стояли друг перед другом. Она не дала ему возможности погладить ее мягкую и упругую кожу, сразу прилегла на нераскрытый  и узкий диван, отчего ей не хватило места лечь поудобнее. Она подвигалась, примериваясь, как лучше, но все одно что-то мешало – сиденье раскладушки покато опускалось ко шву. Диван делился на половины: спинку и лежанку.
   Сергей разорвал обертку и извлек содержимое пакета.
   Она не издала ни звука, дышала тихо, но прерывисто, и Сергей, чувствуя больше неудобство, с каким сплелись их тела, нежели сладкое и острое удовольствие, на мгновение замер, прекратив всякое движение. Лика дернулась, но не от страсти, а от страха. Он это понял, когда сам услышал быстрые шаги матери по коридору, как цокот копыт пронесшихся мимо двери. Затем дыхание за закрытой на ключ дверью, и стук.
   Лика вскочила, опрокинув на сторону Сергея.
- Что, мама? - крикнул он в темноте достаточно громко, чтобы его расслышали снаружи. Хотя был уверен, прошепчи он эти слова, мать все равно услышит.
- Я хотела спросить Лику кое о чем, - скреблась за дверью Валентина Сергеевна.
- Мама, мы заняты. Другого времени не могла найти?
- Я сейчас выйду, Валентина Сергеевна, - повысив голос, сказала Лика.
- Ну, хорошо, хорошо, - мать также крадучись ушла к себе.
- Ой, - сказала Лика. - Что это?
- Что случилось? - встревожился Сергей, и только тут обнаружил отсутствие на положенном месте посредника любви. - Где он? - спросил Сергей с наивностью дитя.
- Он еще спрашивает, - возмутилась Лика. - Дверь! Открой сейчас же.
   Она бросилась к двери, послушала, нет ли там матери, распахнула дверь широко, не стыдясь, и бегом скрылась в ванной комнате. Оттуда послышались звуки льющейся из крана воды.
- Не провожай, - хохотала она. - У меня такого еще никогда не было. В следующий раз будем встречаться у меня. Передавай привет Валентине Сергеевне. Она у тебя молодчик.

21. Анжела

   Белокурая девочка в коротеньком платьице с пухленькими коленками и ножками, заправленными в беленькие гольфы, которые, в свою очередь, упрятаны в сандалии цвета песка или ящерицы на фоне бархана. Фотография малышки, стоящей на приставленном стуле чтобы сравняться в росте с подростком (в рубашке в клетку, в брючках на подтяжках), вытягивающегося по струнке и задирающего подбородок кверху, как ему скомандовали все: и мама, и дядька с аппаратом в мешке-капюшоне, и даже крюкастый прохожий, заглянувший в нетерпении в черную комнату, эта фотография в рамке из ореха стояла на трюмо в гостиной.
   После… смерти матери он как-то забыл об этом снимке. Он почти ничего не двигал с места уже полгода, или год. И вот сейчас взглянув на него, понял, откуда у него это чувство воскресшего, преследующего прошлого. Она, эта маленькая особа, неизвестного рода-племени, смотрела на него – нет, пожалуй, чуть выше – огромными карими глазами с испугом и тайной надеждой, что случится чудо, или нечто удивительное и непонятное ее детскому разуму, готовая на всё: на восхищение, восторг, ужас, внезапный хлопок-выстрел, вспышку магния, даже на обрушение потолка за одну минуту до того, как (ей же обещали!) вылетит птичка.
   Эта девочка была маленькой особью, слепком большой натурщицы. Ее прообразом и ее нечаянным воплощением на бумаге.
   Он приехал за ней - за взрослой избранницей (бесприданницей) - на блестящем автомобиле, вымытом для этого случая прямо перед подачей к подъезду. Взбежал по ступеням парадной, как гусар на бал, и появился в дверях зала, с каплями пота на лбу и у висков, в распахнутой на груди рубахе, с пиджаком, закинутым за спину и удерживаемым лишь загибом пальца на извертевшемся хлястике.
- Анжела, я нашел тебя, - выкрикнул он в зал поверх голов, среди которых ее ярко белая прическа, как индейский плюмаж, выделялась на однообразном черно-сером фоне. - Ты сегодня белее всех, по-особенному белее. Опять подкрасилась?
- Фи, - сказала она. - Сколько раз объяснять: это мой натуральный цвет, - и на полтона ниже, - можешь говорить тише, незачем всем кричать, что я крашенная.
- Давай отойдем.
- С какой стати, я тебя не помню. Андрей, кажется?
- Сергей, кажется, - ответил Дикарев.
- А, вспомнила, - всплеснула ручкой Анжела – пухленькой розовой ручкой. - Что же, Сережа? Пойдем в буфет, пить хочется. Сегодня жарко.
- Пойдем, - Дикарев поплелся позади слегка полноватой, с завораживающей плавностью передвигающейся по натертому паркету, грацией.
   Она скользила, как плыла. В сизой туманной пелене, пронизанной солнечными лучами, в свете которых кружились, не падая, песчинки и пушинки, посверкивающие на ходу, будто в состоянии невесомости, она сама казалась воздушной, из иной среды. Бежевая юбка чуть выше колен, достаточно свободная внизу, не обтягивающая, с разрезом сзади, скромным и целомудренным, чтобы переступать через препятствия без суеты на своих светлых туфлях с каблуком. Три пришитые темно-коричневые пуговицы, как выплюнутые косточки черешни, красовались сбоку где-то на уровне бедра. Белая блузка навыпуск, не заправленная и тоже свободная, с какими-то складками и путаным воротничком.
- Сережа, угостите даму шоколадкой и стаканом лимонада? - сказала Анжела. - Вы я вижу, не из бедных. Или у вас тоже финансовые проблемы?
- Почему тоже? - поинтересовался Сергей.
- Ну, сюда ходят, в основном, нищие. Я бы сказала, попрошайки. Знаешь, - она с легкостью перешла на «ты», тронула его за руку (он был в безрукавке). Ее прикосновение разбудило воспоминание о мягком теплом котенке, о мурлыкающем комочке в гладкой шерсти, - по секрету скажу («Ого!», присвистнул Дикарев, «У них уже секреты появились»), некоторые не гнушаются за счет девушки повеселиться. Да что там некоторые, каждый второй этим промышляет. Как не совестно, в самом деле! Оборванцы какие-то.
   Ее высветленные пышные волосы спадали до плеч, поблескивая перламутром. Из-за гладкости, цельности и округлости – по форме головы – ее шапка подобной прически трудно было избавиться от наваждения, что будто бы сверху на нее одели белоснежный колпак. Ладно скроенный и свежевыкрашенный.
- Все в порядке, - успокоил Дикарев, - деньги есть, достаточно, чтобы повеселиться. За тем и приехал.
   Анжела обернулась и подарила ему улыбку.
- Сразу видно человека самостоятельного и независимого. С большой буквы, - сказала она. – Почему я тебя раньше не встретила?
   Она остановилась у стеклянной витрины буфета, разглядывая ряды пирожных в бумажных формочках, бутерброды с семгой, икрой, сыром и сервелатом.
- У вас мороженное есть? - спросила Анжела, растягивая слова, будто играла в пинг-понг («мороже… ен… не… ен… но…»). - Давай, мороженное возьмем? Можно? - заглянула она в глаза Сергея.
- А чего только мороженное? Гулять, так гулять… Девушка, у вас шампанское есть? Дайте бутылку… Ты не возражаешь?
- Я? Никогда!
- Сок, два пирожных, - каких? - этих вот берлинских… и шоколадку.
- Сережа, возьми стаканчики. Пошли к тому столику.
   Дикарев опустился на стул, чтобы откупорить бутылку.
- Так удобнее, - пояснил он излюбленный жест, излюбленное движение кистей (факир на час), изнеженное представление о красоте и мужской доблести.
   Пробка выползла без хлопка и пены, только запоздавший холодок и пистолетный дымок из опроставшегося дула.
- Так ты, значит, приехал за мной, - сказала Анжела, когда они выпили по «бокалу».
- За тобой, - признался Сергей. - Ты мне сразу приглянулась. Ты – самая яркая, у тебя броская внешность.
- Ха-ха, скажи еще, что влюбился с первого взгляда. Ты просто клюнул на блондинку. Все мужики падкие до блондинок. Это общеизвестный факт. Поставь рядом брюнетку и любую блондинку, пусть даже крашенную, выбор предрешен в пользу известно кого.
- А что, я не спорю, мне импонирует твоя белокурость. Она добавляет тебе шарма и яркости. Не экстравагантности, а именно яркости, контрастности. Выделяет из всех. Делает выразительной и соблазнительной.
- Скажешь тоже.
- На самом деле. Ты невероятно красива. Наверное, лучшая среди женщин в зале, - сказал Сергей. - Ты – женщина в превосходной степени. Ни кого выше тебя.
- Я не красивая, я симпатичная, - ответила без тени кокетства Анжела. - Все прекрасно знают свои достоинства и недостатки. Я в том числе. Их ничем не скроешь.
- Какая ты на самом деле? - спросил Сергей. - Натуральный цвет твоих волос?
- Черный, - ответила Анжела, - видишь у корней, - она провела по волосам кончиками пальцев с ноготками в красной лаковой гуаши, такой же, как на губах, отчего желто-белая гладь волос заволновалась и будто окропилась каплями, брызнувшими из спелого граната. 
- Я вижу только пролитый сок на твоих пальцах, - засмеялся Сергей, - и на твоих пострадавших губках, - он протянул ей продавленный, изуродованный сжатием пальцев, пластиковый стаканчик, измазанный в губной помаде: два расплывчатых полумесяца с разных сторон, перемигивающихся сквозь полупрозрачную стенку.
   Анжела ахнула, вырвала из подставки, из веера острых зубчиков салфеток одну из них и стала смотреться в полированный стол, как в зеркало, плюя на перегнутую пополам бумажку и стирая ею вокруг губ остатки размазни.
- Наверное, похожа на пугало?
- На индейца из племени Сиу,-  сказал Сергей. - Еще шоколадкой измажешься, точно не узнать.
- Больше не хочется, - сказала Анжела и убрала дольки шоколада вместе с фольгой в сумочку. - С собой возьмем. Ты пирожное не будешь, я съем? Наливай, ну!
- Какое сегодня число? - спросила она чуть позже, когда они медленно кружили, обнимая друг друга.
- Не помню. А, что?
- Надо будет обвести красным, как праздничный день, когда вернусь домой, - сказала Анжела.
   В фойе здания на первом этаже она встала в очередь в раздевалку. Через минуту повернулась к нему и сказала:
- Ты постой, я отлучусь ненадолго, вон туда, - указательный пальчик очертил в воздухе полукруг, застыв в направлении двери в дамскую комнату. - Потом ты. Тебе в соседнюю дверь, там для мальчиков удобства.
- Я не хочу, - ответил Сергей, когда она появилась, суетливая и взъерошенная, с мокрыми каплями на ладонях.
- Не работает сушилка, - пояснила Анжела и подтолкнула его в бок. - Ты сходи, сходи, все-таки.
   Ей вынесли длиннополый пиджак пунцового цвета. Анжела смахнула пятерней невидимую помеху перед тем, как вынуть вешалку, ущипнула повисшую на кармашке нитку и с нежнейшей осторожностью подула на нее, пустив в воздушное плавание.
   Выйдя в обмельчавший солнечный вечер с закатившимся за крыши золотистым шаром и задержавшимся по каким-то причинам цветастым шлейфом - столь же щедро, но тускло, разукрашенной фатой убежавшей небесной невесты, - Дикарев взял под руку девушку.
- Не надо, не так, - не понравилось Анжеле. - Женщина кладет руку на сгиб руки мужчины. Мужчина ведет. Это твоя? - сказала она, когда поравнялись с автомобилем. - Какая красивая! Блестит.
- Только вымытая. Садись, карета подана, вмиг докачу.
   Годовалая «восьмерка», запряженная семьюдесятями лошадиными силами, громко чихая и поливая асфальт ручейком девяносто третьего бензина, выскочила из горлышка Лялина переулка в анклав Земляного Вала (государство в государстве без выхода к морю). Блондинка развалилась в глубоком, откинутом в улетный уклон, анатомическом кресле. Ее расслабленная фигура говорила о крайнем напряжении. Выражение лица – о блаженстве, или о сосредоточенности при выполнении орбитальных витков на космическом аппарате. Этому способствовали комфортный салон с мягкой велюровой обивкой (на кожаный денег не хватило), открытая форточка, подающая не порционный, а неограниченный по объему и составу уличный воздух (на опцию кондиционера не хватило по той же причине), и прекрасная релаксирующая музыка, доносящаяся из четырех динамиков (два – в дверях, два – сзади в багажнике), музыка радио FM неизвестного канала (только цифры) из магнитолы «Panasonic».
- Как у тебя здесь чисто, - сказала Анжела. - Сам пылесосишь салон?
- Нет, отдаю в химчистку, - мотнул головой вправо Сергей, нажимая сигнал в руле, дергая в два рывка рычаг коробки передач, пальцами левой руки щелкая по включателю поворота, перешагивая на месте поочередно ногами, крутя рулевое колесо в одну сторону, а в другую: вставляя в щель магнитолы кассету.
- Осторожнее, кажется, впереди тебя сейчас затормозит.
- Я ему заторможу, - успокоил Сергей, и еще раз нажал на сигнал.
- Ты давно водишь автомобиль? - спросила Анжела с явным признаком сомнения.
- Не беспокойся, сейчас выберемся на простор из центра, и получишь полное удовольствие от езды.
- Ой, только не гони, я боюсь, когда гоняют.
- Я – не лихач. Сто тридцать – сто сорок, а дальше она вся трясется, как в лихорадке.
   Анжела заерзала в попытках приподняться из полулежащего положения.
- Помоги мне сдвинуть спинку, - сказала она. - Я не сижу, а лежу. Мне так неудобно.
- Покрути внизу справа от тебя, у двери колесико. Нет, не там, наверное. Прямо под сидением. Вот, правильно. Теперь лучше?
- Теперь все видно, а то, как на диване разлеглась. Ты кого так катаешь?
- Не девок, это ты имеешь в виду?
- А что, молодой, неженатый, имеешь полное право.
- Я барахло с дачи перевозил на прошлой неделе. Так оно и осталось. Откинутым.
- Не оправдывайся, я просто так поинтересовалась.
- Поедем через Таганку. Хорошо, что сегодня суббота, машин немного, пробок нет. Или подскажешь лучше дорогу?
- Нет, я на машине не передвигаюсь. На метро езжу. А больше пешком хожу. Я вообще редко куда выбираюсь. На танцы вот только раз в неделю, да и то бывает, месяц-два пропускаю. Когда наскучит дома сидеть, или подруга позвонит, тогда только.
- Как? Совсем не выходишь из дому. А где же ты работаешь?
- Я – учительница младших классов, - покраснела Анжела. Ее бледному лицу очень шел румянец, вспыхнувший в сгущающихся сумерках за место потолочной лампочки. - Только сейчас не работаю. Временно. Карантин в школе.
- Ух, ты, - оживился Сергей. - Надеюсь, не заразное что-то?
- Совсем не заразное. Безвредное.
- А муж? Нету? Как это наполовину: вроде есть, а вроде нет?
- В разводе мы. Уже давно. Семь лет. У меня сын есть, Иннокентий.
- А, понятно, - сказал Сергей, хотя ему было ничего не понятно.
   Автомобиль добрался до места, когда совсем стемнело. Дикарев плутал по городу, по пустым дорогам, сбившись с нужного направления. С безнадежной растерянностью он спрашивал малочисленных прохожих с собачками на поводках, непьющих кавказцев, жарящих на открытых верандах мясо подвыпившим москвичам, припарковавшихся таксистов и простых автомобилистов о заколдованном месте пребывания блондинки. О ее логове, в котором она запиралась на все засовы в ожидании клича к очередной вылазке в люди. Он отстегивал ремень безопасности, вылезал из глубокого сиденья, подбегал к вперед смотрящему соседу по остановке перед светофором с одним и тем же вопросом: «Где треклятая улица Горемычная?» Кажется, он проделал это тысячу и один раз. И улица эта вынырнула из глубины ночи и озарилась огнями фонарных столбов, во множестве разбросанных там и сям в шахматном порядке, чередуя и дозируя освещенность попеременно каждой стороне проезжей части.
   Анжела попросила его свернуть во двор, где было темнее, чем в преисподней. «Восьмерка» уперлась в мусорные баки, облив горячим дымящимся светом разорванные упаковки и свежепахнущие отходы со столов близлежащих домов.
- Погаси свет, - приказала она запинающимся шепотком.
   Дикарев исполнил странный приказ, провернув назад ключ зажигания и утопив кнопку ближнего света.
- Что дальше? - спросил он, ничего не имея в виду. - Мы похожи на Пинкертонов: слежка, сокрытие следов преступления.
- Давай посидим немного, - озадачила Анжела еще более странной просьбой.
- Давай, - пожал плечами Сергей.
- Запиши мне свой телефон сюда. Не пишет карандаш, грифель стерся, черт подери. Погоди, есть губная помада. Диктуй.
   Дикарев застыл: сам не двигался, а мысли рекой текли по руслу памяти. Канадская глубинка, островок посреди океана забвения. Дорога в скалах, круто спускающаяся к причальным постройкам. Легковой автомобиль близко у воды. Ветер шевелит короткие волосы незнакомки, рисующей красным губным карандашом без колпачка что-то в блокнот с надписью черным курсивом на чужом языке: «Note».
   Дикарев заглядывает через ее руку и читает и слышит: А-би-гейл.
- Раз, два, радостно, - сказал он вслух и повторил: - Эй, би, гэйли.
- Что с тобой, - с тревогой спросила Анжела. – Ау, ты здесь, ты где? Проснись. Я вот она, туточки.
- Сейчас включу свет в салоне, - сказал Сергей и стукнул костяшками пальцев по стеклянному колпаку на потолке. - А то не видно ни черта. Чего во тьме напишешь?
- Это твой мобильный? - спросила она. - Или домашний? Я на тот случай спрашиваю, когда звонить? Не поздно, если после полуночи?
- Круглые сутки можешь названивать, мадам, - опять удивился ее манере скрытничать и интриговать Сергей, - никого не разбудишь. Это мой мобильный номер. Я с некоторых пор сплю с ним вместе. В обнимку. Он мне заменяет и жену и детей.
- Так не шутят, - пожурила блондинка.
- А мне уже все равно. Семь бед, один ответ. Всех грехов не замолишь.
- Уж больно ты на грешника не похож.
- Много ты их видела на своем веку?
- Хватило, - как-то разом погрустнела Анжела. - Ладно, поздно уже. Хочешь поцеловать меня?
- Спрашиваешь.
- Тогда давай скорее, мне уже пора. Только выключи на минуту этот жуткий свет.
   Дикарев наклонился над ней, приблизил свое лицо и прикоснулся губами к ее щеке. Она засмеялась с тихим дрожанием всего тела. Как от озноба.
- Пока, увидимся, - крикнула она, выбегая из машины, хлопая тяжелой дверью «восьмерки» наотмашь, как бьют в отместку за причиненную боль. - Ой, прости, я не хотела, так получилось, - добавила она, извиняясь за нерасторопность и неумение обращаться с автомобильными дверьми.
    Дикарев услышал ее голос вне салона, как будто заглушенный марсианский отклик прорвался через световые годы и черные дыры пространства. Она уже была в далеком космосе, и удалялась, как выстрелянный ракетой спутник на свою коммунальную орбиту. Даже при том, что в отдалении она развернулась и помахала ему рукой. Все равно она была не реальной, а инопланетянкой, и губы у нее, наверное, были липкими от помады и горькими на вкус.
   …Она позвонила неделю спустя.
- «Раздумывала, наверное», - решил Сергей. - «Соображала, примеряла, уточняла, проверяла, расспрашивала. Как они все легко просчитываются!»
- Я думала, ты соскучился, - сказала она при встрече. - Ты же приезжал в прошлый раз за мной на белом коне.
- На баклажанном, - поправил Сергей.
- Что? - не поняла она. - На каком еще таком баклажане?
- Это цвет автомобиля.
- Я не об этом.
- Уже догадался о чем.
- Не обрывай мою мысль, пожалуйста. Ты говорил, что живешь не один: со своей матерью.
- Правда, всё правда.
- Поэтому встречаться тебе негде с женщиной. Не так ли?
- Если только на ее территории, чтобы не портить настроение моей матери.
- Но ты же хорошо зарабатываешь, почему бы тебе не снимать квартиру. Так все делают, если еще не накопили на собственное жилье.
- Никогда не задумывался о съеме жилья, когда сам живу в родительской квартире. Я думал, так поступают только приезжие, иногородние, кому жить негде. Мне есть где.
- Это потому что у тебя не было постоянной девушки. Где тебе с ней встречаться? Не в кинотеатры, в самом деле, ее водить, или на танцульки. Или в метро на лавочке в тепле обниматься. Мне одна девица рассказывала о своих мучениях с парнем, который нравился, но у которого не было условий для встреч. Что это за свидания. Не подростки же. Кому из девушек это понравится? - Анжела поджала губы. Сергей подумал, что каждому человеку свойственны свои, единственные в своем роде, привычки, жесты, мимика. Вот и Анжела, в который раз повторила свой любимый прием.
- Я начал запоминать ее привычки и характерные движения, - сказал он себе. - Куда это меня заведет?
- Никому, - продолжала она. - Поэтому тебе ничего не остается, как принять это единственно правильное решение.
- Ты хочешь сказать, что у меня уже есть постоянная девушка, ради которой мне стоит подумать об обустройстве тепленького гнездышка.
- Ты не хочешь со мной встречаться? - обиделась Анжела. - Мне показалось, я тебе понравилась.
- Так и есть.
- И в чем дело?
- И ты будешь со мной там жить?
- Я буду приходить к тебе, мы будем там встречаться, на праздники и каникулы я буду отвозить Иннокентия к бабушке. Мы останемся тогда с тобой одни, пойми! И нам никто не будет мешать.
- А что я буду делать в другие дни, когда тебя рядом нет? В будни и в выходные без тебя?
- Ты будешь работать. Время так быстро летит, что ты не заметишь, как неделя пролетит, и мы опять окажемся вместе.
- Заманчивая перспектива!
- Иного пути я не вижу.
- Вот, вот. «Другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка».
- Лучше синица в руках, чем журавль в небе. Хоть кусочек счастья, если не суждено жить по-людски.
- Кто же нам мешает? Выходи за меня замуж. У нас будет свой ребенок. Будет полноценная семья и то самое счастье.
- А куда я Иннокентия, по-твоему, дену? Ты не подумал? Мне его вырастить еще нужно, дать образование, поставить на ноги.
- «Кто бы обо мне в его годы позаботился?» - подумал Дикарев, забыв о мытарствах матери. - «Сам всего добивался, везде устраивался без помощи, без поддержки взрослых родственников. Сам поступал в техникумы, институты. Сам поступал, сам бросал. Все решал самостоятельно: ошибался и исправлял сам. Всё сам, только сам».
- Ну, и чего добился? - с жестоким цинизмом и убийственной точностью добила его Анжела. - Ни семьи, ни детей. Давно бы определился, женился. Нормально зарабатываешь, не олигарх, конечно, но прокормить семью в состоянии. Так нет же, все дергаешься, как неврастеник, зажаренный на сковородке.
- Ты, как будто, все хочешь меня оттолкнуть от себя, прогнать. Зачем? Ставишь ультиматум. Вопрос ребром, так сказать. Или-или. А если не соглашусь, останешься ведь одна. Со своими сомнениями и желчью.
- Лучше одна, зато какая-то определенность в жизни. Лучше знать, чем надеяться всю жизнь, и ошибиться в конце.
- А по мне лучше ошибиться, чем все время бояться. Это не жизнь, в таком случае. Это мука и издевательство над своей судьбой, ее все одно не обманешь. Уж лучше пожить от души, и умереть, когда есть чего вспомнить.
- А чего вспоминать то?
- И вправду, нечего!
   Такой вот разговор у них произошел, когда сидя в пританцевальной кафешке, напоминающей привокзальный буфет, они распивали очередную бутылку игристого с неизменной шоколадкой и чипсами.
- Я была голодна на первой встрече. Кушать хотелось страшно, а ты купил всего лишь шоколадку и маленькую пачку чипсов. Как мне хотелось попросить тебя купить что-нибудь посытнее, но я стеснялась, - сказала она в тот раз или в другой момент их встреч, когда они лежали в постели на съемной квартире и синхронно глядели в потолок, думая каждый о своем. - Ты даже не сообразил, что твоя дама не ела целый день.
- Откуда мне было знать? - вяло сопротивлялся Сергей. - Ты все время смеялась, шутила. Умирающие с голоду ведут себя иначе.
   «Восьмерка» (их Ноев ковчег) привычно крутила восьмерки по вечерним улицам. Анжела сидела справа и грызла ноготь. Пронесся беглый дождик, сыпанув гроздь крупных капель на лобовое стекло. Струйка снизу капота прыснула на них, но не достигла салона, разбившись о прозрачную преграду, напугав Анжелу, вывела ее из оцепенения. С мягким влажным скрипом заработали дворники, отбрасывая капли по бокам и вниз.
- Поехали дальше, в парк, за кольцевую, - сказала она в задумчивости. - Погуляем немного, подышим. А то всё в помещении, в груди тесно от спертого воздуха.
- Поедем, - сказал Сергей.
   Лес на перевале весны в лето выглядел уже нарядно. Липы, осины, березы еще не обросли густой растительностью, но пахло чудно. Мокрой прохладой, созревающими почками, перегноем. Подлесок и кустарники топорщились слабо зеленеющими прутьями. Земля, покрытая мхом, травой и валежником, искрилась от россыпи дождинок, не впитавшихся в почву.
   Автомобиль прошуршал по укатанной песчаной колее, затем прошелестел по травянистому ковру в проплешинах и замер в кутке из голых стволов, обступивших полянку. Задом они стояли к лесному массиву, а перед ними открывался вид на спуск с холма. В пойму какого-то ручейка или мелкой речушки с подземными ключами, вырывавшимися наружу в низинах.
   Они не заметили, как потемнело. В пять минут за стеклом стало серо, тоскливо, туманно, будто по ступенькам день сошел в ложбинку на ночлег, будто перещёлкнули контроллер вниз по градуировке затенённости. Облако молочного дыма потихоньку застилало холм, опускаясь к подножию вдали.
- Опусти окно, - попросила Анжела. - Холодает.
   Она сделал несколько последних глотков из бумажного пакета с яблочным соком, засасывая жидкость через соломинку с загибом гармошкой, сказала:
- Потом допью, - и отложила пакет в сторону, покрутившись, куда его положить: на подставку у рычага коробки передач? на плоскую выемку в высокой торпеде над бардачком? Поместила за кресло, туда, где крутила колесико спинки.
   Скомкала разрушенный полиэтилен – упаковку сдобной булки, которую съела только что перед этим, бросила его в резервуар на двери.
- Потом уберем, - сказала суетливо. Вытерла губную помаду со рта, послюнявив салфетку, одну из стопки белых лебедей, уплывших со стола танцпола, и теперь водруженных на приборный щиток их лайбы. Почистила другим концом в тусклом свете плафонной лампочки над головой блузку из лавсана цвета суфле. Также швырнула туда же, в мусорку, извазюканный комочек бумажки. Ударила вверх по мигнувшему лампиону и рассмеялась.
- Что же ты медлишь?
   Сергей сглотнул подступивший к горлу комок.
- Поясняю, для особо непонятливых, - сказала Анжела. - Если нет квартиры, где встречаться… Чем эта машина хуже? Миниатюрная квартира на колесах. У многих даже таких условий нет. Так что вперед с песней, как говорится.
- Как-то мне не по себе, - засомневался Дикарев.
- Хватит мальчишку из себя строить, - возмутилась Анжела. - Будто никогда этим не занимался. Так даже интереснее. Необычнее. Виолетта так прямо и сказала: что из себя целомудренность изображать. Если любишь, если нравится человек, то не стесняйся. Какая разница, где это произойдет: в постели или в автомобиле? Лишь бы ты была счастлива. Так мало счастья в жизни. Неужто им разбрасываться!?
   Она задрала до пояса черную юбку, такого же кроя, что и бежевая, надетая на ней при первом свидании, с неглубоким разрезом позади, только без пуговичных аксессуаров. Ей при этом пришлось сползти по сиденью к краю, вытянув, насколько это позволяли рамки салона - его подкапотной полости с резиновым ковриком, - ноги в упругой утяжке колготок. Их она тоже неспешно стянула, приподняв и вильнув задом.
- Уф, - выдохнула она после всех уловок раздевания.
- Ладно, давай попробуем. Только надену вот это.
   Он навис над ней, протиснувшись в пространство ее задранных ног. Голым коленкам было холодно на резине коврика. Холодно и… сыро.
- Ну, что ты там ковыряешься? Давай быстрее, - торопила Анжела, будто речь шла о закатившемся за половик ключе зажигания, который нужно было срочно извлечь оттуда, вставить в замок, провернуть, запустить мотор, и умчаться без оглядки из ночного леса, кишащего призраками и мерзкими существами.
- Сейчас, ну, сейчас уже, - пыхтел, изгибаясь всем телом, Дикарев. - Кажется, всё, наконец-то!
- Наконец-то, - сказала вслед за ним Анжела. - Приехали.
- А это что? - спросил Дикарев, вытирая коленки липкой ладонью. - Откуда тут лужа?
- Ты пролил сок? Поздравляю. Теперь вся юбка будет в пятнах, не отстираешь, - сказала Анжела и ловко влезла обратно в сбившийся комочек одежды, притянув его со щиколоток кверху до упора.

22. Любовь или привязанность.

   Дикарева настойчиво преследовало одно и то же видение, поселившиеся надежно в его снах сразу после военно-морского периода жизни: огромный корабль выходил из вод на берег. Возможно, плавбаза «Камчадал», и даже более чем уверенно можно было сказать, что это именно она. Без колес, каким-то чудом удерживаясь на весу, не падая, на одном киле, как на коньке, он скользил по песку и камню прибрежного пляжа.
   Вдруг переносился на уличные просторы неизвестного города и несся дальше по проезжей части, взгромождаясь на бугры холмов, скатываясь с них, поворачивая на изгибах улиц, таких частых и витиеватых, будто проложенных по лекалам, памятным со школьных уроков черчения. Это не изгибы даже, а самые настоящие, что ни на есть, извивы. Извивы мозговых извилин, также подарок памяти, но уже с иного урока – урока анатомии человека.
   В процессе урока на стол извлекался из увеличенной много крат и раскроенной посередке черепной коробки паталогически больной мозг огромного «неандертальца» с серым веществом из сомнительной спрессованной известковой массы («Дурят же нашего брата», качал своей головой Сережа). 
   Этот гигант - заколдованный плавучий вездеход - вписывался в повороты, буквально впивался, обтекая их своими скругленными боками с ловкостью и сноровкой питона. С высоты, откуда были видны крыши далеких домов и петляющие нитки дорог, Дикарев управлял махиной, крутя штурвал направо-налево, как руль с гидроусилителем. Корабль поддавался на каждое движение рулевого плавными и грациозными маневрами.
   Он колесил по городу всю ночь, тогда как на освещенных улицах (не укладывающееся в астрономические сутки несоответствие, нарушенный порядок смены природных явлений), озаренных как в летний зной квадриллионами солнечных люминисцент, замер разморенный, сонный день. И эта беглая, неугомонная, неусыпная прогулка могла длиться бесконечно, если б не пробуждение. Внезапное и укороченное, после долгого и нудного плутания во сне, оно, это возвращение в статическое состояние бытия, оставляло на десерт лишь неясный облик чудаковатого транспортного средства. Этакий собирательный образ механизма, с помощью которого возможно беспрепятственное передвижения в пространстве, дающее на краткий миг ощущение, опять же после просыпания, состояния полета, парения, свободы от тела, оболочки, растворения в том, что называют, в который раз пытаясь облачить мираж в плоть слов, воздушной средой.
   Его автомобиль стоял у бордюра (тридцать сантиметров от камня, как учили в автошколе). Солнце пекло, как всегда в такой день: весна, май, праздники, когда толпа безумных людей (москвичей) улепетнула на природу, на дачу, на грядки, на пашню, на целину, на БАМ, на Беломорканал, на вновь запланированную стройку, без которой этим людям не жить, их вечно гонит в бурную стихию перемен ритм Маяковского амба (бам-бама, бума, баха, прибабаха).
- Ты когда собираешься выезжать? - говорила по телефону с мужем сотрудница отдела продаж, бой-баба из соседней комнаты, перед тем, как Сергей уехал из офиса. - Возьми с собой рассаду. А это положи в сарай, в тень. Ну, ладно, я не могу говорить: я же на работе…
   Дикарев приотворил оконце – солнце накалило салон. Пластмасса почти плавилась под рукой. Стекло жгло, как раскаленная жаровня, уплотнительная резина под стеклом воняла, как неношеный сапог.
   Двенадцатиэтажный панельный дом, состоящий из слепленных, будто склеенных гудронной лентой квадратиков - так схематично был разрисован фасад параллельными полосками стыков, - покоился в собственной тени. Солнечный шар, словно шаровая молния, навис над крышей и бил, нет, еще только готовился к атаке в дом напротив, на ту сторону улицы, где его авто нашел кров под бесполезной липой, бросающей тень в противоположном направлении. Внутри квадратиков по центру каждого зияли окна. Пластиковое, деревянное, опять пластиковое, балкон, пластик, дерево. Прямолинейная чехарда. На пятом этаже задернута занавеска, не тюлевая. Штора.
- «Она долго собирается»,- подумал Сергей. - «Уже прошло полчаса. Что можно делать полчаса? Накраситься, причесаться, сделать маникюр, педикюр. Умыться, принять душ, ванну. Посмотреть телепередачу, кинофильм, прочесть книгу, написать книгу. Мало ли что можно сделать за полчаса. Да, целую жизнь прожить можно».
   Она появилась из-за угла дома. В коротком платье, в розовой кофте поверх его. Держа за руку Иннокентия, плетущегося как собачонка на поводке, как будто даже упирающегося такту ее шага. Она едва заметно прихрамывала на высоченных каблуках. Может быть, новые туфли были разношены не как следует? У мостовой она замедлилась, свободной рукой (свободной от руки Иннокентия, но не от сумки) преградила путь сыну, тормозя его бег по пересеченной местности. Его спотыкающуюся рысь иноходца. Как бы говоря (расстояние до них было приличным): «Стоять, посмотри налево, теперь направо. Машин нет, можно идти».
- Фу, наконец-то мы собрались. Что долго? - сказала Анжела, закатывая глаза к солнцу с выражением сожаления и недовольства (в одном лице), будто оно (солнце) было причиной их опоздания, задержки. - Ничего не поделаешь, дамам нужно время, чтобы собраться. Это вам, мужчинам, две минуты и готов. А мы, женщины, любим повозиться. Мы все такие копуши! - и без перехода: - Познакомься, это Иннокентий.
   Сергей, стоявший у автомобиля, протянул для рукопожатия раскрытую ладонь.
- Ну, что ты, Кеша. Поздоровайся, это дядя Сережа, - Анжела улыбнулась, как улыбаются взрослые, наблюдая неловкость и стеснительность детей. - Он такой скромный мальчик, краснеет, как девочка, - она подмигнула незаметно Сергею.
- Сама ты краснеешь, - вспыхнул Иннокентий. - Какая я тебе девочка? Не люблю девчонок.
- А Пронину, которая тебе звонит каждый вечер, тоже не любишь? - сказала она, как бы продолжая прерванный разговор между ними.
- Ненавижу. Она списывать дает, поэтому терплю, а то давно побил бы эту толстуху.
- Девочек нельзя обижать.
- Это не девочка, это - жир трест с маслобойни.
- По сравнению с тобой все жир тресты, - рассмеялась Анжела. Иннокентий и впрямь был худ до крайности, почти дистрофичен. Но он не озлобился на слова матери, никак не отреагировал. Видимо, подобная тема муссировалась ими бесконечно, расценивалась как дружелюбная игра, перепасовка колкостями. Не будь рядом кавалера матери, сын выдал бы нечто вроде: «А с тобой рядом, наоборот все выглядят как палки».
- Прошу садитесь, - Дикарев отворил широкую дверцу.
   Мальчик нырнул в прорезь опущенной спинки кресла на задний диванчик. Сергей захлопнул своеобразный турникет – Иннокентий оказался взаперти, но не испугался (клаустрофобией явно не страдал), а стал привычно молчаливо озираться по сторонам. Вначале осмотрел внутренности салона: велюр, обитое серой тканью железо, коричневый пластик, пушистую бархатную крышку, закрывающую область багажного отделения, затем прильнул к стеклу и уставился тусклым взглядом на дорогу и дальний тротуар.
   Мотор с двух раз не хотел заводиться, только с третьего буркнул и затарахтел.
- Как дела в школе? - спросил Сергей, вспомнив, что Анжела – учительница.
- У кого? - спросила Анжела. - У Иннокентия?
- Почему у Иннокентия, - сказал Сергей, - у тебя.
   Мальчик, услышав свое имя, наклонился к передним сиденьям.
- У меня все отлично, - ответил он. - Сегодня две пятерки получил: по географии и биологии. Биологичка спрашивала про ласок, помнишь ма, которых мы видели в зооуголке. Я хорошенько подготовился, полазил по интернету, и такое ей рассказал, что у нее глаза на лоб полезли. Она о таком нигде не слышала.
- Ты лучше расскажи о двойке по математике, - рассердилась Анжела. - У мальчика нелады с точными науками: физика, химия, алгебра… А я так считаю: зачем парню все эти математики, если у него сердце лежит к естественным наукам. Может быть, он будет великим ботаником, зоологом, или путешественником.
- Как Миклухо-Маклай, - вставил Иннокентий. - Помнишь, читали в библиотечном журнале.
   Анжела обернулась к Сергею.
- Я тебе соврала, - сказала она. - Хотела позже сказать, но теперь, раз так вышло, скажу сейчас. - Она вдохнула. - Я не работаю учительницей. Давно не работаю. Как приехала в Москву. Сначала муж запрещал, говорил, что денег и так хватает, лучше с ребенком сидеть, потом сама не захотела. Зачем получать копейки, каждый день ходить на работу. Не понимаю этих старушек-училок, которые за жалкое жалование тратят жизнь в классах, обучая бездарностей и хулиганов. Не люблю детей… Но при желании их все-таки можно понять: большинство сводят концы с концами, надо же на что-то жить, кормиться. Наше государство совсем не заботится об учителях, о воспитателях детских садов и яслей. Платит какие-то гроши, на которые едва проживешь. Не справедливо. - Она поерзала в кресле, ища надежную опору. - Вот будут достойно оплачивать наш труд, тогда, пожалуй, пойду преподавать.
- Если бы меня вызвали к доске на геометрии, я бы получил еще одну пятерку, - вмешался в разговор Иннокентий. - Что смеешься? Не веришь? Я все списал у Воскобойникова утром перед уроками. Всё домашнее задание.
- Этот Воскобойников у них круглый отличник, - пояснила Анжела. - Он постоянно выигрывает математические олимпиады. Идет на золотую медаль.
- Он и Пронина, - вклинился между креслами Иннокентий, касаясь лица матери своей остриженной под полубокс головой.
- Кеша, ты мне всю прическу испортишь, - возмутилась Анжела. - Сиди спокойно. Поехали, что ли?
   В Макдональдсе на Цветочной улице уплетая чизбургер с картошкой фри, запивая кока-колой, Иннокентий говорил не переставая:
- Какие мне только клички не придумывали. И Кент, и Кэш, и Инок, и даже Кентавр.
- Кентавр - это из-за твоей любви к биологии и зоологии? - пытался шутить Дикарев.
- Это Воскобойников придумал. Из-за моего роста.
- При чем тут рост?
- Ну, ассоциации такие: назвали когда-то жирафом, потом человек-жирафом, а он сказал, что я не жираф, а конь, человек-конь. Сядешь на меня и поедешь. Мы тогда еще в человек-гору играли. Знаете, дядя Сережа, когда одни запрыгивают на других. Играли в такую игру в детстве?
- Играл. Нечто вроде.
- Он в классе первый стоит в строю, - сказала Анжела, двумя пальчиками удерживая на весу обернутый в картонный конверт вишневый пирожок.
- …на уроке физкультуры. Уже не первый, ма. Стас – впереди, я – второй по росту.
- Кто хочет на лодке кататься? - весело спросил Сергей. - Поедем в парк Горького на лодочную станцию.
- Я воды боюсь. Вы катайтесь, я посмотрю.
- Не бойся, не утоплю.
- Ма, ты что трусиха? Будет здорово. Давай вместе.
- Нет уж, - Анжела оправила короткое платье, посмотрела укоризненно на Сергея, давая понять взглядом, какое неудобство влечет за собой для нее водная прогулка с перескакиванием в шаткое транспортное средство, с задиранием голых коленок, с необходимостью контролировать незыблемость уровня подола. - Нет уж, я лучше в машине посижу, подожду вас, или погуляю по бережку, погляжу на ваше плавание.
- Ладно, как знаешь, - погрустнел Иннокентий.
- Давайте просто побродим по скверу, посмотрим на лебедей.
- Ну что ж, лебедей тоже славно. Давайте посмотрим, - как-то сразу, без сожаленья, согласился Иннокентий с новым предложением Сергея.
   На Цветочную улицу они приехали уже в сумерки.
- Я сейчас вернусь, - предупредила Анжела. - Ну, вот и я, - сказала она, проводив сына, - поедем в лес.
- Нет, уже поздно, - ответил Дикарев. - Завтра еду смотреть съемную квартиру, так что готовься к выходным отправить Кентавра к бабке.   
   Анжела положила ладонь ему на брюки на интимное место и тут же убрала, как ошпаренная.
- Ой, прости. Ты такой хороший. Такой заботливый. Знаешь, Кешке ты понравился.
- Я заеду за тобой в пятницу вечером. Успеешь договориться о выходных с мамой?
- Конечно.
- Тогда пока. До выходных.
- Пока.
- Подожди. Ты знаешь, я думал твой сын совсем маленький, еще ребенок, а он ростом с меня. Сколько ему лет?
- Тринадцать.
- Ух! Уже тринадцать, не заметишь, как взрослым станет, совершеннолетним. Будешь с внуками сидеть.
- Время летит быстро. Я думаю, он не станет с этим торопиться. Захочет погулять. Сейчас молодежь, сам знаешь какая: сначала присматриваются друг к другу, притираются характерами. И то, правда, так лучше. Вдруг не уживутся, не сойдутся. Поживут, не расписываясь, пока привыкнут. Потом уж, если ребенок родится – в ЗАГС. Ну, ладно. Пока. Я позвоню.

   Девушка из агентства недвижимости подсела к нему в автомобиль на остановке общественного транспорта.
- Здесь недалеко: за тем поворотом, всего пять минут езды, и до метро, если пешком, близко, - говорила она, поправляя ремень, чтобы пристегнуться.
- Не надо, если рядом, - остановил ее Сергей.
- Сергей, если вам понравится, вы мне мигните. Хорошо?
- Мигну.
- Подайте знак, я хотела сказать. Но думаю, этого не понадобится. Квартирка чистенькая, ухоженная, и цена небольшая, поверьте мне, для такого жилья. В этом вы сами могли убедиться, какими безобразными могут быть предложения, я имею в виду.
   Дикарев вспомнил их первую встречу и первый просмотр. Он оставил машину и добрался на метро, потому что не знал дороги и мог заплутать в кварталах микрорайона. Она повезла его на автобусе, и он был изумлен и обескуражен обстоятельством, которого совсем не ожидал. Автобус пересек кольцевую автодорогу и увез их за пределы города в близлежащий подмосковный новострой, сразу закончившийся после трех высоток, еще недостроенных и необжитых.
   Въехал в тихий район, больше напоминающий глухую деревню своими панельными хрущевками и аллейками из тополей вдоль проселочных магистралей, и остановился в тупике темного от высоченных таежных деревьев полустанка.
   Дикарев, еще не выходя из городского комфорта дерматинового салона, решил отказать неизвестному лешему, укрытому в дебрях этого затененного склепа. Прогулявшись до подъезда и взобравшись по хитрым маршам, минуя гулкие лестничные пролеты сумасшедшего дома, до пугающих, разукрашенных импрессионистами дверей, Дикарев с содроганием и отвращением нажал кнопку звонка, оставившую на кончике его розового пальца зеленную скорлупку отколовшейся краски.
- А что вас не устраивает? - спросила девушка на улице. - Квартира конечно не шик-модерн, но зато тут тихо, спокойно. Природа.
- Нет, знаете, - возмутился Сергей, - на такой кошмар согласится? И добираться сюда неудобно: далеко. Телефона нет. Хотя, конечно, мобильный у всех, но… все-таки... Это слишком пафосное жилище.
   Они ждали обратный автобус томительные полчаса, и ничуть не скрывая чувств, обрадовались попутке, вылетевшей из-за домов в клубах пыли. Убитая иномарка в сколах и царапинах, посыпанная песочной пылью, как пехотный транспортер, с охотой притормозила около них. Три деревенских парня бандитской наружности с любопытством разглядывали нежданных гостей этой затерянной вдали от цивилизации глубинки жизни.
- Прошу, мадам, - сказал один из них, открывая дверь на заднее сиденье. - Вам куда?
- В Москву, - неуверенно пролепетала девушка.
- Триста рублей, - предложил тот, что за рулем.
- Что ты говоришь? - осмелела риэлторша. - Откуда такая такса? Я цены знаю: сотня до города, от силы.
- Не хочешь, жди автобус, или пешком ковыляй. Не далеко: всего километров пять будет.
- Ладно, садись, - ухмыльнулся сзади парень. - Мы такую красотку бесплатно довезем.
   Дикарев прохаживался в стороне, шагов в десяти от машины. Он решил не платить за такси, дождаться автобуса, сколько бы времени для этого не потребовалось.
- Я одна с вами не поеду, - кинула девица.
   Она посмотрела на Дикарева. Чего больше было в этом взгляде: обреченности, мольбы, призыва? Дикарев вдруг не раздумывая приблизился к группе.
- Поехали, - сказал он.
- Погоди, - остановил водитель, - машина не резиновая. Видишь, места всем не хватит. Одного человека возьмем, а больше извини.
- Ладно тебе, - бойко затараторила девушка, почувствовав слабинку в защитной аргументации компании, - все уместимся. Я вешу, как полчеловека, а машина у тебя – танк: еще двух добавить можно, если в багажник положить.
- Садитесь, - усмехнулся парень сзади. - Так и быть, подвинусь. Только плата с двоих.
- Хорошо, - согласилась девушка. - Я заплачу, - сказала она, и первая влезла внутрь.
- Никогда не видала такого отстоя, - сокрушалась агентша, лихая как агент 009, раскачивая сумочкой от возмущения. - Трудно квартиру подготовить для сдачи? Прибраться, хотя бы, если нечего лучше предъявить. Еще цену такую загибают. Как только не стыдно за такую хибару? Я, как увидела эту помойку, сразу поняла тут ловить нечего.
   И вот прошли два дня, когда раздался телефонный звонок. Она спешила его обрадовать, что нашла ему подходящий вариант.
- Цена такая, потому что хозяйка нуждается в деньгах, ей срочно нужно сдать свою однушку в порядочные руки, - говорила на ходу риэлторша. - Я убедила ее, что клиент чистоплотный молодой человек, без вредных привычек, образованный, с постоянной работой. Деньги нужно отдать за два месяца: первый и последний. По сто пятьдесят, это получается триста. И комиссия в размере месячной оплаты аренды, то есть всего с вас четыреста пятьдесят долларов, если сговоримся. Поверьте, квартирка шикарная, лучше не найдете, я-то знаю, всего повидала.
   Риэлторша пригнулась ближе к Дикареву, когда поднимались на шестнадцатый этаж, и шепнула (хотя кто мог их услышать, одних, в шахте лифта, в гробу, скользящем по колодцу наверх?):
- Скажу по секрету, ей позарез нужны средства. Она разведенка и только что похоронила единственного сына-школьника. Как призналась сама, ей невмоготу жить в стенах, где всё напоминает прошлое, и ей слышится детский смех.
   Квартира, в самом деле, была уютной. Поразительно яркая ванная из насыщенного цветом кафеля ослепляла.
- Ализариновый красный, на заказ, - похвалилась хозяйка.
   Раковина, унитаз и эмалированная двухметровая посудина, в которой можно смело пуститься в кругосветное плавание, сверкали белизной, как на рекламе чистящих средств, и все это отражалось в овальном, во весь рост, зеркале. Такое впечатление, будто здесь поселились близнецы: все в двойном количестве. Свежие полотенца на полотенцесушителе, скромный ёршик в пластиковом горшке, такая же сверкающая плитка под ногами, прикрытая ворсистым ковриком перед ванной, как пьедестал наверх блаженства, - все это напоминало уже виденные сцены из киношных скитаний нуворишей по номерам люкс и президентским апартаментам отелей.
   Огромная, в сравнении с дикарскими представлениями, прихожая, перевалочный пункт между жилой комнатой и кухней, обрадовала пустотой: одна узкая стенная панель для переодевания, хрупкая, точеная тумбочка для обуви с изразцами на дверце. Ни шкафов, ни панорамных зеркал, трельяжей и трюмо, ни антресолей и чуланов. Лампа на коротком шнуре под перевернутым слюдяным блюдцем. Вот и всё, что мешает царству кремовых обоев и темно-каштанового ламината.
   Кухня! Поднятая римская штора - полотняная маркиза, воздушный маркизет в форме арки, открывающий вид на ускользающий в зеленых посадках горизонт. Вид за окном не портит не к месту неудачная дорисовка: значительный отрезок московской кольцевой дороги и незначительная начатая стройка автозаправки расположились внизу рамы, доступ к которой перекрыт деревянным уголком, обитым карминово-красным сукном с серебристым готическим шитьем.
   Комната! «Какой безупречный вкус!», в душе воскликнул Сергей, восхищаясь свободой и пространством, незаполненным ничем, кроме широчайшей кровати у глухой стены в дальнем углу, подальше от окна с выходом на балкон.
- «Если бы я был поэт» - начал фантазировать (фанатазировать!) Дикарев. - «Написал бы оду этому бескрайнему жилищу».
- Когда-то были деньги, много денег, - между тем рассказывала хозяйка. - Было счастье. Всего было много. Теперь приходится сдавать квартиру, чтобы наскрести нужную сумму. Низа что не сдала бы эту комнату, если бы не обстоятельства. Больно много тут радостных воспоминаний осталось. Они живут вместе со мной. Думаю, вдали отсюда они меня покинут.
   Она с заметной радостью ухватилась за конверт с деньгами, приготовленный Сергеем накануне визита. Было видно, она нуждалась. Может быть, не столько в деньгах, сколько в понимании, в человеческом внимании со стороны.
- «Будьте счастливы здесь, - говорил ее взгляд, грустный и печальный, - как была я счастлива недолгое время в этих стенах».
   Что имела в виду она под «будьте», Сергей поначалу не додумал (тугодум!). Позднее он расшифровал ее слова, точнее, мысли, телепатический эклектизм, как напутствие, пожелание ему и его спутнице жизни – ведь, конечно же, она поняла скрытый умысел поселенца – радостных минут и часов в период совместного проживания.
- «Пусть эта пара испытает наслаждение уединением. Может быть, у них здесь зародится новая жизнь. И дух моего умершего ребенка переселится в душу их зачатого дитя, тогда можно будет считать, что он воскрес в новой оболочке».
- «Несколько фривольная, аморальная и утопическая мысль», - подумалось Сергею. - «Хотя я приписываю женщине, по сути, свои собственные слова, не её. Не от этого ли остается осадок брезгливости, как будто меня напутствовала на порок уставшая и пресытившаяся сутенерша?»
   Он осмотрел еще раз квартиру после ухода обеих дам и нашел на незамеченной раньше прикроватной полке прислоненный к углу снимок в рамке мальчика в школьной форме. Почти как в одном из его нескончаемых видений. И маленький образок девы Марии с ребенком, спрятанный за фотографией.
   Анжела боязливо подошла к квартире. Все время, пока шли от машины: в лифте, на пустой площадке перед железными не дверями, а воротами, за которыми еще тянулся коридор, - прифронтовая граница, распределяющая квартирантов по разным позициям, она держала его за руку, под локоть, как учила (ну да, она ведь учительница!).
- Ты как в клетку к тиграм меня ведешь: под гипнозом. Занимательно видеть панический испуг на твоем лице: вот-вот деру дашь, скомандуй кто-нибудь неожиданно «Беги!» - ёрничал Сергей, сам напряженный и взволнованный от предстоящего события, от ожидаемой и близкой кульминации его переживаний. - Никто тебя там не укусит. Там вообще никого нет, кроме нас с тобой. Я и ты, никого больше. Понимаешь? Не вериться? Ха, сам не верю, но факт остается фактом. Хочешь, внесу тебя на руках, как новобрачную?
- Что ты! Да ну тебя. Надо было кошку взять с собой, впустить вначале, как полагается перед новосельем.
- Так это же не наша с тобой квартира. Будет своя, тогда запустим.
- Чувствую себя, как школьница. Как девчонка на первом свидании.
- Так это хорошо! Значит, есть чувства.
- Дурачок.
- А это нехорошо: ругаться. Заходи, будь, как дома. Но не забывай, что ты в гостях. Шутка.
- Боже мой, как здесь красиво. Это правда, теперь твоя квартира? На полгода твоя? Пока на такой срок заключен договор?
- Я тебя не обманываю, раздевайся, снимай плащ, вешай сюда, проходи сюда. Смотри ванную. Здесь вдвоем поместимся.
- Какой быстрый.
- Ты на кухню пройди. Смотри.
   Сергей взмахнул тканью, укрывающей холмики на столе, как в пустыне волнистые дюны. Волна пробежалась по скрытым предметам разной высоты, скатерть упала к ногам Анжелы, брошенная с напускной гусарской бравадой. Будто сорванная с крупа лошади роскошная попона, или скинутая с плеч плащ-накидка с башлыком.
- Тише ты, разобьешь всю посуду, - крикнула Анжела, нагибаясь, чтобы удержать колыхающуюся груду на столе. - Наверное, не твоя. Хозяйская. Как расплачиваться будешь?
- Плевать, сегодня гуляем. Наш праздник.
- Ты что? Уже принял? Без меня.
- Я же за рулем.
- Тогда наливай быстрей. Хочу тост сказать.
- Слушаюсь и повинуюсь, моя Алладинша.
- Не паясничай. А вообще-то ты молодец! Такой стол накрыл. Мои любимые шейка, карбонад, салатики.
- Я же готовился.
- Я и говорю, молодец. За это я тебя люблю.
- Только за это?
- Ну, я не про это хотела сказать, - обиделась Анжела, манерничая и игриво передергивая плечиками, как делают в старомодном (а-ля франце) кино актрисы, пляшущие на подмостках кабаре или варьете.
- Ладно, умолкаю. Весь внимание.
- Я хочу сказать, - она подвинулась, перекатываясь на ягодицах, как будто ей что-то мешало сидеть ровно: шов на диванчике, образовавшаяся складка покрывала, сбившаяся вкривь подложенная мягкая подушка. - Давай выпьем, чтобы всегда тебе сопутствовала удача. Чтобы твои сделки всегда завершались успехом. Чтобы ты зарабатывал много, еще больше, чем зарабатываешь сейчас. И чтобы ты всегда немного, я многого не прошу, тратил на меня. А за это я буду тебя любить.
   Анжела даже прослезилась: расщедрилась на одну скупую слезинку, как хрусталик алмаза поигрывающую преломленным светом бокала. Она глотнула бодрящую, живительную влагу и потянулась бордовыми губами для поцелуя.
- Оркестр, тушь, - обрадованно выкрикнул Сергей. - Сейчас музыку. У меня для тебя есть сюрприз.
- Да? Какой? Я люблю подарки.
   Дикарев нажал кнопку на клавиатуре музыкального центра, занявшего весь угловой столик. Из динамиков потекла грустная инструментальная мелодия, а после вступления зазвучал контрапунктом самостоятельный негромкий женский контральто.
   Голос почти плакал, умолял поверить в несчастную любовью. И ведь верилось, ей богу. Настолько убедительно певица доказывала свое горе.
   Если не вспоминать её фамилию.
   Зачем? Злой рок упрямо портил очарование неведения, камуфляж страданий.
 - «По секрету скажу тебе», вспомнился Сергею шепот Анжелы. Одни секреты вокруг, дамские тайны, дворцовые интриги, очередной словесный штамп, её зачерствевшая от повторений в уши повторяющихся, размножившихся слушателей изюминка особой коммуникации с человечеством.
- «Что же ты мне скажешь, милая моя?» - спрашивал ее он. - «Чем еще ты меня удивишь, на сей раз? Я знаю, что певицу зовут Алика, а фамилия её Смехова. Ну и что из этого? Всего лишь казус, насмешка Создателя. Парадокс, который заметит не каждый, а обратит внимание, обернет в сатирический фантик едва ли не единственный в мире безразличия желчный психопат».
- Я должна тебе кое-что рассказать, - неожиданно обратилась к Сергею Анжела, прервав горестные излияния.
- Что? - занервничал Сергей, предвидя неприятное сообщение.
- Пообещай, что не рассердишься, - интриговала Анжела. Сергей еще больше напрягся.
- Смотря, что скажешь, - сказал он.
- Нет, ты вначале пообещай, потом скажу.
- Как я могу обещать, чего не знаю? Вдруг ты расскажешь такое, отчего волосы дыбом встанут. Вдруг меня кондрашка хватит от твоих слов.
- Я не знаю, как ты отреагируешь, поэтому боюсь говорить, - прошептала Анжела, ковыряя вилкой в разрушенном салате.
- Вот видишь, если ты не знаешь, то я тем более не знаю, как себя вести. Если б ты... хотя бы... намеком...
- Я придумала, - обрадовалась Анжела.
- Что еще?
- Давай выпьем. За нас. Сначала выпьем, потом скажу.
- Вот, новая причуда. Полагаешь, выпью и все прощу?
   Анжела хитро прищурилась, не отвечая.
- Ну.
- Хорошо, но ты меня пугаешь.
- Только выпьем водки. Ладно?
- Конечно, это снимет все вопросы.
- И еще условие: ты можешь выпить целый стакан?
- Что за прихоть!?
- Я так хочу.
   Сергей наполнил свой стакан и ее рюмку.
- Пей, - приказала Анжела. - За нас.
- Ну, была, не была. Семи смертям не бывать. Сейчас напьюсь и тоже плакать буду.
   Он пил, не дыша. Представил, что у него в руке, в стакане, простая водопроводная вода, налитая из крана, прозрачная и совершенно безвредная. А выпить ее нужно, как лекарство. Обязательно и залпом. Пил, потому что знал, верил, что доктор, врач - его, со странностями, возлюбленная - плохого не посоветует. Что излечится от неизвестной ему самому болезни после такой незамысловатой процедуры, не лишенной для такого человека, каким был он, бесшабашным и до отчаяния безголовым, приятности. Ведь за этим последует опьянение, избавление от оков робости, неуверенности, неизвестности. Будет продолжение, близость (кровать приготовлена), женское раздетое тело, расслабление и конец мучительному напряжению, ожиданию.
- За это грех не выпить, - смахнул он каплю из пустого стакана на пол, на ализариновую плитку.
- Какой же ты молодец, - похвалила Анжела. - Я всегда знала, что ты человек слова. Сказал – сделал.
- Твоя очередь.
- Что?
- Не притворяйся глупенькой. Не стакан водки выпить я тебе предлагаю. Выкладывай, что там у тебя.
- Подожди немного.
- Пока опьянею? Вот, уже, кажется, поплыло.
   Анжела перевела дух, как будто только что прибежала издалека, запыхавшись.
- Сейчас, я сейчас. Все скажу.
   Дикарев, чувствуя прилив крови к голове, нарастающий волнами шум, все-таки пробовал анализировать и не мог избавиться от непреодолимого желания строить догадки.
- «Что же у нее там, в этой, белилами окрашенной, головке, созрело? Что она еще могла выдумать такого оригинального, чего от нее не ждешь? Беременна? И впрямь пузико, небольшое, но есть. Нет, это вряд ли. Решилась рассказать все мужу, бывшему мужу? О любовнике, о невозможности разрываться на два фронта?»
   Дикарев вдруг отчетливо представил, как она с чемоданами лезет в его машину, запихивает поклажу, располагается в этой квартире на правах жены, развешивает стираное белье в ванной на бельевых веревках, пристегивая прищепками. Ему очень не хотелось теперь, чтобы кто-либо делил с ним это убежище. Так, приходить, проводить досуг, куда ни шло, но жить... Это слишком.
- «Черт побери, какие прищепки, какая ванна!? Есть же балкон. Это не его безбалконное детство!»
- Ну что же, ты расскажешь, наконец, в чем дело? - спросил он. Гнев стал заполнять его сосуды вместе с разбавленной спиртом кровью.
- Это, вообще-то, пустяк, ерунда, - ломалась она. - Ты не думай, что специально что-то затеяла... просто я не хотела, чтобы кто-нибудь... знал моё настоящее...
- Ну, говори же! - уже кричал Дикарев, готовый задушить мучительницу.
- ... мое истинное имя, - докончила Анжела, и выдохнула.
- Имя? - переспросил озадаченный Сергей.
- Да, моё настоящее имя не Анжела, а Ольга, - сказала уже спокойным голосом незнакомка, как будто сбросила груз, и больше забот у нее не осталось.
   Пауза могла бы тянуться и дольше, если бы она не начала оправдываться, интуитивно догадавшись, что следует разорвать тишину. Молчание играло против нее, рассудила она.
- Меня все в доме культуры, на танцах, знают, как Анжелу. Кроме подруг. Знаешь, бывают такие приставучие мужики, что от них не отделаться, которые приглашают, спрашивают имя. Чтобы отстали, говорю: зовут Анжелой. А что? Красивое, даже экстравагантное имя.
- Ага, и окраска соответствующая, - проснулся Сергей.
- Ну, это вовсе не из-за этого, - будто обиделась девушка.
   Дикарев в этот момент задумался, как ему теперь называть свою даму? Анжелой, с этой минуты противно, словно то имя умерло в одночасье, улетело в трубу, как ведьма, в оконную щель со сквозняком. Ольга, Оля, Олечка? Он мысленно произнес несколько раз в унисон с дыханием, повторил на разный манер, всевозможные варианты. Нет, незнакомое, не ласкательное уменьшительное.
- Я покрасилась задолго до того, - не останавливалась она, - до того, как стала называться Анжелой. - Она вдруг дернулась к нему, судорожно схватила за руку и заглянула в глаза: - Ну что, ты простишь меня?
- Прощаю, - сделал царский жест ладонью Сергей, про себя подумал: «милую».
- Вот и хорошо. Тогда наливай, я так боялась, что ты рассердишься, когда узнаешь.
- Я подумал, что-то страшное хочешь сказать. Типа умер кто, или бросаешь меня и уходишь к другому.
- Дурачок, - улыбнулась Ольга. - Я тебя ни на кого не променяю.
- Аминь. То есть, горько, - хмыкнул захмелевший Дикарев.
- Ой, господи, - засмеялась Оля. - Да ты пьяный уже совсем. Быстро пошли в кровать.
- Баиньки?
- Нет уж, - качнула головой Олечка, - получше занятие найдем.

   Дикарев погрыз дужку очков (зрение оставляло желать лучшего). Это видение прошлого или настоящее событие? Какой черт! Все равно это нарратив. Наррррррратив. Речитатив. Нерадивое творение. Нелюбимое дитя. Ревущее дитя. Не моё. Девочки вконец запутали мозги своей эмансипацией.
   До кровати он добрел с помощью Анжелы, или ангела? Он упал навзничь, как Набоковская отчаянная жертва, пораженная рассеянной мыслью о спасении... или обогащении. Последняя, иступленная мысль жертвы: «Грабь награбленное! Все одно никто ни о чем не узнает».
- Кто это? - выкрикнул он, отуманенный парами алкоголя. - Кто лазает по моим карманам?
- Не по карманам, а по одежде, - сказала Анжела, полностью погруженная в процесс раздевания. - Тиши ты, чудо-юдо, сейчас милицию вызовут.
- Мили-блею-цию? - простонал Дикарев. - Кто вызовет?
- Соседи.
- Я им вызову. Я им награмаждю... имитивиацию...
- Ну и хорошо, - успокоила буяна Анжела. - Нагромоздишь и ... аминь.
- Ух, ты. Не знал, что ты верующая.
- Спи.
   Он спал (беспамятствовал) пять минут.
- Кто ты? - спросил он, очнувшись из забытьи.
- Здрастье, приехали, - сказала Анжела. - Твоя ангел спаситель. Забыл?
- О-о-оль, Анжела, - пролепетал, прошептал, прогубошлёпил пьяный дурак. - Я тебя совсем потерял, извини.
- Да, ничего, бывает, - ответила девушка. - Главное, чтобы вовремя вспомнил. Не забыл. Некоторые на следующий день и не вспомнят. Как будто вырубило на всю оставшуюся жизнь.
- Не пойму, ты о чем? - оправлялся от дурмана Дикарев. - Кого вырубило? Меня? Да я еще стокилометровку пробегу.
- Не сомневаюсь, только что от тебя останется тогда?
- Обмылок, огрызок, обсосок, оборо-блю-се-тень...
- Тень, это точно.
   Анжела попробовала уложить Дикарева в постель, но он сопротивлялся, как будто это не входило в его задумку. Он, сидя на кровати и витая в отравленных облаках, оправлял простыни, поглаживал их, как аккуратист, готовясь, как ему представлялось, к уже очевидной развязке.
- Может быть еще, на брудершафт? - заплетающимся языком предложил он.
- В другой раз, - отвечала Ольга.
- В другой, так в другой, - не возражал Дикарев. - Я тебя зюзю...
- И я тебя, - сказала Ольга.
   Через полчаса Дикарев встал, как в ни в чем не бывало.
- Нас русских, ничто не берет, ни танк, ни поллитровка.
- Не сомневаюсь, - отчеканила Ольга.
- Что было? Все нормально?
- Вполне, - сказала Ольга.
- Тогда наливай.
- Может, хватит?
- Как скажешь, - Дикарев оглядел комнату, заглянул под простынь, проинспектировав свое нижнее бельё. - Кто это меня обезоружил? - спросил он.
- Я, - ответила Ольга.
- Что? Того требовали обстоятельства?
- Того требовали соображения гигиены.
  Дикарев присел на край кровати. Ольга находилась рядом. Он обнял ее колени, обтянутые той самой серой юбкой с черешневыми косточками, которую так любил, потому что эта серая пелена  напоминала ему мамкины подушки, горкой возвышающиеся над застеленной белизной одеял. Еще хромированные набалдашники кроватных ограждений. Круглые, на ощупь холодные и скользкие шары, под ладонью лоснящиеся стальной изморозью, несмотря на время года. Обжигающие своей горячей морозной коркой. Подушки возвышались над покрывалами, как египетская пирамида. Три, как минимум, мал мала меньше. И слоники, тоже трое, на телевизоре, подслеповатом побратиме, с линзой, расширяющей обзор втрое, вчетверо, вмногораз, шагающие попа в попу на дереве из далекой страны, игрушечные прототипы африканских животных, напомнили теплые вечера в жилище, где бульварная круговерть снаружи лишь мягко напоминала о всеобъемлющем движении мироздания.
- Ты такая теплая. Как подушка, - сказал он.
- Как кто?
- Как... не знаю кто. Как мягкая и приятная, может быть, плюшевая игрушка?
- Ты как себя чувствуешь?
- Уже лучше.
- Может быть, ляжешь, поспишь.
- Сейчас, одну минутку.
   Он погладил ее ногу в нейлоне, добрался до края юбки и засомневался, стоит ли идти дальше? Она сидела, не жива, не мертва, казалось, не дышала и не пробовала вздохнуть. Только сердце стучало, как молоток, он слышал тук-тук.
   Она, подпрыгнув, как кенгуру, вывернула из-под себя мешавшее ей исподнее. Осторожно, боясь ожога, он закатал один нейлоновый чулок вниз до пятки. Тепло ее бедер опьянило его еще больше, чем спиртное. Мягкие и скользкие, как тюленье сало, они возбудили в нем дремавший дикарский инстинкт предков. Ему захотелось опрокинуть ее и овладеть ею, как освирепевший завоеватель. Но он сдержался, и ласково погладил шелковистую кожу. Он тонул в испарине горячего женского тела, отзывающегося импульсивными толчками на его прикосновения. Она молчала, отдавшись поработителю.
   Скинув под границы кровати остатки одежды, он потянул ее в объятия одеял. На ней осталось из одежды только короткая атласная розовая рубашка на бретельках и ажурные трусики, прикрывавшие то, что так будоражило его окрепшее и взволнованное воображение.
   Он закатал рубашку до шеи, чтобы без препятствий добраться до груди. Под толстым одеялом скоро выступил пот в местах, где волосяной покров прикрывал интимные места.
- Жарко, - сказала она и сбросила одеяло толчком ноги.
   Дикарев неумело пытался надеть презерватив (сколько раз проделывал этот ритуал, и всегда с позорной неряшливостью). Ольга торопила, но как-то незаинтересованно, с безалаберной невнимательностью. В самый ответственный момент она судорожным движением пальцев смахнула резинку и быстро привлекла к себе Сергея.
- Подожди, - остановил Дикарев. - Кажется, слетела.
- Ну что ты, ей богу. - Ольга казалась раздосадованной. - Давай быстрей.
- Куда быстрей? - протестовал Дикарев. - Видишь, резинка упала.
- Чего ты все время копошишься? - горячилась Ольга, она вся пылала, и краснота даже выступила на ее лице, покрыв пятнами ее обыкновенную бледность.
   Дикарев не ответил на ее замечание, перезарядил эластичный атрибут любви и вошел без страсти в отворенный ему мир, гостеприимный, но не его, встреченный обилием красок, полутонов, спелых, падающих с деревьев от тряски, плодов. Плодов его воображения. Окончилось все быстро и тривиально просто, как будто он сбежал из этого райка, утек, спрыгнул в темноту ночи с косяка. Не в дверь, так в окно, подумалось ему.

   Они лежали под легчайшей простыней, обессиленные и счастливые, во всяком случае, он. Дикарев забыл на затянувшееся мгновение, где он и с кем. Одной рукой он обнимал Ольгу за голые плечи и смотрел в побеленный и чистый, без единого пятнышка, потолок, как в небо. Пальцы соскальзывали по гладкой мякоти ее плеча. Она пахла потом и срамом. Другую руку он поместил ей под рубашку, туда, где билось сердце, где влажная и расслабленная, ненапряженная, как прежде, отдыхала ее грудь.
   Ему было хорошо и легко на душе, как никогда, или он забыл в эту минуту, что ему когда-то и где-нибудь еще, в другом месте прежде было также свободно и радостно. Эта длительная минута поглотила его всего. С потрохами. Похоже на наркотическое опьянение, хотя никаких препаратов он не принимал за всю жизнь, разве что обезболивающие таблетки.
   Она молчала, может, спала? Убеждаться в этом не хотелось. Просто так лежать недвижимым, смотреть в потолок, думать о своем, - все равно не получалось сосредоточиться на одной теме, - только этого он и желал. Убил бы любого, кто рискнул бы помешать этому кайфу.
   Он парил. Ему казалось, что он действительно взлетел и завис под этим крашеным потолком в том углу над кроватью, куда смотрел. Парил орлом, расправившим крылья. Такое случалось с ним в детском сне. «Растет малыш, - говорила на утро мать. - Все дети летают во сне, это признак, что их кости удлиняются, укрепляются». Не стойкая версия предназначения ребячьих сновидений. Запросто подвергается критике. Но сейчас спорить с этим не хотелось.
   Он отрывался от кровати и прилипал к стене, к потолку, как надутый силиконовый шарик, которому все равно куда лететь, куда пристать, к чему прицепиться. Выпархивал в окно, или даже в форточку - препятствия носили условный характер, - удалялся от земли на самолетное расстояние, видел под собой поля, леса, реку, спускался книзу и тотчас отрывался в бездну высоты. Он ничего не весил. И у него не было привязи в виде веревки, за которую его можно было удержать.
   Сейчас нечто похожее творилось с ним наяву, во взрослом обличье. В здравом уме и твердой памяти. В здравом ли? Только рамки полета были ограничены комнатой, будто невидимый руководитель полетов, или отвечающий за головокружительный аттракцион, боялся последствий выхода в открытое пространство. Вдруг, как в космосе, сход с орбиты умчит в неизвестность, во мглу, где нет притяжения.
- «Теперь ты вольный стрелок».
- «Все это - последствия принятия сверх дозы алкоголя», - подумал Дикарев. - «Чего же еще?»
- «Или взыгравшие чувства?»
- «Такого у меня еще не было в жизни, ты так сказала однажды?»
- «Я так сказала?»
- «Ты, или не ты? Запутался».
- «У меня много чего было, но всегда не так, как задумывала. Почему-то никогда желания не исполняются в точности, как хотелось. Обязательно что-нибудь случится и изменит ожидание».
- «Но, надеюсь, ты не жалеешь, что встретила меня?»
- «Время покажет. Шучу».
   Все это звучало в его голове, а на самом деле разговор, возобновляемый иногда между ними (между женщиной и мужчиной) – не могли же они вечно лежать без слов (час, два, от силы), и то многовато для неконтролируемых любовников, - вертелся вокруг привычных штампов общения не закомплексованных людей, нашедших отдушину в сгустившемся угарными клубами жизненном пространстве.
 - А фамилия у тебя, какая? - задал он ей вопрос, неожиданный для себя; может быть, хотел проверить, не обманет на этот раз, не скроет, выдумав импровизированное прикрытие, на всякий случай, мало ли что.
- Зачем тебе? - приподнялась она на локте.
- Так, захотелось проверить, - честно признался Сергей.
- Не доверяешь?
- Не сердись, я просто спросил. Имею право? Я же не паспорт у тебя спрашиваю.
- Мне скрывать нечего. - Она выпрямилась и уселась, облокотившись на подушку. - Девичья была Маслаченко, сейчас – Книпер. А ты свой паспорт покажи. Может быть, тоже что-нибудь скрываешь.
- Я холост, женат никогда не был. Тебя все искал.
   Анжела прыснула от смеха в скомканную простыню, прижатую к груди.
- Так девушки говорят: милый, я тебя всю жизнь ждала, - она плавной белоснежной ручкой с упавшей на предплечье бретелькой как веером поводила перед носом Дикарева, гримасничая и хихикая. Будто легонько отхлестала по щекам. Разогнала пыль по комнате. Насмешливые игрушечные тучки.
   Простынка, служившая ей пеньюаром, сползла вниз, оставив неприкрытой атласную ночнушку. 
- Вот так-так, - сказала она, щурясь. - Не знала, что ты такой мнительный-сомнительный.
- А ты – воображала, - улыбнулся Сергей.
- Я знаю себе цену, - вздернула носик Оля.
- Книпер – это немецкая фамилия. Немцы – потому что немые, так говорили в старину о немчуре, - похвастался знаниями Сергей, не задумываясь, обидно это или нет слышать. - Откуда взялась такая редкость: породнилась с эмигрантами?
   Ольга ничего не ответила.
- Можешь не отвечать, если... не хочешь.
- Почему же, - фыркнула Ольга. - Ничего такого, ничего особенного: все, как у всех: пришло время, вышла замуж. Надо же когда-нибудь. Так принято.
- Не по любви?
- По любви, - сказала Ольга. - По большой любви. По космической.
- Почему тогда разошлись?
- По кочану... Он с другой теперь живет: ушел к соседке из дома напротив. Та кормит, поит его. Он давно нигде не работает, мать денег дает. Зачем работать? - Ольга опять нырнула под простыню, растянулась во весь рост, как сибаритка, млея от неги и телесной расслабленности.
   Она рассказала о своей жизни, хотя Сергей не спрашивал  (сама поняла, что это ему нужно). Больше описывала свой быт, вкратце предысторию нынешнего «плачевного», по ее словам, состояния, в котором она оказалась. Ни словом не обмолвилась о взаимоотношениях с мужем, об их любви, о причинах развода и расхождениях, приведших к нему. Сергей был несведущ в житейских делах, в семейных буднях и дрязгах, поэтому неразумно пропустил мимо эту часть истории.   
   Ее свекровь Елизавета Книпер владела сетью автозаправок в пригороде. Похоронив мужа и получив эту сеть от него в наследство, единолично управляла бизнесом, проявляя твердость, даже жестокость, поразившую всех, кто ее знал до внезапного восхождения на денежный пьедестал. Жила с дочерью и двумя внуками в коттеджном поселке в Барвихе. Сыну оставила трехкомнатную квартиру в городе, но он запил и перебрался после развода к сожительнице, которая оплачивала его потребности, не требуя работать и приносить в дом денег.
   Ольга с сыном Иннокентием остались одни в пустой квартире. С бывшим мужем у них была договоренность не вмешиваться в дела друг друга. Оплату содержания ребенка и оставленной супруги в минимальном количестве он гарантировал при условии, что он беспрепятственно посещает родительскую квартиру, оформленную на свекровь, и устраивает периодически пьянки с компанией друзей по районной школе, где у него – его экспромт – «прошли лучшие годы жизни». Квартплату также брал на себя, остальное его не касалось: «Живите, как хотите».
- Обманул, конечно, как всегда, - сказала Ольга. - Представляешь, выделяет на месяц одну тысячу рублей. А что это за деньги? Как на них проживешь? - Она посмотрела на Сергея. - Ты не веришь? Да, выкручиваемся кое-как. Что остается делать?
   Свекровь изредка помогала, но не деньгами, а различного рода услугами: отправить отпрыска в Лондон на летние каникулы в семью какого-нибудь чернокожего англичанина («Наверное, так дешевле»), устроить в престижную гимназию или подарить не новый, поюзанный, компьютер на именины («Наверное, попользованный приласканными внуками под бабушкиным бочком и вышедший из моды»).
- Конечно, дочка ближе, чем сынок, - вставила Ольга в ходе рассказа.
   Они прожили так (проспали, изредка выбираясь в универсам за покупками) два дня, все выходные. В воскресенье он отвез ее обратно, забрав по пути Иннокентия от второй бабушки, Ольгиной мамы. И вернулся в свое логово. Проехав по центру, впервые в жизни обратил внимание на одинокую церковь Петра и Павла в Китай-городе, Евангелическо-лютеранскую кирху (как в Торсхавне), место празднования пасхи немецкой общины.
   Вечером он смотрел в окно на почти свободную от автомобильного движения магистраль, освещенную ночными огнями, и думал, любит ли он ее, или это всего лишь привязанность? Он прилип носом к холодному стеклу, как делал в детстве, оставляя на нем запотевший овальный след.
   Музыкальный центр работал, и световой индикатор поблескивал в полутьме кухни зернышком из распотрошенного граната. Певица насмехалась над ним и его терзаниями, но выключить ее, он не смел. Из-за такой естественной в реальной жизни человеческой слабости. Боясь остаться один на один со своими мыслями, хватаясь за ее жалкий, подвывающий мотив, как за соломинку. Исключи ее из окружения, он остался бы совсем один в этой пустующей квартире на шестнадцатом этаже. Даже докричаться до одиноких прохожих внизу было проблемой.

25. Супер старз.

   Комната в цокольном этаже наводнилась людьми, как весенняя полноводная река, перехлестнувшая через кромки берегов. Они все текли и текли с улицы, переступая через крыльцо и спускаясь по ступеням, и казалось, им нет конца и начала: так бесконечно было их вливание в ставшие вдруг эластичными стенки «резинового» помещения.
- «Сколько же здесь сотрудников?» - невольно задался вопросом Дикарев, обводя широким взглядом аудиторию. Зрачок никак не мог в нужной мере сфокусироваться на каком-нибудь предмете, на ком-нибудь, на чем-нибудь. Всё колыхалось перед взором, будто вернулось время, когда он ходил на Красную площадь на первомайку.
   Замы Полешко и Пицун крутились у дальней стенки вокруг стола, зафиксированного на месте чуть левее ; ее длины.
- «Накрыть скатертью, подать соответствующим образом: фарфор и хрусталь для помпезности, ведерко со льдом, французское шампанское в полотенце, две бабочки на горло лакеям, белоснежные манишки…» - мечтательно фантазировал Сергей. - «Однако можно обойтись жостовским подносом гуливерской величины с содержимым из канапе: проткнутые пластиковыми (пластичными) игрушечными сабельками или деревянными спичками («ни пава, ни ворона») лоснящиеся маслины. И вот готов… а-ля фуршет». 
- Ты что здесь делаешь? Почему не на собрании? - нарисовался невесть откуда Крушинин. - Быстро ко всем.
- Я же заношу клиентов в картотеку. Сами говорили: база клиентов...
   Будто позабыл. Вчера еще недоумевал: «Ты почему здесь, Пицун, а кто базу обновляет? Молодого посадил. Молодец, догадался!»
- Тема важная: «Этика деловых отношений внутри коммерческого предприятия». И актуальная. Тебе тоже полезно послушать, пригодится. - Крушинин отвернулся от Дикарева и прибавил с ухмылкой, точно пальнул в след разгуливающему по коридору со скрещенными за спиной руками заму: - Надо же ходит, покуривает.
- Полномочия делегировал, - сказал Полешко.
   Он не упускал возможности при всяком удобном случае сыронизировать по поводу выкрутасов оборотистого еврея; то ли насмехался над конкурентом на близость к начальственному телу, то ли досадовал, что самому невдомек было привлечь рекрутера.
- Этот у тебя там что-нибудь напутает, отвечать ты будешь, - предостерег он. - Сырой еще материал, хоть парень и безотказный. Лопушок.
   Пицун проигнорировал замечание Полешко, и заговорил с Крушининым.
- Вообще-то, правильно заметили, - он нагнулся в подобострастии, прям как один из гоголевских персонажей, или городничий из «Ревизора». Только с окладистой бородой. - Надо бы секретаршу в штат взять, делопроизводителя. Вон, Леночку, хотя бы, из отдела. Толку от нее в продажах все равно никакого – без пользы толкается среди мужиков, а тут, как раз, ей место: усидчивая, трудолюбивая, будет корпеть над компьютером в кабинете безвыходно, ручаюсь. На вечернем отделении учится, а днем пусть у нас тут печатает.
- Раскидался ты, Игорь Иванович, как я погляжу, штатными единицами. Всех девок, какие приглянулись, готов под свой бочок определить. Жена узнает, волосенки последние повыдергивает.
- Да, вы что, Евгений Игоревич, она мне в дочки годится, - зам погладил себя по лысеющей голове; все волосы, казалось, мигрировали, сползли, как массовое переселение народов, в область подбородка и скуластых щек. - Я для дела хлопочу. Все одно мне не справиться с таким объемом: база растет, а Дикарева, или кого другого из манагеров привлекать к этому делу не практично. От менеджеров больше пользы в поле: пускай заказы ищут, бегают, а не штаны просиживают. Волка ноги кормят.
- Тоже верно. Мы еще подумаем об этом, а сейчас всех марш на собрание. Зови всех из курилки. Через пять минут начнем.
- Чего он? - Сергей раздул щеки.
   Начальственное одергивание возмутило Дикарева. Он привык уже к клавиатуре допотопного компьютера с ящиком-дисплеем наверху и с зудящим непрерывным зуммером железным винчестером под столом в ногах, он вспомнил все азы печатанья, окунулся в волны памяти и намочил слегка голову пенными хлопьями ностальгии.
- Забудь об этом! - сказал борода. - Выкинь из головы.
- Пойдем лучше послушаем: много нового подчерпнешь, - Полешко постучал Дикарева по плечу. Жест получился отеческим. - Крушинин – мастер по части языком мести. Такое наплетет, не распутаешь. Своими премудростями мозги засорит, все набекрень перевернет.
- Только работать мешает заумностью своей, - вмешался Пицун, убедившись предварительно, что главный удалился на значительное расстояние.
- Совет тебе: ты слушай-слушай, да особенно не усердствуй, не вникай, - опять заговорил Полешко. - Для Крушинина эти собрания вроде как полигон для опробования своих исследований, изысканий: он ведь кандидат психологических наук, еще докторскую диссертацию напишет, не сомневайся. Вот потренируется немного на нас и напишет.
- Во как! - изумился Дикарев.
- Вот так-то, - Полешко незаметно зевнул. - А ты, брат, думал все просто? Такие вот дела! Ну ладно, пошли на собрание, а то босс заждался, наверное.

   Когда все ушли, остались лишь старшие манагеры, пиво и чипсы. Дикарев пристроился у края стола. У трех столов, сдвинутых, соображающих на троих.
- Что? Узнал, почем фунт лиха? - спросил его высоченный менеджер Полушкин.
- Вячеслав Иванович, на правах старшего среди нас… - произнес, поднявшись, другой менеджер Колпин Иван.
   Деревянко Аристарх Панкратович, весь белый, как лунь, с такими же белыми пышными усами, будто ел из миски, полной муки, пожевал, пошамкал беззвучным ртом.
- Ша, - предупредил недовольство старика Колпин, - никто не претендует на старшинство по возрасту. Речь идет об иерархической, карьерной лестнице, на вершину которой забрался наш коллега, наш брат и хороший друг Вячеслав Иванович.
- Предлагаю тост, - сказал неугомонный и порывистый для средних лет мужчины Борис Израилевич.
- Изралич, тихо, ша, - оборвал его Колпин. - Говорить буду я. ВэИ (В.И.) сегодня именинник.
- Кто?
- Не знаешь, Дикарев? Надо больше времени проводить с коллективом, не отделяться. Тогда все будешь знать, всему научишься.
- Излагай дальше…
- А я предлагаю уже налить. В 22.00 футбол по ящику: сборная играет, - торопил Этуш Костя, худой менеджер с впалыми щеками и умными глазами.
- Костя, ты можешь прямо сейчас уйти, - возразил Колпин. - Все одно не пьешь.
- Я за компанию остался. Выразить, так сказать, свою радость и одобрение назначением ВэИ.
- Выразил? Теперь можешь скрыться из вида.
- Спасибо, Костя. Очень признателен, - расплылся в улыбке Полушкин. - Дай пожму твою мужественную руку.
- Оркестр тушь, но я еще ни сказал ни слова.
- Достаточно слов, пора от слов перейти к делу, - прервал Колпина вошедший и сияющий Полешко. - Как учил Крушинин: «Беседа – метод получения информации на основе вербальной (словесной) коммуникации в устной форме». Информацию мы уже получили, самое время промочить горло. Что у нас сегодня на ужин? С утра во рту ничего не было. Даже маковой росинки, ха-ха. Колбасы купили?
- Игорь, ты чего-нибудь понял? - толкнул в бок сидящего рядом с ним парня Дикарев, такого же, как он сам, прибившегося к отмели карасика. Моложе только. Посвежее рыбешка.
- ВэИ, то есть Вячеслава Ивановича…
- Это я уже понял.
- Его выдвинули директором филиала на Якиманке, который открывается на следующей неделе. Я там был. Лабуда какая-то: одна комната на первом этаже, компьютер. Вот и весь филиал. Еще решетка, как в тюрьме, перед дверью. Свою группу он забирает с собой, так что тут остаются пять других групп: Изралича, Деревянко, Колпина, Марины Олешко и Пицуна.
- Пять групп – пять пятерок – пять баллов. Магическая пятикратная формула ничем неискоренимых повторений!
- А? Что?
- Нет, ничего. Я так, о своем, о девичьем.
   Разговор перетек в расставленные в шахматном порядке стаканы. Зашуршали глянцевитые упаковки открытых пакетов, рассчитались по росту - по-строевому - на один-два-три глухие хлопки, захрустели крошившиеся в пальцах лодочки чипсов.
- Куда Крушинин усвистал? Скоро так собрался и умотал, - жуя, спросил Полушкин.
- К любовнице, наверное. Жена звонила, спрашивала, когда собрание закончится. Так он велел передать, что задержится на совещании с учредителями. Даже говорить с ней не стал.
- Может быть, это...? - ВэИ мигнул Колпину, тот достал из-под стола початую бутылку водки.
   Полешко передернуло, как будто он проглотил горелую чипсину.
- Только уберите за собой и… недолго. Чтоб учредители не видели.
- Окейно, босс.
   Полешко неожиданно собрался. Спонтанное решение? Уходя, кивнул в сторону соседа Дикарева:
- Молодежь не спаивайте,
- А мне уже восемнадцать есть, - сказал Дикарев, подсаживаясь ближе в центр.
- И мне тоже, - облегченно выдохнул молодой собутыльник.
- Ну, что по сто, и по домам, - сказал ВэИ.
- Ага, - вмешался Колпин, - по двести и посидим.
   Костя Этуш встал и попрощался:
- Вы как хотите, я пошел. Изралич, с тебя магарыч.
- За что?
- За бесплатный выезд на объект.
- Не надо на чужое добро…
- Кто знал, что объект твой. На нем не написано, - Этуш говорил, как сердитый и обиженный мальчик. - На тебе, не представился, не предупредил. На уме одно: выпытать, у кого дешевле, добиться условий помягче. Скидок побольше, откат пожирнее.
- Костя, я с ним не один пуд соли съел. Кирилл, хитрая бестия, но меня не предаст. Завязано у нас с ним. На мази. Так что не суйся.
- Иди уже, надоел, - Колпин мотнул головой. Опьяневший и расслабленный, он балансировал на стуле, рискуя опрокинуться. - Горе луковое.
   Реваншист Этуш ретировался, хлопнув дверью.
- Я предлагаю сегодня же закончить дележ банков, - сказала женщина с серьезным лицом.
- Мариночка, - подлез Изралич. - Кушайте, пейте, радуйтесь жизни.
- Ага, а завтра проспимся, и опять глотки друг другу рвать станем, - вполсилы обронила Марина. - Нет, надо сегодня, пока достаточный кворум, не то опять все разбегутся по объектам, как мыши за сыром.
- Великолепное сравнение.
- Да, почему бы не записать на бумаге, - она достала из сумочки приготовленный листок, - и покончить с этим раз и навсегда.
   У Дикарева на какое-то мгновение зарябило в глазах от количества переработанной целлюлозы, прошелестевшей по рукам за день. Кажется, каждый манагер имел в портфеле по пачке форматированных листов, кроме презентационной папки и толстенных каталогов. Отчего ежедневная ноша пузырилась под мышкой, весила с полпуда и оттягивала руку, как приличная гантель.
- Мы уже подготовили проект на собрании в среду, сегодня – четверг, нет, уже пятница. С понедельника, на трезвую голову, когда вернемся с речной прогулки, сразу приступим к обживанию новых - каждый своего - объектов. Крушинин сам напутствовал на собрании, что сейчас самое время делить рынок, кто займет больше ниш, тот озолотится, будет жить, как шейх. Так, кажется, я слышала, кто-то из олигархов сказал на телевидении. Наступает этап сажать и пропалывать грядку. Загодя, до наступления холодов, чтобы к концу года собрать обильный, я бы сказала, богатый урожай. Щедрее, нежели в этом году, так сказать, пробном, экспериментальном году. Как это пословица говорит: готовь сани летом, телегу зимой.
- Сажать, пропалывать, слышу знакомые нотки, - отозвался Иван Колпин. - Этап-то давно наступил, но как бы по этому этапу нам, да по свежему снежку, не потопать.
- Он, Крушинин, выразился фигурально, имея в виду более продолжительный отрезок времени, - сказал Дикарев. - Не день, не месяц, я думаю даже не год. Не пятилетку, но вполне сопоставимые сроки.
- Ты что, Дикарев, с ума сошел? Какие пятилетки. Куй железо, пока горячо. Ты рассуждаешь не как менеджер.
- Да, я помню, нужно оказаться в нужное время в нужном месте. В нужнике, например.
- Не остроумно. Не гигиенично, за столом о таком!
- Пардон те.
- Вот, вполне согласованное распределение, - сказала Марина и стала читать с листа, как Крушинин давеча на собрании:
Полешко – банк «Аннексия», «Радикал банк».
Школяр – «Переправа банк», «Банк Столицы».
Этуш – «Экономбанк», «Дельта-Банк».
Полушкин – Сберегательный банк.
Марина Олешко – «Бим-Бом-банк».
 Пицун – «Соболь банк».
Колпин – «Промышляющий банк».
Чонкин – «Связной банк».
 Деревянко – банк «Можайский».
Бетасов – «Продвинутый банк».
Дикарев – банки «Икар банк», «Желдорбанк», «Чуть-чуть Нефть банк».
- По-моему, все верно, - заключила она, довольная зачитанным вердиктом. - Давайте же, наконец, утвердим проект и застолбим границы.
- А чего, я «за», - согласился неожиданно Колпин, - и выпьем за это.
- Тебе бы только выпить, - вскипела Марина. - Я же серьезно. Одним ударом устраним все недоразумения в коллективе, как отрубим.
- Ага, пожизненная рента, - улыбнулся вернувшийся (обернувшийся) и стоящий в дверях с нимбом над головой (закатный отблеск из окна) Полешко. - Здорово придумала. А не задумывалась о конкурентах извне консорциума, так сказать, о внешних врагах. С внутренней бедой мы разберемся, а что делать будем с посягательствами со стороны? Что им отдавать будем? Как делить нажитое?
- Давайте сначала внутри нас утрясем все дрязги, а уж потом подумаем о других, - настаивала на своем Олешко.
- Вы, как два бычка («По» и «О» в стране Лимпопо), столкнулись лбами: никто не хочет уступать, - рассмеялся Колпин. - А по мне все равно, поделим мы, или нет банкиров, как дойных коров. Хотя Крушинин утверждал, что дойные коровы – это мы с вами для консорциума. В его словах есть доля правды: все вокруг коровы. Мы доим банки, банки в свою очередь сосут из людей, нас доит Крушинин.  Я – для него корова, он – для руководства та же, в сущности, корова, также мычит, когда сиськи полные. Я свой банк никому не отдам, руку по локоть откушу и не подавлюсь. Даже дилерам, которые демпингуют по-черному, откушу. А что касается конкурентов, то у меня их нет. Я попросту всех там (внутри банки) купил, купил на корню. Так что никто не сунется. Не поспеет – не поспеют. Каламбур.
- Ну ладно, посмотрим, посмотрим, - сказала Марина, развернулась спиной ко всем, порылась в сумочке, утерла под носом что-то, а потом под глазом поплывшую тушь.
- Крушинин вам всем даст распределение, - зло пошутил Полешко. - И банки, и склянки, и прочую фактуру, металлолом и макулатуру. Будто не слышали, что приказ есть: все клиенты консорциума являются клиентами не манагеров, а кампании. Со всеми отсюда вытекающими последствиями. Хотя, в принципе, я не против деления полномочий и закрепления за манагерами подшефных банков. Это только упростит работу. А поменять назначенца, сами понимаете, как два пальца… Так что не стройте из себя бизнесменов и бизнес леди. Вон, дилеры приедут на пароход. Кто вам запрещает, к ним присоединиться? Стань таким же, вольным хлебопашцем. Никто спрашивать с тебя не будет, зарабатывай, сколько хочешь, сотрудничай, договаривайся, с кем хочешь. Хоть, с Богом. Все твое будет, ни с кем делиться не надо.
- Ага, с бандитами тоже договаривайся, с крышей, значит, тоже делись? - вмешался в разговор Деревянко, молчавший до сих пор, а теперь пощипывающий от раздражения кончики седых усов. - Пулю в лобешник, и никакого дохода не нужно. На том свете, барыши не к чему.
- Патриарх Панкратович, ты ври, ври, да знай меру, - озлобился на колкое замечание старика Колпин. - Пулю схлопотать и у нас можно. Запросто. Подпиши заказ на кругленькую сумму и утаи откат. Вот и все. Это тебе небо будет даже не в клеточку, а в копеечку. Я о другом хотел сказать. Не о праве на взимание прибыли с клиента. Такое право никто не отнимал у учредителей кампании. Мы для них привлеченные силы для раскрутки... и посредники между хозяевами двух субъектов рыночных отношений. Мы, конечно же, кормимся за их счет и обязаны им за это. Большое спасибо. Но право первой ночи никто не отменял. Если у меня сложились отношения с людьми из моего (я думаю, я вправе называть своим банк, в который я хожу, как домой) финансового учреждения, закупающего у нас оборудования в год больше, чем перевозит Октябрьская железная дорога (утрирую, конечно), почему я должен кому-то еще отдавать такой лакомый кусок? Пусть утрутся, скажу я им. Не слюнями, так кровью.
- Ох, и грозен ты сегодня, Ваня, - сказал Аристарх, утирая слезу платком. - Не петушись, дорогой. Оставь запал на настоящий бой.
- Да ну вас, - махнул рукой на него Колпин. - Я за общее дело переживаю. Пока не раздели нас, как елку догола, и не отправили с голым задом побираться по миру.
- Ну, до этого не дойдет, - успокоил Полешко. - Никто не позволит. Не в джунглях живем. Главное, сам не будь дураком: не суйся, куда не следует, но и что в руки плывет, не пропускай.
   Прошло еще некоторое время.
- У русских все не так, как везде, - стонал Колпин, расплескивая из стакана. - Напридумывали, какую-то русскую душу. Во всем Достоевский виноват.
- Среднестатистический москвич выродился, забыв о русской идее, - увещевал страдающий косоглазием менеджер Жора Бетасов, будущий владелец собственной фирмы «Бета-люкс». - Превратился в полукровка: полу-еврея, полу-мусульманина.
- Странный ты. Какой-то не такой, Сергей! - заметил подвыпивший и от того наблюдательный Полешко.
- А какой я должен быть, Андрей? Серо-буро-малиновый? - ответил на свой же вопрос Дикарев. И не к месту, как говорится ни к селу, ни к городу, припомнил своего первого клиента, разысканного в многомиллионной Москве по телефонному справочнику «Вся столица», с некоторых пор ставшему для него незаменимым подспорьем в жизни и поисках. Настольной книгой на долгие-долгие годы, ликвидировав никчемные, обтрепанные библиотечные или наоборот блестящие и маркие от только что нанесенной полиграфической краски новоприобретенные в «Книжном мире» на Калининском проспекте, а впоследствии на Новом Арбате, брошюры романов.

   Первый клиент – Мирослав Юденич. Строительная фирма. Ремонт квартир, офисов, коттеджей. В газетной полоске, смазанной жирными пальцами - вытирал рот после жареной курицы, - ничто не указывало на признаки гостеприимства и благотворительности. Однако Дикарев позвонил по двум номерам, через запятую. Один молчал, но другой снял трубку после второго гудка и спросил, картавя и мило, но безвкусно перевирая русскую речь, сбивая с толку вопросом, в смысле которого угадывалось одолжение и, казалось, хитроумно сокрытые исковые требования:
- Добры день! Чем полезны Вам?
   Дикарев перефразировал бы: «Чем обязаны Вам?»
   В переулке за Старым Арбатом, у кирпичного дома с ухоженным палисадником перед подъездом его встретил красивый, в длинном желтом пальто югослав.
- Сергей? - спросил он на мелодичном диалекте.
- Он самый, - ответил Дикарев, чуть напуганный радушным приемом и приветливым видом клиента.
- Мирослав, очень приятно. Поднимемся, - предложил тот. Сергей кивнул. - Я спешу, поэтому недолго здесь будем, хорошо? В неделю успеете? Мне нужно каждую комнату кондиционер. Когда можете привезти коробки, технику и начать работу? Плачу сразу: мне нужно можно скоростнее.
   Сергей обошел четыре комнаты, голые, с оштукатуренными стенами, огляделся по сторонам, выглянул в окно, осмотрел бегло двор, крякнул от удовольствия, что все так просто, и сказал:
- Мне надо посчитать калькуляцию Заказа. Стоимость всего оборудования, работ, расходных материалов. Наружный блок ставим под окно? Штробы сделаете или…? Вы же строители. Сами справитесь. Хорошо, я покажу куда вести. Собственно говоря, вот уже и готово: с вас шесть тысяч двести тридцать пять долларов.
- Это пять тысяч, - протянул ему деньги югослав, не сверяя расчеты с прайс-листом, возвращенным вместе с каталогом Сергею сразу после вручения для ознакомления. - Аванс на технику. Остальное, когда работу кончите. Окей? Договор я подписываю, чек беру. Я звоню, когда завозить можно. До свидания, Сергей. Рад был знакомиться.
- Как несложно и быстро, оказалось, - удивился на улице Сергей. - Совсем не страшно, и не больно. Укол, и всё.

- На этих занятиях мы протестируем специально отобранных старших групп. Ведь вы у нас, так сказать, звезды продаж, не так ли? Супер стары. В век супермаркетов и суперменов. В супер время.
   Это словосочетание - супер стары - Крушинин произнес в тесном кругу. В середине зимы, незадолго до начала очередного сезона продаж, пиковый момент которого выпадал на летние месяцы. Времени на обучение персонала оставалось впритык. Следовало поторопиться. Новость сообщил без свидетелей. Без суетливых, неугомонных, не устающих от прочесывания улиц рабочих пчелок, уроженцев окраин консорциума.
- «Не звезды продаж, а продажные звезды. Супер стары? - не удержался Дикарев от иронии, - супер старики! Клуб, кому за... Кто не уместился в новый формат времени. Супер времени, как метко обозвал его Крушинин. Хоть и опытные, как казалось, жучила, закаленные в горне катаклизмов».
    А вслух сказал:
- Они у нас супер старз, если точно придерживаться транскрипции и множественного числа. А «супер» - это еще не предел, по учению Пустосвятова дальше будет жестче, гигантомания какая-то: гипермаркеты, гиперинфляция, глобализация. Все по максимуму. Медяки на дне фаянсовых копилок превратятся в ненужный лом. Останутся в ходу лишь бумажные ассигнации, или их модернизированный эквивалентный прототип.
- Суперстарз, так суперстарз, - согласился Крушинин, не вникая в длинный отвлеченный монолог Дикарева, не очень разбиравшийся в языках, порой даже дремучий, как лес, в чужих областях знаний, кроме психологии.
   Сергей поражался узости его талантов, когда дело касалось до трансляции из монтажного отдела технических вопросов. Или описания деталей сборных конструкций какого-либо оборудования. Или перевода на общеизвестный сленг протекающих внутри черного ящика физических процессов. Он подзывал двух замов, имеющих специальное образование, и, не утрачивая достоинства, поддакивал их комментариям, придерживая за руку при необходимости для оформления стилистической паузы, или наоборот не вмешивался в иностранную речь (в прямом смысле иную, очень странную речь), когда зарвавшиеся ораторы наперебой, наперегонки торопились высказать совершенно противоположные и бесконтрольные (главный все равно ни бе, ни ме в материале) мнения.
- Комплекс тестовых методик поможет в прогнозировании характеристик стиля деятельности и поведения на основании выявленных конституциональных черт психического склада, - уверил Крушинин в успехе задуманного мероприятия (уж наверняка, эти тесты помогут ему в реабилитации себя, как безусловного специалиста в исследовании человека, знатока человеческих душ), и добавил, как напутствие. - Думаю, что знание своих психических особенностей даст вам многое в анализе исходных возможностей, да это просто необходимо каждому из вас в плане самопознания.
- Это не вредно для здоровья? - поинтересовался Пицун.
- Это безвредно. Минздрав разрешает. Курение гораздо опаснее.
- «Сколько же умных, начитанных, образованных людей вышло из того времени застоя, минуя тревожные моменты русской истории, по чьей-то коварной задумке повторившей виток начала века, моменты, за которые доломалось все, что не сломалось в период перестройки», - думал Дикарев. - «Со своими знаниями они, как с ношеной торбой, таскаются по стране, всюду проповедуя заученные догмы, пытаются оставить какой-то след на земле, ведь разрушить анафему им уже не под силу. След в головах учеников, в оправдание вынужденных перемен в своей жизни».
   Этуш Костя – физик-теоретик, преподает в техническом училище, Пицун – электронщик с несчетным количеством изобретений и патентов, Полушкин, Школяр Борис Израилевич, сам Дикарев, написавший дипломную работу в КБ Пилюгина по теме разработок лаборатории в сфере космической техники, разделу автоматики летательных аппаратов, - все они устремились в консорциум, как к мане небесной, как к новой кормушке, из которой можно хлебать, не изменяя себе, своим пристрастиям к науке, к завораживающей магии головоломок, поставленных физикам и лирикам сытой и уравнявшей всех эпохой не потребления, а высасывания человеческого потенциала: «Всем по потребностям, от каждого по способностям и возможностям».
- «Никак не поверю, что реальность совпала с их прогнозами», - как всегда спорил с ним Веракид, незнакомец, мальчик-вера, перевернутый Дикарев. - «Хотя, может быть, что-то их устраивает, нравится, греет. Свобода нравов, чревоугодие, власть, производная силы денег, какую ни заполучить научной степенью, ни народным признанием».
- Автор предлагаемой методики проанализировал материалы обследования семисот солдат, страдающих неврозами, - рассказывал Крушинин, - и пришел к выводу, что всю совокупность описывающих человека черт можно представить посредством двух главных факторов – экстраверсии/интроверсии и нейротизма.
   Он нарисовал на доске крест, наподобие Пустосвятовского («Что ж их так всех колбасит, зациклились на одном и том же: как дети малые малюют на досках мелками, все без исключения!? Никак не отвыкнут от кафедр и аудиторий»).
- Это «круг» Айзенка. С помощью теста, посчитав количество начисленных баллов за ответы, и отложив полученные результаты на шкале «экстраверсии-интроверсии» и на шкале «нейротизм» (эмоциональная устойчивость – нестабильность), мы определим тип темперамента. Четыре типа: холерик, сангвиник, флегматик и меланхолик. В основе каждого лежат особые сочетания свойств нервной системы. Примерно те же результаты можно получить, используя методику «Типология личности» Карла Юнга…
   За неделю ежедневных занятий с утра до позднего вечера (совпало с январскими каникулами) они изучили и оценили собственные психо-характеристики: темперамент, ригидность, личную и ситуационную тревожность, стрессоустойчивость, ценностные ориентиры. Наконец, определили предпочтительный тип будущей профессии.
   Профессии типа «человек-природа» - объектом труда являются живые организмы. Перечень профессий: агроном, скотник, ветеринар, садовод, лесник и другие (знак вопроса?).
   «Человек-техника». Токарь, слесарь, тракторист, радиотехник (восклицательный знак!),  сантехник и другие.      
   «Человек-знак». Объект работы: шифры, коды, таблицы. Корректоры, программисты, машинистки (два восклицательных знака!!), библиотекари и другие.
   «Человек - художественный образ». Фотограф, художник, поэт, писатель (три восклицательных знака!!!), артист, музыкант и другие.
   Профессии типа «человек-человек» - предметом труда являются люди, группы. Воспитатель, юрист, врач, руководитель любого рода и уровня, дипломат и другие (без знаков вообще).
   Крушинин делал перерыв, отложив книгу, которую держал навесу и которую качал, как тяжёленькую лимонку, доставал платок, красочно и артистически высмаркивался, убирал платок во внутренний карман, опять брал книжку и подносил ее к близоруким глазам.
- Многие профессии можно отнести сразу к нескольким типам, например, артиста к 4-му и 5-му, писателя – к 3-му и 4-му. Смешанными являются профессии большинства руководителей. Кроме того, целесообразно ввести тип «человек – неживая природа», к которому относятся: геолог, физик, химик-неорганик, географ и другие. Всё, я устал...
   Выяснилось с Дикаревым, что он – сангвиник, у него очень высокая экстраверсия, высокая ригидность, высокая эмоциональная возбудимость, очень быстрый темп реакций, средняя активность. Он – человек-техника, с размытыми чертами Змея-Горыныча, многоголового чудища, так как в пику своей стезе механика мог попытать счастье также в писательской деятельности и стать, наконец, – на крайний случай – артистом. Только ни в коем случае ни природа: с природой у него обнаружились нелады. Не уживался он в лесу и в поле. Такие вот чудеса! В решете.
- Мозги запудрили, не дадут работать нормально, - ворчал Пицун, вороша на голове редкие волосы, будоража еще и еще и так их хаос.
   Крушинин пригласил на одно - последнее - занятие женщину, наверное, гипнотизера.
- Перейдем сразу на «ты» для простоты взаимодействия, - сказала она.
   Она посмотрела прямо в глаза Дикарева, причем взгляд этот был завораживающим и притягивающим. Она спрашивала, не словами, а посылала неведомые знаковые импульсы, как человек-знак (корректор? программист? библиотекарь?):
- Не такой ты простой, как кажешься на первый взгляд. Какой ты? На самом деле, без прикрас. На тест, предлагавший нарисовать свое жизненное кредо, ты предъявил рисунок со стрелой и мишень. Хотел продекларировать свою целеустремленность и меткость: точно в яблочко?
- Я хотел… я хочу предложить вам, мадам, встретиться со мной в укромное время и в приятном месте для интимной встречи, - непроизвольно отреагировал мозг Дикаря. - Что вы на это скажете? Как вам… как тебе такое встречное предложенице?
   На самом деле она задавала иные вопросы:
- Твои предпочтения, склонности: гомосексуализм, бисексуальность, моногамия, полигамия, отметь, пожалуйста, в табличке? Сколько хочешь детей в браке? Устраивают ли тебя свободные отношения в семейной паре?
   Сергей преклонял голову, вспоминая всевозможные места из водевилей, оперетт, из самодеятельных школьных постановок, в которых когда-либо участвовал. Он играл героя-любовника, закатывая глаза, как изображали платные актеры. Строил гримасы, перебрав все предъявленные для опознания картинки с лицевыми чертами человеческих страстей и переживаний. Почти влюбился и под конец либретто, умаявшийся и опустошенный, без сил и ненужных желаний, разочаровался в объекте домоганий. Остаток каникул и рождественские праздники он ни о ком и ни о чем больше не думал, разве что о загубленной душе.

    Месяц спустя Дикарев наблюдал картину, как Леночка аттестовала Полешко:
- Какая у вас цель в жизни, Андрей Борисович?
- Родить сына, построить дом, посадить дерево, - отвечал тот на полном серьезе.
   Леночка записала ответ в блокнот и довольная, с лучезарной улыбкой унеслась в свой – теперь уже свой – кабинет: она училась на психолога, и была очевидной отличницей.
- «Растет смена», - думал, мечтая, Дикарев и тихо радовался за руководство (за уместное рукоприкладство). - «Будет в чьи руки дело передать».

24. Белый пароход.

   Северный речной порт находился в полуразрушенном состоянии; облупившейся штукатуркой и оголенным кирпичом в стене взывал к проходящим мимо него путешественникам о милостыне. Подайте, ради бога, нищим на пропитание. Люди добрые, не проходите мимо. Внесите средства на поддержание храм… здания Северных ворот столицы. Быть может, это врата в ваш райский сад близких удовольствий и чрезмерных развлечений. Или сгинете в вертепе разврата и падете в низменность плотских желаний и грешных мирских мыслей.
   У мусорных баков на задворках строения кружили оборванные, не по погоде одетые бомжы. Рядом с ними кормились псы, выгрызая из костей остатки не съеденного мяса. Из луж пили голуби, как все голуби в Москве откормленные, с безобразными зобами. Деревья в саду за триумфальным ходом в другую – неведомую, измененную до неузнаваемости, – часть города обросли космами зелени; щедро облитые из бранзбоев, подрубленные и подстриженные сверху до определенного уровня очень педантичным глазомером, они молча провожали путников, процеживая их сквозь многочисленные узкие асфальтированные аллейки, все сплошь в темных влажных пятнах и в засыпающих солнечных зайчиках.
   Причал, несравнимо малый и короткий, с такими же признаками разрушений, как пройденное здание, был бы пуст и дик, если б к нему не пристал трехэтажный теплоход.
- О-го-го! - воскликнул Дикарев. - Какое у-божество!
   Этот страдающий от мании величия корабль выкрашен в подобие белого цвета. Наступавшая ему на пятки темнота снабдила его бока визуально грязными подтеками. Пачкотней. Как бывает, когда после омывающего ливневого душа окатят вдобавок ушатом помоев. Но возвышался он грозно и хмуро над бронзовеющим каналом. Внутри можно было с легкостью забыть о неприглядном приветствии – дубовые панели, хром витых перил, зеркальные парадные и красные ковровые дорожки на ступенях успокоили нервы Дикарева и дергавшийся в тике глаз Бетасова.
- Господа, прошу Вас подняться на палубу этажом выше, - раскланивался перед спинами пассажиров, уносимых ветром наверх, оказавшийся сразу за двустворчатыми дверьми мажордом. - А вас, молодые люди, милости просим опуститься на палубу ниже, в каюты второго класса, - говорил он, меняя тембр и осанку на канонаду и горб.
- Нас с тобой вместе поселили? - весело произнес Бетасов, протискиваясь в людском водовороте к Дикареву. - Точно. В списке фамилии рядом.
   Сергей швырнул сумку в шкаф, испробовал пружину матраца.
- Что тут скажешь? Рядом так рядом. Лишь бы не приставал ночью.
   Было странно и непривычно чувствовать себя пассажиром на судне. Не членом экипажа, не матросом, не капитаном. Просто человеком, которого везут куда-то по воде, который ни за что не отвечает и никуда не вмешивается. Что тут делать три дня?
- Расслабляйся и отдыхай, - сказал Бетасов.
- Да я вроде не устал еще, - ответил Дикарев.
- Тогда не знаю, что тебе предложить, а я вымотался. Хочу отдохнуть на полную катушку. Заслужил.
- Ты не храпишь?
- Не замечал за собой. Ты не расстраивайся, если что. Думаю, спать не придется: вечером банкет и дискотека на открытой палубе. Ты не знаешь, есть ли тут пассажиры кроме нас?
- Не знаю. Откуда? - ответил Дикарев, а сам подумал: - «Не пассажиры тебе требуются, а пассажирки, старый пень».
- Ну, может быть, слышал краем уха?
- «Или видел краем глаза?» - переиначил его Дикарев (намек на косоглазие Бетасова), но вслух сказал: - Нет. Ничего не слышал, не видел. И о твоем соседстве узнал, когда было поздно. Могли бы отдельные каюты снять.
- Сэкономили. На манагерах сэкономили. Сами наверху в апартаментах разместились с женами и детьми, а нас... Дилеров пригласили на конференцию. И каких-то японцев. Подробностей не знаю, новые поставщики, важные шишки.
   На шкафут со стороны причала высыпали пассажиры поглазеть за удаляющимся берегом и пристанью. Сразу нос теплохода уперся в первый шлюз на реке, и большинство любопытных передвинулось на носовую часть, откуда вскоре ушло обратно по каютам: вид бетонного колодца шлюзовой камеры и железных задвижек до и после маневра был малоинтересен и непознавателен. Ночь накрыла канал непроницаемым покрывалом, лучи прожекторов слепили, стало холодно от пронизывающего ветра, запахло гнилью. Ничего больше не удерживало на открытой палубе. Все устремились внутрь - в тепло лаковых панелей, зеркально отраженного света и мягкого ворса ковров.
- Уважаемые дамы и господа, рад всех приветствовать на нашем первом выездном празднике, - блестящий молодой человек в тройке (костюм, не карета) взметнул вверх бокал с янтарной жидкостью, плеснувшей на его белый манжет.
   Он безразлично улыбнулся, сияя белозубой улыбкой в отблесках множества люстр банкетного зала, в застывшей синеве не меньшего количества глаз людей, замерших за бесконечными рядами столов с крахмальными скатертями и всевозможными яствами; что-то в улыбке показалось знакомым Дикареву: прищур глаз, ухмылка, потаенная издёвка.
- На празднике в честь трехлетия кампании… Мы празднуем не одни на этом прекрасном корабле. С нами делят радость партнеры и клиенты консорциума. И, конечно, наши драгоценные, я бы сказал, поставщики. Хочу представить прибывших с далеких туманных островов представителей известного японского бренда «Мицуи Нэви»: господина Тукая и господина Фридриха Нимейера. А также директоров - основополагающих партнеров консорциума. К нам приехали дилеры из разных уголков страны и дружественных республик. Особенно хочу поблагодарить за приезд руководителей фирмы «АПЕК» с Украины, фирмы «Дзинтарс» с Прибалтики, друзей из солнечного Ташкента и остальных, прошу прощенья, кого не упомянул в своем приветствии.
   Он повернулся к маленькому человеку, почти такому же небольшому, как выходцы с японских островов.
- С удовольствием передаю слово моему другу и компаньону Илье Казимировичу, - пауза, - который сделает краткий экскурс в историю консорциума.
- Дамы и господа, друзья. - Павлик встал со стула; он едва доставал до плеча предыдущего оратора. - Завтра нам предстоит подведение итогов сезона, оценка рынка и перспектив, награждение лучших дилеров и освещение некоторых аспектов дальнейшего развития. Участникам конференции просьба собраться на площадке открытой палубы в пять часов пополудни. Ну, а сегодня, Александр Ильич, позвольте мне пройти к проектору. Итак, я покажу вам несколько слайдов, запечатлевших вехи в развитии и становлении нашей организации, как лидера на строительном рынке столицы.
   Он направил мандариновый луч в натянутый высоко и ненадежно экран, и следующие пятнадцать минут щелкал тумблером, всецело поглощенный занятием. Его никто не слушал, все перешептывались и переглядывались в приглушенном свете, как не очень послушная, скучающая массовка, ожидающая выхода на авансцену главного действующего лица – кумира поклонников.
- Во как, никак не меньше, - шепнул Полешко.
   Дикарев отпрянул: таким нежданным оказался этот шепот в самое ухо, будто он ткнул туда заточенным, заостренным карандашом.
- Именно, лидер на рынке. Во тебе как!
- «Всё делаем, что хошь», - вспомнил Дикарев слова Пицуна. - «От нулевого цикла до сдачи под ключ. От котлована до отделки. Мы же многопрофильная строительная кампания. Всё можем, все умеем», - талдычил своё, как свае забивная машина, довольный масштабом своей должности Пицун. И утирал усы, бороду, совсем как в старину бояре.
   Что всё? Загадка. Дикарев не припомнил ни одного случая более-менее значительного или стоящего заказа – какая-то мелочевка с привлечением субподрядчиков, специализирующихся на затратных компонентах всего заказа, в том числе с привлечением сил филиала соседа Пицуна по лестничной площадке, десантника, бравшего штурмом дворец Эмира в Грозном.
   Вздох облегчения пролетел над столами, как только Павлик добрался до заключительных слов:
- Это наша гордость, и мы с надеждой смотрим в будущее.
   Что за гордость, какие грезы ему привиделись во сне, было не ясно? Но это не имело значения в данную минуту, так как Янушевский опять поднялся и выкрикнул настолько громко, что Павлик вздрогнул. Дикарев мог поклясться: на мгновение оглох. У него заложило ухо. Какая-то завуалированная параллель проглядывалась в этом случайном совпадении легкого членовредительства с противоположными знаками у инструментов воздействия.
- Я рад, я безумно рад видеть всех вместе на нашем мероприятии. Давайте гулять, расслабляться. Мы заслужили трудом это позволительную роскошь. Кто много и упорно работает для достижения своих целей, тот имеет право забыть о текущих проблемах на время и оторваться по полной программе. Кто умеет хорошо работать, тот умеет хорошо отдыхать, - сыпал он поговорками. - Вперед, полный вперед, как говорит наш капитан.
- «На абордаж», - чуть не крикнул Дикарев.
   Раздался первый хлопок – кто-то не выдержал и выстрелил шампанским. Пробка, как пуля просвистела, у головы Янушевского. Он только рассмеялся на это.
- Неплохой выстрел, но точности не хватает, - заметил он.
- Да здравствует консорциум, и его великая миссия, - воскликнул промахнувшийся, заглаживая вину.
   Генеральный директор присел и повернулся к японцу, кивающему на слова переводчика часто и мелко, как фарфоровый болванчик после щелчка. Очень забавно. Больше никто уже не покушался ни на жизнь, ни на задернутое завесой неформальных переговоров пространство высокопоставленных особ, где они предавались одним им ведомому ритуалу взаимного ублажения друг дружки - протоколу дружеской встречи.
   В зале всё собрание поначалу делилось на группы по принципу  трудовой сплоченности и круговой поруки, по согласно купленным билетам, точнее не купленным, а выданным насильно, принудительно, как некогда выдавались бесплатные профсоюзные путевки. Да и что говорить, ритуал церемоний носил еще отпечаток былого времени. Не хватало раскованности в мыслях, в намерениях. Полета фантазии.
   Коллектив консорциума состоял из разнородной массы людей, поэтому группы вскоре, подчиняясь броуновскому движению, рассеялись по симпатиям, по целям, поставленным на эту поездку. Причем произошло это произвольно, не насильственно, по рыночным законам.
   Кому-то посчастливилось выбить льготное разрешение на вторую половинку. Такие держались особняком, скованные и приличные с виду, будто пораженные внезапным ударом столбняка, или проглотившие штакетину. 
- Я ведь тоже с «канадцами» дружил, - подмазывался к Дикареву хмельной Чонкин, его неопытный собутыльник. - А Пицун, ешкин кот, - моветон явно украден у Колпина, - почему, думаешь, всех в поле засылает? То-то и оно: все эти университеты прошли, сходили в народ, что называется.
- Что ты говоришь!? - подыграл Сергей.
- Я бы с ним в одном поле срать не сел, - продолжал нести пьяный бред, околесицу, разгулявшийся правдолюб. - Не удивлюсь, если окажется, что Крушинин тоже… это самое, испробовал…
- Похоже на то.
- Помнишь женщину, что пытала нас на тестировании? - спросил Полешко, тершийся, по обыкновению, рядом, сегодня немного сконфуженный, стесняясь, очевидно, непривычной обстановки.
- Да, а что? - удивился несвоевременному вопросу Дикарев: в такой день, в такой час.
- А то, что она – жена Крушинина, - сказал Полешко.
- Вот значит как. Ну что ж, пазл сложился.
   Банкет разросся до непристойного размаха. В кулуарах зала официанты колдовали над блюдами и напитками, подаваемыми из выдвижного мини-лифта, имевшего сношения с кухней ниже уровня первого этажа. Тотчас разносили порции свежей доставки по плотным рядам столиков на четыре персоны.
- Тебе какого салата? - спрашивал за соседним столиком у Кости Этуша Борис Израилевич. Казалось, сегодня тут собрались все: в этом углу зала, у самого выхода на левое крыло парохода.
- Мне бы семги кусочек, - ласковым тенорком подпевал Костя.
- Что будем пить? Красное, белое, мадеру или коньяк. А может, водки? Водочки? - шумел Колпин. - Андрей Борисович, командуйте парадом. Зря ВэИ не поехал. А, ну, что? Правильно, водки. Полезнее. Мы же не напиваться… не за этим сюда приехали. Жора, ты не смотри на меня таким подозрительным глазом. На-кась лучше стопочку налей и выпей. Если что, у нас Леночка тут. Да и Марина Афанасьевна последит за нами, - Колпин тянулся чокнуться с рюмкой Марины Олешко. - Мариночка, лапочка, ты наша звезда. Супер страз из Бирюлево.
- Что за пьяный бред? Какая звезда? Какая я ему лапочка? Уже нахрюкался.
- Завтра многие не вспомнят, что сегодня было, - угрюмо заметил Дикарев.
- Этот не вспомнит, что вчера было.
- Марина, вы несправедливы, - отстаивал свою точку зрения Дикарев. - Он – душа всей компании. Я имею в виду компанию манагеров, а не консорциум в целом.
- Именно, - передернула плечиками Олешко от брезгливости, по причине то ли выпитой рюмки водки, то ли от восхваления нелюбимого коллеги, - именно, узкого круга собутыльников, а не…
- Мариночка, сегодня все конфликты и ссоры за борт, - подлез Изралич. - Сегодня все равны, как перед богом. Кушайте, пейте, радуйтесь жизни.
- Ага, а завтра проспимся, и опять глотки друг другу рвать станем, - сказала Марина.
- Дубль два. - Дикареву часто казалось, что он уже когда-то, где-то это слышал, видел.
- Я не стану, - возразил Сергей. - Буду любоваться со стороны.
- Вот, видите, Дикарев будет любоваться.
- Ну почему вы так возбуждены, Марина Афанасьевна? Не понимаю. Банки поделены, урожаи собраны. Живи и радуйся, правильно Израиль советует. Сплошная идиллия. Расцвет империи.
- Рассвет, да не у нас, - насупилась Олешко. - У нас закат, как видите, - она показала на горизонт в темно-багровых сполохах, видимых в окне. - Рано успокоились, господа хорошие.

   Дикарева, еще не уснувшего, пребывающего в дремоте, во всё слышащем забытьи, вернул в замкнутое пространство каюты, неясный шепот от двух источников: мужчины и женщины. Он приоткрыл веки не полностью, так как догадался, что возвратился блуждавший ночью Бетасов, и как видно, не один.
   Сергею не хотелось, чтобы парочка в его присутствии занялась любовными играми или, чего хуже, откровенной порнухой, но запретить не делать этого, он тоже не смел: не маленькие ведь, не дети. По собственной инициативе мадам пришла и уселась на кровать забухавшего мужика. Подглядывать было не удобно и подло, что ли, но другого выхода он пока не находил, как тупо лежать напротив них и в щелку ресниц следить за развитием событий, притворяясь спящим. Вдруг им наскучит, и они уйдут. Или девчонка застесняется и попросится домой, к маме. Но она не просила. Она вяло защищалась, ныла и твердила одно: «Ну, не надо, не надо же!»
- «Вот, сука!» - подумал Сергей. - «Бесовское отродье. Бетасовское уродье (уродство)».

   На носу парохода, шедшего все утро по каналу, прежде чем выйти на простор водохранилища, загорала под лучами просыпающегося солнца слегка полноватая женщина. Не комплексуя, раскованно раскинувшись на шезлонге, она подставляла то одно плечо, то другое под ласковое тепло. Купальник игриво-оранжевого цвета облегал ее тело, приятно выделяя все округлости. Кожа, еще бледная, но натертая желтым кремом для загара, лоснилась и отсвечивала глазурью на фоне лазурного без тучек неба, терракотовых бетонных плит вдоль канала и кобальтового оттенка грязной воды.
- Любуешься, смотри глаза не сломай, - отвлек Дикарева от созерцания блаженствующей дамы Жора Бетасов. С полотенцем наперевес, в обрызганной после умывания майке, он стал рядом с Сергеем, приставив ладонь ко лбу у бровей. Ничто не указывало в нем на бессонную ночь, на перенесенные пьянку и похмелье. Ничто не указывало на следы раскаяния или стыдливости за подсмотренные кем-то его ночные развлечения.
 - Ух, хороша, бестия, - сказал он, причмокивая губами. - А знать, наверное, не знаешь, кто такая? - спросил он.
- Кто? Кто? Женщина, - вспыхнул Сергей.
- Так и есть, не знаешь. Это жена Крушинина. Что? Ошарашен?
   Дикарев пригляделся и точно: как это он сразу не узнал ее в утреннем солнечном тумане («в обманчивом дурмане»).
- Я ее знаю, - сказал он как можно безразличнее. - Она нас интервьюировала на семинаре.
- Ну, тогда тебе очки носить нужно: такую женщину не разглядел.
   Вечером они танцевали. Она сама пригласила его. На белый танец. На корме парохода, на самой верхотуре: на верхней палубе, напоминающей вертолетную площадку плавбазы. Крушинин не танцевал, только смотрел.
- Он не умеет, - сказала жена. - Кажется, всё умеет, деньги зарабатывает, а танцевать не может. Зажат, скован в движениях.
- Да, я заметил.
- Правда?
- Он двигается, как робот. Как запрограммированный человекоподобный механизм.
- Разве так можно говорить о своем начальстве?
- Наверное, нельзя. Но сегодня я много выпил, и несу всякую чушь, какая лезет на ум.
- Не контролируете себя?
- Совсем. Вот могу сказать, что угодно. Могу сделать, что не ждут. Поцеловать вас, например.
- О, не надо. Спасибо. Мне этого совсем не нужно. Еще чего не хватало. Это было бы слишком.
- Что? Много. Перебор. Ну да, вы же трезвы, это я осмелел, все нипочем.
- Просто такая степень откровенности необычна. Согласитесь, не часто встретишь человека, не сдержанного в высказываниях на щекотливую тему? Обыкновенно люди удерживают себя от порывистых желаний, эмоций.
- Ага, контроль умственной сферы над чувственной.
- Над рефлексами.
- ... что отличает нас от животных. Мы властны над собой и готовы задушить любую инородную мыслишку, отличную от стереотипной.
- От нормативной.
- Не вписывающейся в устоявшиеся правила и законы.
- В общепринятые понятия.
- Сдаюсь. Мне показалось с первого раза, что вы далеки от условностей цивилизации. Во всяком случае, не отравлены страхом обывательских пересудов, сплетен недоумков и неучей. Что касается самоотвержения и риска ради научных открытий, то в вас просто таится уйма энергетического зелья, готового перейти в иное состояние, выплеснуться и превратиться в твердый осязаемый труд, в эксперимент.
- Откуда такой вывод?
- Это читается у вас на лице. Вам это предначертано судьбой. В вас бушует первооткрыватель новых земель, первопроходец нехоженых троп, отчаянный смельчак и безоглядный искатель приключений.
- Дикарев, вы действительно настолько пьяны, что смеете нести чушь с пошленьким душком?
- Я вас обидел, оскорбил? Простите. Я действительно видел в вас что-то сходное.
- Ничего подобного во мне нет. И быть не может. Это в вас пьяная фантазия разыгралась.
- Знаете, что я сейчас подумал? Что вспомнил?
- Нет.
- Что мы с вами договаривались говорить друг другу «ты». Не помните?
- Конечно, помню.
- Или этого требовали обстоятельства? Дозволенные рамки. Панибратство подопытного и экспериментатора. Условность мирка, требующего погружение в отношения целомудренного интима.
- Опять хамите.
- На «ты», вы обещали.
- Я не обещала.
- Нет, все-таки интересно, как вы, в свою очередь, относитесь к вопросам свободных отношений? Ответьте, пожалуйста. На ваш вопрос я ответил чистосердечно и откровенно. Можете отвечать понятиями психологии, не морали. Вы, ты, – психолог, не моралист. К чему копья ломать, фиговый листок?
- Не уверена, что тут уместно устраивать дискуссию на этические темы. Психолог тоже живой человек, с физиологическими потребностями и правом на фантазии.
- На сексуальные, в том числе. Вы же не главный менеджер, не докладчик на собрании манагеров, разбирающих этичные аспекты их деятельности. Всего лишь его жена. К тому же на отдыхе. Зачем маска? Зачем скрывать, что просится наружу? Что и так видно.
- Что ты имеешь в виду? Что за путаница в твоей голове? Я полагала, что ты адекватен.
- Не злись. Я хотел сказать, что мне известно, что твой муж тебе изменяет. Тебе это также... Ты знаешь.
- Допустим. Почему я должна обсуждать с тобой эту тему?
- Не обсуждать, а просто поделиться своим... скажем... неудовольствием.
- Спасибо, что не сказал: озабоченностью.
- Чуть-чуть не сорвалось что-то подобное.
- Итак. Почему?
- Потому что я могу вылечить тебя, как ты меня в кабинете психотерапии на Крушининских тестах. К чему кручиниться (чуть не сказал: крушиниться) по потерянному целому. Единство не всегда хорошо. Две половинки порознь математически ничуть не меньше по модулю, по абсолютной величине, вместе сложенных. Та же, по сути, ерунда («ярунда») – ячейка общества. Только с независимыми членами уравнения. Что? Скажешь, я – пошляк?
- Ты – циник. Но в одном ты прав, две половинки, которые не склеишь, вполне самостоятельные единицы. Без обязательств. - Она погрузилась в недолгие раздумья, и, очнувшись от них, спросила: - И как ты намерен меня лечить? Переспать?
- Я бы этого желал, если бы...
- ... если бы я не отказалась от такого заманчивого предложения?
- Именно.
- И что, ты силен в этом?
- Безумно! Ну вот, кто теперь из нас циник? Мне кажется, что я уже этот наш разговор пережил когда-то во сне. Точь-в-точь. Что на этот счет говорит ваша мудреная психология? Наука запудривания мозгов, как скажет бородатый Пицун. Бородатый, потому что все шутки у него с бородой.
- Ничего не скажет. Наука устала танцевать. Пошли к тебе. Я сейчас улажу с Крушининым, а потом... в общем, сам понял.
- «Хорошо, что она сказала с Крушининым, а не с мужем», - подумал почему-то Дикарев. - «Хотя какая разница, хорошо это или плохо. Одна ерунда».
- Скажи мне, пожалуйста, - приставал к ней Дикарев, когда они, уставшие, измученные, лежали в постели, - что за наваждение преследует меня постоянно? Ты же психолог. Не могу избавиться от дурной привычки перевирать слова, прямо цепляет меня эта мания буквально на каждом шагу. Какая-то дикая, неуправляемая игра. Сглаз. Ярмо на шее. Вериги, которые повесили и которые нужно нести по жизни, как наказание. И еще одна зараза, напасть: непрекращающийся диалог с собой. Кто виноват? Фрейд? Юнг? Менделеев с Ломоносовым?
- Это учение, теория о диалоге с голосами, «внутреннем» и «внешнем». О связи бессознательного с сознанием... А что касается твоей мужской силы, ты ее преувеличивал.
- Разве? Крушинин меня превзошел в этом?
- Он тоже лузер.
- Ну не знаю тогда, кто тебя устроит. Может посоветовать Бетасова? Он вроде настойчивый малый, может быть, чувствует за собой уверенность в любовных делах.
- Нет уж. Ты меня еще на панель отдай.
- А чего. Бывают такие дамочки, у которых это... бешенство матки. На всех бросаются.
   Крушинина вскочила на ноги, скомкала у груди свои пожитки и бросилась вон из каюты, крикнув:
- Хамло!
- А чего? - пожал плечами Дикарев. - Получила, что хотела, и я еще виноват. Женщин не постичь умом. Как говорится, аршином не измерить.
   В дверь несмело постучали. Вошел, озираясь, Бетасов.
- Легок на помине.
- Кто это от тебя выскочил полуголый? - спросил он.
- Да ну тебя, - отмахнулся Дикарев. - Очки носить нужно. Такую женщину не признал.
- Неужели? - изумился Жорж. - Силен!
- Ошибаешься, - сказал Сергей. - Она иного мнения.
- Подвел?
- Не совсем. Не оставил неизгладимый след в сердце и в других местах.
- Это ты зря. Надо было расстараться.
- Вот ты и займись.
- А Крушинин? И как ты не побоялся?
- А что он мне сделает? Вызовет на дуэль? Уволит. Очень страшно. Вот увидишь, он долго на посту не задержится.
- Это почему?
- Надо слушать было Янушевского внимательнее. Что он сказал: пока стоит, мы непобедимы. Или нечто в этом роде. Словом, потенция – оружие и двигатель буржуя. Крушинин – отыгранный материал. Балласт. Давай его сбросим за борт?
- Ты серьезно?
- А что? Неплохая идея. И тебя потом изберём в главные. Потянешь?
- Ну тебя, шутишь?
- Нет, в самом деле. И жена, вдова то бишь, сразу освободится. Она же тебя привлекает, как женщина.
- Пошли.
   Они пробрались до каюты начальника почти впотьмах, под слабым освещением по бортам судна. Заглянули в прямоугольное окно, открытое, с колыхающейся занавеской. Крушинин спал мертвым сном. Жены не было. Куда убежала? Может, к очередному любовнику, более могучему и умелому? Проникнуть внутрь каюты, прижать подушкой, пока тело бултыхается в конвульсиях, раз плюнуть и растереть. Бетасов держал ноги, и получил все же раз пяткой в глаз, не удержав костлявые конечности под мышкой.
- Как сучит ногами, гад, - сказал он. - Синяк будет.
   Тело плюхнулось в канал с тихим шлепком, как падает в воду поплавок, но сразу пошло ко дну.
- У-у-чти, ты о-о-бещал, - прошептал Жора, страшно заикаясь. - Уговор дороже денег.
- Будут тебе и деньги, и договор, - ухмыльнулся Дикарев. - И вдова на выданье.

25. Сеппуку

   У Геральда были мокрые ладошки, когда он пожимал руку Дикарева в комнате для приемов клиентов, уже знакомом ему затемненном алькове.  Он только что вернулся из Гамбурга, из штаб-квартиры европейского подразделения кампании «Мицуи Нэви Корп.», почтовый адрес: «MNCorp.» (EURO) GmbH, Werftstrabe 100, 21009 Dusseldorf, Germany, где заключил контракт на поставку в Россию оборудования, доставляемого на пароходах, идущих с японских островов в Европу.
   Затем они проследовали в его кабинет - кабинет президента консорциума. С ними туда вошел директор школы «Миссия» Пустосвятов Даниил Аркадьевич.
   Дикарева в кабинет Геральда пригласил именно он. Зачем он вообще пригласил его в кабинет руководства!? Дикарев вспомнил, как напутствуя выпускников своей школы, директор, приглаживая наметившуюся поповскую бородку, пригласил начать карьеру менеджера в его собственной фирме по продаже пейджеров (сотовые телефоны еще не были в ходу). Фирма набирала обороты, по словам хозяина. Она входила в состав консорциума, который следуя научной организации бизнеса, мониторил рынок с целью выявления наиболее успешных направлений развития предприятия.
   Дом находился на Таганке, рядом с кольцевой станцией метро. Сергей нажал кнопку домофона на двери квартиры на первом этаже.
- Здравствуйте, я по рекомендации Даниила Аркадьевича, - сказал в черную рифлёную коробку Дикарев.
   На кухне стоял стол с компьютером, висели на стене полки с папками документов, пахло свежей краской и клееными обоями. Юноша, совсем мальчишка (может, студент-заочник, или родственник?) играл в стрелялки. Обернувшись, он предложил сесть. Достал из ящика стола пейджер с футляром, покрутил его в руках.
- Пользуетесь? - спросил он. Сергей отрицательно мотнул головой. - Зря, полезная штучка. Знаете, как работает? Ну, это просто.
   Юноша стал длинно описывать всевозможные функции аппарата. Дикарев кивал согласно при каждом вопросительном взгляде («Все-таки его рекомендовал Пустосвятов!»); он практически мало что запомнил. Скоро ему стало неуютно и абсолютно ясно, что здесь ему не место. Стало жаль потраченного времени, но, как уже он усвоил из уроков коммерческой школы, лучше знать наверняка, чем строить догадки и сожалеть в дальнейшем об упущенной возможности проверить ценность предложения.
- Забудь об этом, - сказал бородатый Пицун. - Плюнь и разотри. Не думай. Просто выкинь из головы.
- Я не могу не думать, - выплыл из глубин памяти тоненький, визгливый, капризный детский голосок Сережи.
- Forget about it, - успокоил с экрана роботоподобный Арнольд Шварценеггер, вкручивая в кровавое месиво - разрушенную глазницу - стеклянный глаз за место утерянного или… отстрелянного? (Юноша с опозданием включил видак, заскучав, уже ближе к развязке).
- Я вернусь, - уверил Сергей неудачного продавца.
- I’ll be back, - подтвердил его слова Арнольд.
   …Пустосвятов в официальной, давящей на нервы обстановке представительского оформления генеральского комфорта предложил Дикареву поработать в дилерском отделе. А для начала просто пообщаться с начальником отдела, элегантно одетым (пиджак с воротником-стоечкой, узкий галстук, брюки дудочки) и подчеркнуто вежливым в манерах молодым человеком по имени Эдуард.
- Это Эдуард, а это – Стас Ярцев, - представил Пустосвятов новые лица консорциума, вошедшие без стука и доклада секретаря.
   Скуластое лицо Ярцева показалось знакомым, напомнившее чем-то, возможно азиатскими чертами, анфас Агаты.
- У Стаса особая миссия: он является посредником между японцами и консорциумом, он сотрудник штаб-квартиры в Кобэ.
   Работу Пустосвятов предложил по-хозяйски, как будто имел право распоряжаться в кабинете немца, вести его дела, экспериментировать с подвластными кампании людьми. Геральд равнодушно разглядывал бумаги на столе и не вмешивался в разговор. Может быть, он плохо понимал по-русски, или между ними существовала договоренность о назначении Дикарева?
   Беглый взгляд по комнате сразу выделил подставки для мечей и сами изогнутые деревянные изделия. Они лесенкой висели на изящных кронштейнах в плашках, покрытых темным лаком. Легкие, почти воздушные, с гравировкой и инкрустацией по всей длине, настолько мелкой и изощренно-тонкой, что невольно приходило сравнение с древним мастерством, с иконописью.
- Это подделки самурайских мечей «кен», - сказал Пустосвятов, проследив взгляд Сергея.
- Бокены – деревянные мечи, - подсказал Стас. - Комплект дайсё: катана и вакидзаси, или танто. Сувениры. Безобидные вещицы, хотя легенды говорят, грамотно нанесенный бокуто (еще одно название деревянного меча) удар по человеку способен убить его. Буковые макеты, пропитанные древесной смолой, используют для тренировок в боевых искусствах: айкидо, кендо. Это подарок от Мицуи Нэви Корпорейшн. В знак дружбы и взаимовыгодного сотрудничества.
- Ярцев - выпускник МГИМО, после окончания устроился в японскую кампанию, где проработал уже десять лет, - пояснил Эдуард, когда они вышли из кабинета и направились в его отдел.
   Пустосвятов и Ярцев остались у Геральда. Через прикрытую филенчатую дверь слышался их оживленный и довольно причудливый разговор: речь перемежалась фразами на английском, русском и иногда на немецком языках. Геральд плохо говорил на английском, совсем не говорил на русском (только «Здрасте», «Досвиданья», «Спасибо, очень вкусно»). Пустосвятов знал лишь русский. Ярцев, как узнал впоследствии Сергей, изучил английский и японский в совершенстве.
   Знал ли он немецкий? Сергей сомневался. Как они из трех языков умудрялись сляпать что-то среднее и пригодное для понимания, уму было непостижимо. Однако общались они довольно непринужденно и весело, взрыв звонкого смеха сотрясал комнату, как только Дикарев ступил за порог.
- Над чем смеются, жеребцы? - недоумевал Сергей. - Как-то все не так, не то, не серьезно, что ли? Как их выкинуло волной наверх? Посреди всеобщей смуты и неразберихи. Больно легко у них все получается: поставки из Японии, банковские кредиты на закупку оборудования, откуда ни возьмись взявшиеся дилеры со всех концов страны, вставшие в очередь за своим куском пирога? В очередь именно к ним, а не к самим японцам напрямую. Через посредника. Как будто сложно найти контакт с самураями?
- Опыт работы с дилерами имеется? - спросил Эдуард.
- Нет, только с розницей. 
- Отличия между торговыми агентами, комиссионерами, дилерами, оптовиками можешь привести? В чем разница продаж на реализацию и консигнацию?
- Я недавно окончил школу Пустосвятова, - ответил Дикарев, засмущавшись, сунув руки в карманы, как всегда делал, испытывая резкую, как пропущенный удар навстречу, неуверенность в себе. В годы срочной службы его отучили от этой дурной привычки, зашивая карманы брюк, но сейчас она вернулась к нему, как это всегда бывает, с утроенной силой. - Поработал только в розничном отделе, большей частью занимался поиском заказчиков и заключением договоров на поставку оборудования и его монтаж. Остальное нужно еще выучить.
- Давай, я продиктую тебе, что необходимо выучить прежде всего, а потом встретимся еще раз и поговорим. Хорошо?
- Не возражаю, мне действительно нужно подучиться еще.
- Окей, - Эдуард казался обрадованным, что так легко отделался от навязанного ученика, требующего доводки до ума, до ума искусного торговца. - А сейчас, у меня много дел, извини.
- Хорошо, - согласился Сергей, машинально пожимая руку молодого человека, не испытывая к нему ни каких чувств, кроме отвращения.

   Из-под дверной щели вытекла и застыла лужица густой, как будто замороженной, бордовой субстанции.
- Где уборщица? - гневно крикнул Павлик, директор по безопасности.
   На полу в кабинете лежал, скрючившись, немец Геральд. Когда его перевернули на спину, из живота полезли наружу ветвистые круги желтовато-землистых кишок, с виду напоминающих длинную гирлянду перетянутых бечёвкой сосисок. Он был мертв. Уже окоченел.
- Не мудрено, - сказал Полешко. - Когда все внутренности на полу.
   Пальцы, судорожно стиснутые в замок вокруг инкрустированных ножен, удерживали их за кончик, будто в своем последнем порыве отчаяния он вверил себя, свою защиту от нападавшего, этому бесполезному против отточенного лезвия, разрубающего без усилий кусок металла, деревянному предмету – предмету для хранения клинка. С таким же успехом он мог выбрать для подобной цели пенал от циркуля.
   Может быть, он вырвал у противника это расписное укрытие стального клинка, желая отнять орудие убийства, но тем самым лишь оголил холодное оружие. Казалось, это движение сжатых рук на себя, этот спасительный рывок, лишавший преимуществ вооруженного перед безоружным, мог изменить судьбу, вернуть ее благосклонность; по факту же оказалось, что он поторопил события.
   Самурай злорадно рассмеялся в ответ на его тщетные попытки спастись и хладнокровно, как учили, разрезал его брюхо, ловко полоснув поперек тела.
- Где орудие убийства? - спросил Полешко. - Или самоубийства?
   Из угла, постукивая и позванивая, выкатился зеркально отполированный клинок, выброшенный ботинком Павлика. Вернее, когда-то бывший зеркальным, а теперь измазанный в крови, запекшейся, бурой на цвет, как будто им до этого усердно поковыряли в обильной колбасной массе на полу, провернув несколько раз, чтобы равномерно окрасить обе стороны.
- Но почему мечи оказались стальными? - чуть не выкрикнул Дикарев. - Почему они не деревянные? Они же были первоначально макетами. Всего лишь безобидные, деревянные игрушки.
- Их подменили. Бесспорно. Это факт.
- Не ходите там, - сказал Павлик. - Вы можете затоптать следы. Неизвестно еще на что это похоже. Может быть, это не самоубийство. Как там они говорят по этому поводу: харакири, сеппуку? Чем они отличаются?
- Как рассказывал Ярцев, - начал объяснять Полешко, - харакири делают себе простолюдины, сеппуку – благородных кровей. Вообще-то, по-хорошему ритуал должен состоять из двух частей: после вспарывания живота отрубается голова, чтобы ускорить смерть и облегчить мучения самоубийцы. Но для этого полагается, разумеется, наличие второго участника.
   В эту ночь Дикарев долго не мог заснуть, ворочаясь и избивая ни в чем неповинную подушку, а заодно и порывая на себе тонкошерстное одеяло. Он едва ли соболезновал незнакомому немцу. Как еще назвать иноземца, с которым не обмолвился и парой фраз? Которого видел всегда в отдалении, которого предъявляли менеджерам, как выставочный экспонат, как нарядную куклу на празднике?
   Наконец он провалился в глубокий, полный кошмаров и видений, сон. Или это был не сон? И он видел все это сквозь чуть приотворенные ресницы, не в силах раскрыть, поднять их, будто они принадлежали не ему, а гоголевскому Вию, стонавшему и призывавшему: «Откройте мне веки!»
   Дикареву привиделось, будто противник ткнул его саблей или рапирой (вид оружия был неопределенен), причем метил в горло, как положено в «кендо» на тренировках. Правда на учениках существовала защита: некая увесистая накидка – продолжение забрала. Этот же удар был смертельным выпадом, рассчитанным на поражение врага. Дикарев едва успел отклониться, и клинок рассек воздух в миллиметрах от кожи лица.
   Это был тычок. Колющий, проникающий удар. Нанесенный по всем правилам самурайского искусства и с силой молотобойца. Такой удар в бою стоил бы убийце, промахнись он, как в случае с Сергеем, и попади в надежное, крепкое препятствие, как стена дома или латы крестоносца, например, сломанной о гард кисти руки.
   Но закаленный носик сверхпрочной стали не встретил на пути ничего, кроме эфира, поэтому Дикарев почти полностью рассмотрел весь отливающий полиролью клинок с волнистой линией хамон до самого хвостовика, когда тот плавно проскользил мимо его глаз.
- Нет, наверное, это была катана, - подумал он, вспомнив описание оружия Ярцевым, - такой же меч, какой висит на монтаже из дерева магнолии в кабинете Геральда. Или танто – кинжал, которым президент консорциума распорол себе брюхо. Но почему он сделал это? Может быть, некто, посетивший его ночью, приставил к его виску дуло пистолета и сделал предложение, от которого нельзя отказаться?
   Воображение тут же увело Дикарева еще дальше, не польстившись нарисованной картинкой. Он реалистично увидел испуганного немца с пистолетом … во рту. Но ствол округленной, без прямых углов, прямоугольной формы («Как такое возможно в геометрическом мозгу психопата: прямоугольник без прямых углов, да еще округленный?») явно не походил к такой живописной реальности. Сергей заменил пистолетный ствол револьверным, но, не удовлетворившись этим, также стер его и применил безотказный прием, воткнув в глотку шокированного происходящим подопытного «кролика» куда более угрожающего вида длинный патрубок старинного маузера. Немец, все-таки.
   Геральд чуть не подавился, вытаращил глаза и что-то промычал недовольно – разобрать было сложно из-за надежного кляпа.
- Потерпи немножко, сейчас все закончится, - успокоил его насильник (или сам Дикарев?).   
   Разобрать было также сложно по причине обостренности до предела ситуации с инсценировкой под суицид и участии в этом представлении незримого наблюдателя в лице Дикарева.
- Я вернусь. I’ll be back, - сказал (провернул сдавленным языком) Геральд.
- Это вряд ли, - прервал пытку палач нажатием спускового крючка.
   Потом он услышал звук выстрела. Может быть, курок был очень чувствительный, или нервы сдали. Мозги вылетели из затылка и запачкали стену как раз за красочным лакированным монтажом из двух мечей – большого и маленького, оставив на инкрустации ножен следы бледно-серой мозговой субстанции.
   Такова была безумная галлюцинация Дикарева, предварительным просмотром которой завершилась мирная жизнь. Казалось, теперь наступит долгожданный штиль, отдых от ветров и ненастья. Но корабль жизни, его мираж, развернулся с подветренной стороны навстречу всем порывам, и внутренний голос Дикарева, его спутник, посоветовал приготовиться к ожидавшим впереди испытаниям.
 

































ЧАСТЬ 3. Бойня


 «Если то, …, - истинная правда, … что все мы будем
жить вечно, какими бы мертвыми мы иногда ни казались, меня это не очень-то радует. И все же, если мне суждено провести вечность, переходя от одного момента к другому, я благодарен судьбе, что хороших минут было так много».
           Курт Воннегут. «Бойня номер пять или Крестовый
             поход детей».


 26. Прелюдия

1.

- Чтой-то ты давненько не писал ничего в тетрадку в синем переплете? - мичман Мистерин смотрел на Дикарева в упор ясным просветленным взглядом.
- И то, правда, что это я.
   Дикарев чиркнул шариковой авторучкой по бумаге, нет, провернул лист через барабан печатной машинки, чтобы начать выстукивать текст, нет, открыл крышку ноутбука и придавил пальцем кнопку пуска, озарившую экран ярким, многопиксельным излучением.
- Что это я? - в очередной раз повторил он. - Совсем, совсем не так. Какой же я, оказывается, дряхлый пень, раритет. Ведь я помню, как когда-то (в древности) писал еще чернилами, макая расщепленное металлическое перо в граненую чернильницу на выемке в горизонтальной поверхности парты. Существовала еще наклонная - низкорослый аналой, на который удобнее, по убеждению тех, отмерших, дизайнеров, наносить письменные знаки в ученическую тетрадь. Откидная крышка, упирающаяся в живот, жирно-черная, лоснящаяся от вылитой на нее уймы эмали. И вообще, парта – это настоящий деревянный макет танка, куда втискиваешься всей детской худобой, изгибая и сокращая свое страдающее от насилия туловище. Сиденье и столешница – единое целое, монолит из куска дерева, покрашенного в ядовитый зеленый цвет.
- Вот и пиши, - настаивал Мистерин. - Все для вас создано: парты, тетради, школы, институты, армия и флот, все условия. Только твори, фантазируй. Настучи и сохрани. Скопируй, если понадобится. Делай все, как надо. Детишки почитают, и похвалят: папка молодец, хорошо сделал – после себя след оставил на земле. Прочтут и поймут, как все было, а как могло и не быть.
- Как у Шекспира?
- Как у Создателя. Как сумел, так и сотворил.
- И в самом деле, почему бы не творить мне? Почему не писать? - Сергей придвинул ближе открытый сияющий ноутбук, ласково погладил прохладный пластик под клавиатурой (не бук, а приятно), черное зеркальце сенсора-мышки. - Потому что бог лишил дара, с которым мастер родился в кесаревой рубашке? Потому что очередь в кассу велика, и классики давно поделили лавры, не оставив поколениям ни ручейка вдохновения, замусолив слова верткими сочетаниями, изрисовав природу на виртуальных мольбертах впитавшимися в эфемерную ткань ссохшимися мазками, кляксами, а то и попросту разлитой краской на полотне, как на картинах Ротко? Какое наследство: новообразования, растущие опухоли постмодернизма, авангардизма, кавалеризма?
- А ты найди свое. Искомое и обретенное всегда ценнее. И дело даже не в цене на твой товар. Пусть его никто не купит. Тебе станет легче, проще жить. Уйдет боль и отчаяние. Рефлексия покроется коркой, загрубеет. Бесконечный диалог с внутренним голосом, меняющим обличье (вот и меня ты сейчас видишь в обманчивом ракурсе, шизофреник ты чертов!), прекратится или преобразится в реальный диалог с друзьями, подругами, соратниками и компаньонами. Ты вернешься к людям, в мир, отвернувшись от затворничества, от божка, поработившего твое сознание.
- Ты, как проповедник излагаешь, - удивился Дикарев. - Часом не облачен саном?
- Нет, я тот, кто послан тебе, как спасение. Ты не поверил мне тогда в секретной части нашего мифического корабля, а зря. Я еще тогда мог тебя спасти, уберечь от последствий буйства твоей бесконтрольной психики, но ты не послушался, - Мистерин с сочувствием вздохнул, и наложил на себя воздушный крест. - Ну что, настрадался, горемычный?
- Ага, отправив на исправление в дисбат на два года? - съязвил Сергей. Он передразнил мичмана, крутя ручкой перед его воображаемым носом: - На два года, сынок. На два года. Помнишь?
   Мистерин вытер почти реальный пот со лба.
- Это была игра, надуманная рекогносцировка, - сказал он, закатив глаза.
- Хороша игра! Нечего сказать. Не игра, а четвертование в живую. То-то мне все плаха мерещилась вместо нашего юта. Вот, вывел бы меня туда и пообрубал прилюдно все конечности, чего уж прятаться было?
- А чего рубить преждевременно? Ты и сам на себя руки наложишь, искромсаешь всего. Не так ли? Что молчишь? Отвечай: останется чего, или инвалидную коляску подать к подъезду?
- Нет, я так не могу с тобой больше, - не сдержался Дикарев. - Ты мне отец родной, что ли? Чего с советами лезешь в душу?
- Ага, - теперь передразнил Сергея мичман. - Вот где собака зарыта, вот где болит. Теперь понятно.
- Сундук. Достал ты меня своей мистикой и своими штучками. Пора тебе домой, или где ты там обитаешь: в иной мир, что ли? Я сам с усам.
   И во второй раз нажал кнопку, перезагрузив компьютер.
- Здорово придумали, - сказал он, облизав верхний ряд зубов под губой сухим языком, устраняя горечь, оставшуюся от выпитого утром кофе. - Перезапустил агрегат, и проблема устранена. Исчезла сама собой, как не бывало. А раньше мучаешься, мучаешься (муча, мучачос), а воз и ныне там.
   И все-таки мичман навел его на правильную и рациональную мысль: не стоит зацикливаться на недостатках, на некомпетентности, на ковырянии внутри себя, сверяя, оценивая собственные возможности и вероятность успеха с иллюзорными, мифическими критериями небожителей.
- Их уже нет на свете. Они на небесах. Оттуда прекрасно все видно – идеальный наблюдательный пункт, но их роль тут практически равна нулю, даже... - Дикарев вспомнил любимую математику, - пустому множеству, зачеркнутому нулю, нулю, не имеющему даже право на существование. Здесь, в мире материи, просчитанной математическими моделями, правят законы, выдуманные людьми, а не богами (Ньютонами, Эйнштейнами, Павловыми, Фрейдами, Карлами Марксами), и пусть эти законы противоречивы, спорны, в вечной трансформации, они куда гармоничнее вписываются в повседневную обыденность. Следуя им, становишься еще одним незаметным, невзрачным, тихим, послушным клоном, с которым любому обывателю так приятно общаться. Уж, во всяком случае, никому не вздумается навешивать на тебя ярлык психопата, - с облегчением, ниспосланным свыше или еще неизвестно откуда, но своевременным, как таблетка нурофена-форте, заключил Сергей. - Итак, - сказал он, - начнем, пожалуй, с верой в науку и с божьей помощью, сулящей позитивный финал и воскрешающей надежду.

2.

- Сколько их там осталось? - спросил Мошкин вынырнувшего на поверхность подводника.
- Не знаю точно, - задыхаясь и выблевывая морскую воду, простонал совсем юный парнишка, наверное, ровесник. 
   Хотел написать: выплевывая, но получилось совсем пролетарским языком. Как учили, одним словом, в совдепии. А что вы хотите, еще памятны были опорожнения желудка после застольных салатов. Салют «Агдамом» или «Тремя семерками», но коронка, конечно, «Арбатское»? Плодово-ягодное. По нашему, по-студенчески, плодово-выгодное. Бутылка из горла на двоих в подъезде, и марципан на закуску, можно без раскрошившегося в пальцах наряда из замороженной кремовой тюбетейки.
   Подводник сорвал с лица запотевшую идашку (ИДА – изолирующий или индивидуальный дыхательный аппарат), точно лоскут слезающей от загара кожи, и прерывисто задышал, как дышит сталевар, выполнивший тяжелую горячую работу, утерявший остаток сил у расплавленного горна (или ковша). Голая рука, поцарапанная на локте, свешивалась внутрь шлюпки, а сам он качался на волнах, не в состоянии перегнуться через борт и упасть на твердое спасительное дно.
- Не знаю, - повторил он. - Было трое, когда зашли в торпедный... когда пришла наша очередь катапультироваться. Значит, последние должны всплыть – по трое выходили.
   Он оглянулся на море, выискивая выживших.
- Там командир, старпом и штурман, - сказал он, все еще тяжело дыша. - Почему никого нет на воде? Всех подняли?
- Всех, не волнуйся, - успокоил старший лейтенант Сук. - Всех, кто всплыл. Влезай. Помогите ему.
   Этого можно было не говорить. Подводника уже затаскивали, разрывая пропитанную водой тельняшку. А вместе с ней трещавшие по шву штаны от робы, изливавшие обратно через все возможные дыры в одежде потоки морской пены, взлохмаченные как в миксере бултыханием и безмолвной борьбой.
- Вот, - вскинул руку и указал направление на юг старлей, - вот, видишь, спасатель. Там все твои, живые и невредимые. Так что двинулись и мы туда. Тебя еще уютная барокамера ждет. Гостиница класса люкс. Этак на сутки.
- На самом деле, там не все, - отпуская ногу матроса с прилипшей к ней брючиной и хватаясь за весло, уточнил Мошкин. - Были еще спасательные суда, но они все ушли в порт. Вот на них-то остальные: весь экипаж. - Он замешкался, сказать или нет, но сказал: - Двое только захлебнулись.
- Трое, - поправил Кузьмичев. - Один мертвым всплыл без аппарата почему-то. Его ребята со «Стремительного» подобрали.
- Отставить разговоры, - вмешался Сук, мрачнея и смущаясь от того, что скрыл факт гибели членов экипажа подлодки. - Навались на весла.
   С кормы загорелый матрос со скошенной переносицей, вероятно перелом, укоризненным качанием головы дал понять, что москвичи, как всегда ляпнули лишнего. Его осуждающий взгляд не обещал ничего хорошего друзьям на базе.
- Идиоты, разве такое говорят вернувшемуся с того света. Почти утопленнику. Бедолага чудом спасся, надеется на счастливый исход для остальных, а тут вы со своей ненужной правдой, - примерно такие слова читались в его гневном взгляде. И еще: - Вам повезло, что Кудрина нет в шлюпке: быть вам битыми. Я был бы за темную. - Он почесал стриженую макушку через грязный берет. - Подзатыльник-то Мошка точно у меня схлопочет, когда все закончится.
   Шлюпка с бортовой надписью «Камчадал» развернулась носом в сторону военного спасателя, отличающегося покраской от остальных кораблей, рассеянных по бухте, и поспешила насколько позволяли препятствующие перекаты волн, движимая мускульной силой матросов, к желтому, изрытому ржавчиной, боку со спущенным до уровня воды трапом. До спасателя было меньше кабельтова.

3.
   
   Хохол, Кувыркин, Худойбердыев Мамкул, всего с десяток дембелей, сходили по трапу на заводской пирс. Под бравурную мелодию «Славянки». Под моросящий дождичек. Под взгляды сотен глаз, пристально провожающих черные фигуры в бушлатах.
   На бескозырках развевались ленточки в ржавых полосках, треща под ветром и стреляя поочередно, не беспорядочно, как ружейная пальба, а ритмично и хлестко, как щелчки пастушьих плетей. Два острых угла на кончиках дублировали рельеф вымпелов, поднятых на сигнальном фале мачты.   
   Они уходили в никуда. В неизвестность. Становилось страшно от мысли, что им предстоит впереди? 
   Гражданка – слово, повторяемое много раз по вечерам в кубрике. Оно трепетно и нежно передавалось, как похрустывающий, обернутый в блестящую фольгу, бьющийся, может быть, стеклянный предмет. Над проходами между рундуков и шконок, подвешенных на цепях, как над пропастью, где оно разбилось бы непременно при неосторожном движении или случайном падении. Еще говорят: передают из уста в уста. О сложенной легенде, о песне песней, о поэме (Гомер, Одиссей, Эллада, всякая там греческая мифология). А я бы сказал, пускают по кругу сосуд, наполненный до краев. Чашу вина или нектара, которая – содержимое имею в виду – пьянит и сводит с ума. А внешне все пристойно: ни грамма алкоголя, а все будто одурманенные.
   На борту остались Кудрин, гитарист, кок (подручный Мамкула) и два тихушника (постирушкин и вестовой, офицерские прихвостни, как называли их за глаза) – вот и всё, что разлеглось на бывших дембельских опочивальнях в кубрике служб и команд, выпячивая свои голые ступни с мозолистыми пятками в промежутки цепей.  Две мясистые большие во главе семейства крохотных пародийных сарделек - пальцы ног - отпечатались в памяти четче, чем размытые временем лица.      Я мотнул по привычке головой, уже не лысой, а с жесткой щетинкой. Привычка с гражданки. Возвращать на обычное место прядь спадающих непослушных волос, прикрывающих один глаз наискосок, будто пиратской повязкой. Эту голову перед помывкой в бане стригли попеременно Фисюн или Кузьмичев. Обходя стул в писарской, на котором я сидел, они поочередно жонглировали не точеными ножницами и пластмассовой расческой в форме губной гармошки.
- Жаль, дембеля ушли, - сокрушался Мошкин, развалившийся на расшатанном стуле, видавшим виды и зады многих поколений призывников, как на диване, и следивший из угла писарской за манипуляциями парикмахера. - При них был порядок и справедливость. Теперь жди неприятностей от этих, - он кивал в сторону стенки, заретушированной желтой эмалированной краской, будто за ней ему слышался скрип кроватей новоиспеченных годков. - Пашки не хватает, он бы сумел за нас постоять.
   Коваля заменил, в какой мере был способен, и насколько такое сравнение приемлемо в мирное, не военное, время, другой отчаянный парень. Так всегда в жизни: ни за что не увидишь конца, даже если чья-то линия жизни прервалась. Из БЧ-5 (боевая часть мотористов) в боцкоманду перевели чумазого карася Старлеева Костяна. По словам командиров его там замучили местные годки.
- «Пытали его что ли?» - недоумевал я.
   От такой аргументации целесообразности перевода меня мутило, как от «Арбатского», выпитого без марципана и натощак. Командный состав плавбазы возносился в моих глазах до идеала партизанского движения, которому приписывалось освобождение узников концлагерей, памятных еще с детских уроков мужества (тихого ужаса), Бухенвальде и Освенцима. Я с подозрением осматривал издали его измазанную физиономию, испачканные руки, нестиранную робу и тельняшку, смахивающую на порядочно поношенную портянку, выискивая потаенные следы надругательств.
- Он родом из Волгограда, - заметил напоследок его прежний мичман (его Мэн Меч, его секретный спаситель). - Они, Сталинградские, все на голову свихнутые. Видать, во всех поколениях воевать будут.
- Ничего, нам недолго терпеть осталось, - ободрял Старлеев, переманенный Вознесенским, а может быть, Ивашовым (пустующие вакансии за место сошедшего на берег хохла и погибшего Коваля заполнились с легкой, несправедливой поспешностью), - скоро и эти сойдут, а там глядишь, сами годками станем.
   Если задуматься и поглядеть назад, а не вперед, время действительно летело стремительно, как круизный морской лайнер, со скоростью тридцать пять узлов. Только вчера мы пришли на корабль, а уже сегодня провожаем домой дембелей. Не за горами новый призыв и приход свеженьких карасей из следующего набора. Чему удивляться, если с такой пренебрежительной забывчивостью меняется состав подведомственной команды, добавляются новые члены, не знавшие хохла, Пашку Коваля. Не ведающие, как горько последний ушел из команды, из жизни.
   Он ведь, этот зачерствелый помощник командира, Ивашов Сергей Олегович, в погонах и кожаных ремнях под завязку. Затянутый, как морпех перед марш-броском. Так, что не вздохнуть. Он же не человек, а истукан, камень. Разве он мог переживать, страдать по какой-либо, все равно какой, причине? Что ему потеря человека? Не близкого же родственника. Если вообще у него были родственники, у этого скучного, нелюдимого затворника в каюте. Для него это привычная рутина. Повторяющиеся с запрограммированной периодичностью, набившие оскомину события жизни, службы. Лямка, натирающая плечо. Временная боль, неудобство. Но вот поправлен ремень, все в порядке: готов к службе. Служу Советскому Союзу. ССС+Р. Рры. Брр.
   Он читал по понедельникам занудные, но отшлифованные высоким слогом и энциклопедическими познаниями, лекции о ситуации в стране и мире, называемые в социалистическом обществе «политинформациями». Политической такая информация называлась, даже если дублировались газетные статьи о культурной жизни, о спорте, о сводках погоды.
   Эта часть дня, посвященная воспитанию духа и патриотизма советского человека, особенно мне полюбилась не потому, что я растил в себе этот дух, а из-за передышки, какая выпадала мне по божьей воле, или вернее по воле незримого спасителя, обернутого в подарочную социалистическую упаковку: советского народа, что ли, в лице компартии? В это время я отдыхал от кельи писаря, от тюремного ограничения и одиночества. Отдыхал от немецкой пишущей машинки «Ундервуд», доставшейся мне по наследству от германского оккупанта, которого не добил мой отец и который теперь мстил мне опосредованно за издевательства над пленными.
   И пока Ивашов читал свои бумажки, я не переставал думать, почему Кудрин остался у контроллера в тот день. Возможно, он каким-то образом виновен в гибели Коваля? Он недолюбливал его, у них даже случился конфликт накануне.
   Во мне пропадал талант детектива, может быть, всех вместе взятых героев детективного жанра: Шерлока Холмса с дедуктивной логикой, проницательного Пуаро, комиссара Мегрэ, который в трубку вместе с табаком подсыпал наркотическое снадобье, чтобы лучше думалось.
   Кудрин мог попросту затормозить шпиль, придав излишнее напряжение канату!
- Дикарев, повторите, что я сказал, - как в школе, попросил Ивашов. - Где вы витаете? В облаках? Оторвитесь от вашей писарской мечтательности, спуститесь к нам с небес. В наш приземленный коллектив.
   Слова прозвучали в притихшем кубрике громогласно и не так мягко, как я уже где-то слышал прежде.
   Припоминая слово в слово обращение к Дугласу отца, только и запомнившееся из всего длинного повествования в затертой библиотечной книжке, я поразился удивительной схожести Ивашовской и Брэдберевской мысли, их идентичности. Старший воспитатель спускает на землю воспарившего отрока, рассчитывая тем самым на одолжение ему. На самом деле, он же не птица, зачем ему крылья?
- «Проснись и пой!», - чуть не выкрикнул я, потеряв чувство ориентации в казематном пространстве.
   В девять лет отроду паренек знал толк в таком чудаковатом ремесле, как производство вина из одуванчиков (мое «Арбатское» в шестнадцать лет, с ним ни в какое сравнение ни шло). Он хвастал обретенным чувством, что живой, с такой искренностью и простодушием, на какое ни способен был взрослый человек. Паренек не мог объяснить, откуда взялось это открытие, это осознание итак известного всем факта: конечно, он живой, и был живым раньше до этого воскрешения. И эта ерундовое несоответствие реальности: был живым, но не знал, что жив, а теперь, видите ли, прозрел, настолько было мне знакомо, что я заходился в продолжительной сладостной истоме, как не справившийся с конспирацией эпилептик.
   Я испытал подобное не в девять лет, а в год или два, точно не помню, когда проснувшись, а может не просыпаясь, бодрствуя и наслаждаясь мягкостью облегающих одеял, подоткнутых в щели детской кровати, дабы не сыграл на пол, я увидал разлитую по комнате солнечную краску, мозаику лучей, порхающих вокруг, как бабочки, и понял, что я – это я, мальчик в подгузниках, с резиновым утенком в руке. Что свет идет из окна, что за деревянным ограждением тоже есть что-то, которое привлекает и которое нужно еще исследовать. Что голоса за дверью, полуприкрытой, добрые и дружелюбные, кому они принадлежат еще не известно, но среди них там есть кто-то, кого я люблю больше всего, кто придет и обнимет меня, поднимет на руки и поцелует горячими ласковыми губами.
- Он сочиняет. Кого куда засадить, - ухмыльнулся кок-хлебопек, Кудринская подружка, маркитант, исправно снабжающий годков свежеиспеченной снедью. - На вахту или в кутузку, - добавил он; пояснение, надо признать, к месту, ибо смысл сразу упрощался, теряя скрытую угрожающую подоплеку.
- Это правда?
- Частично, - сознался я, припоминая единичный случай своего заключения (да, я оказался крепким орешком, кроме секретной части скоротав одну из ночей на деревянном настиле в темном чулане корабельной гауптвахты). - Если на чистоту, в нашей стране каждый хоть раз в жизни посидел в карцере.
- Что значит частично?
- Сочиняю, но не вахту, а любовный роман в четырех частях с эпилогом. О скитаниях бывшего моряка, о неразделенной любви, о разрыве. С морем крови и кишок, с мозговой жидкостью и прочими атрибутами современной прозы. О вахтенной службе сочинять скучно и надоело, честно признаюсь. Не актуально в осовремененной действительности.
- Ничего не понимаю, - возмутился Ивашов. - Какой-то бред. Мы тут об апрельских тезисах, о гегемонии пролетариата, а он о кишках и мозговой жидкости. Не попутал часом эпоху?
- Он в политике не силен, - заступился кок. - Но в футболе разбирается, к окулисту не ходи.
- Фразеологизм.
- Мы с ним к следующему собранию подготовили обзор чемпионата мира по футболу в Германии. Если б вы знали, как он лихо расфасовал жеребьевку. Как заправский игрок в спортлото. Шары настолько точно угадал, что я не сомневаюсь, никакой предсказатель ему в подметки не годится.
- Теперь исконно русский фольклор.
- Мы даже доску подготовили.
- Доску? Что это еще за диковина?
- Обыкновенная ученическая доска, но не обыкновенная, при пристальном изучении.
- Не дури.
- Это я так, к слову. Какой русский не любит быстрой... остроты. Одним словом, эта доска – наподобие амфитеатра военных действий. Поле боя. Футбольное поле уменьшенных размеров. На нем мы флажками и мелками обозначим разметку, игроков, стрелками укажем направления перемещения, пасов и ударов по воротам. Все будет реально, объективность гарантирую. Все, как было в натуре, без надувательства. Я же сам следил за всеми играми по телевизору, когда стояли в заводе.
- И что будет интересно?
- Будет вкусно, как горячий лаваш. Это же футбол, - сказал кок с таким апломбом, что все, Ивашов в том числе, заткнулись.
 - Футбол, так футбол, лишь бы... – сказал он, но не докончил.
   В писарской появился новый завсегдатай – хлебопек (отныне таинственный военачальник), который засиживался допоздна за столом, разрисовывая на планшете схемы, нарезая ножницами замысловатые своими геометрическими очертаниями аппликации, символизирующие фигурки игроков, судей, специфический антураж. Он не позволял моим друзьям даже сунуть свой немытый нос в сотворенную им ауру возбуждения, перекочевавшую с бескрайних трибун ножных ристалищ в допотопный, в четыре квадратных метра, сжатый до неузнаваемости, кургузый имитатор любимой игры. Мир скукожился до размеров настольной баталии копеечной стоимости. Ему мерещилось, что очищенным дыханием, носами, не зараженными бациллами фанатизма болельщиков, они, эти дегенераты, испортят, испоганят воздух предматчевого настроя. Как преждевременный ливень разрушает несобранный урожай.
   Дотошный, он требовал воссоздания исключительных подробностей матчевых коллизий минувшего мундиаля. Глаза его горели, кажется, он не спал вовсе, забыв о хлебе насущном, о своих полуночных обязанностях, об убежавшей опаре, о воинской службе и командирах.
- «Он такой же, как я в секретной части», - думалось мне редкими минутами передышки от навязчивого, натруженного сопения в неприятной близости от моей его пропахшей дрожжевым тестом головы. - «Одурманенный филантроп, которому наскучил миф о вечном хлебе, и теперь он заражен иной идеей фикс: осчастливить каждого своим нереализованным возбуждением».
   Я поразмышлял немного и пришел к выводу, что ему не хватает совместных трапез с коллективом. Так сказать, общей пищи. Когда организмы получают те же ингредиенты, тот же продукт, то и работают одинаково, в унисон. А его оплывшая физиономия говорила о неидентичных поглощенных деликатесах, об избытке калорий. Да, и знаменитый десертный компот, подаваемый в безразмерных оловянных кастрюлях на обед, на ужин, и, едва ли не на завтрак, разливаемый по граненым стаканам исполинским половником (полковником среди рядовой посудной, судовой челяди), ему пригодился бы: бром сделал бы свое дело.
   Слава богу, презентацию его самозабвенного шоу мы провели без накладок, без сучка и задоринки. Хотя все прошло и с задором, и с разудалой лихостью молодости, не знающей устали и пресыщения однотонным занятием. Он сиял, а щеки его блестели, как начищенный алюминиевый котел перед санитарной инспекцией. Он поклялся мне в дружбе, верности и преданности, словно стал моей дворняжкой. Мне этого было не нужно, я с брезгливостью принял у него присягу только потому, чтобы навсегда избавиться от его надоедливого присутствия в писарской, чтобы никогда не видеть его рядом с собой (финальный свисток уже давно просвистел). Даже его владения - камбуз и пекарню - обходил колесом, опасаясь пересечься с ним взглядом (так и стояло перед моей памятью его расплывающаяся в олигофреническом экстазе узнавания мина замедленного действия). Такого попутчика в жизни я не желал. Одиночество, при всей своей угрожающей квазинеприглядности, квазиморде, пугающей внешности Квазимодо, мне казалось милее.
- За что ты так не любишь этих годков? - спросил однажды Кузьмичев.
- А за что мне их любить, этих недочеловеков, перешагнувших через смерть? - с горячностью объяснял я. - Если не убивших собственноручно, то содействующих уничтожению трусливо из-за угла. Подсматривающих и поддакивающих, в любую минуту готовых ускользнуть из поля зрения возмездия: а что? я не причем, не участвовал, не состоял, не голосовал. Они хуже мерзких тварей, ползучих гадов. Такие же низко ползающие, рабски послушные, но жестокие в наказаниях обреченных рабов. Я с детства не терпел рабства. Особенно проявление господского надменства.
- Как Робеспьер? - завороженно прошептал Жека.
- А ты откуда знаешь о нем? - обалдел я от такого поворота разговора. Чего-чего, а глубоких познаний в истории и французской революции, в частности,  я от него не ожидал.
- Так, - застеснялся он, разводя руками. - Слышал где-то. Наверное, отец или бабушка рассказывали на ночь вместо сказки.
- Наверное, только в Советском Союзе, в стране зазеркальных чудес, предки на ночь пересказывают своим чадам выдержки из учебников, причем путают томики для первого класса с пособиями для выпускников средней школы. Однако забывают научить детей элементарным навыкам гигиены и чистоплотности. Сморкаться в платок, например.

4.

   И тут мне припомнился мой первый выход в море. Предстояло выполнение задач К1 и К2 (Ка один и через запятую Ка два: ка, ка, или ка-ка, как шутили моряки). Один – это ходовые испытания, два – стрельбы из бортовых орудий на поражение, по плавающим мишеням (бочкам) и воздушным целям (планирующим парашютам), имитирующим вероятного противника. Так было заведено, перед отправкой на длительную боевую службу в дальний поход в значительное удаление от родных берегов.
   Плавбаза, отремонтированная на заводе, как гигантская черепашья мыльница, проползла по широчайшей Авачинской губе (наполненной ванне), достаточно просторной, чтобы не только не задеть свежевыкрашенным боком других водоплавающих, мельче и подвижнее, но даже не вспугнуть их скольжение по воде (я верил, чуть что, им запросто по силам вспорхнуть в небо, как ожившим резиновым гусям и лебедям, плавающим в ванне). Корабль покидал причал, значит, настал момент «Славянки».
   Ввысь и вширь до бесконечности распласталась какая-то однородная серо-синюшная пелена, застилавшая все, на что не кинешь взгляд: портовые строения, сопки, гладь бухты – внутреннего рейда, даль расширяющегося прохода в океан мимо открыточных угрюмых исполинов – братьев, скальными очертаниями не похожих друг на друга, словно сводных. Над головой блекло нависла сплошная каша-размазня, кажется, солнце тоже отсутствовало.
   После братьев закачало, плавно так, убаюкивающие смещения, как будто раскачивали подо мной колыбель. Я осторожно прошелся по черному железному палубному покрытию, пробуя его на прочность, стараясь материализовать свои ощущения от качки. И рассмеялся.
- Смешно, - произнес я. - И правду говорили, что моряк ходит врастопырку, как увалень, расставляя пошире ноги.
   Я спустился по трапу в кубрик, изменив ставшей привычкой езде на перилах (леерах, по-моряцки), подталкиваемый тычками в бока, сбивающими из равновесия. На скамье перед зеркалом, прибитым к стене, сидели мои сослуживцы. На длинном деревянном столе колдовали новые годки. Несколько толстостенных плафонов, выкрученных из решеток и извлеченных наружу, лежали в беспорядке, каким сопровождаются поспешные действия. Стало не по себе, как всегда случалось со мной, когда в самый неподходящий момент я спускался в спальню после полуночи.
- Вот и писарь явился, - воскликнул Кудрин, обрадованный предстоящим весельем, как будто бы даже под шафе.
   Я знал, что мне предстояло пройти посвящение. Слышал от матросов, да и читал раньше в книгах об этом старом курьезном обряде. Не то, чтобы я был против, мне это ничего не стоило, пил я и намного омерзительнее напитки на гражданке. Просто не понимал, прости меня господи, я этого бестолкового следования традициям.
- «Раз надо, значит, надо», - подумал я, и еще одно: - «Неужели уже приняли по сто (или двести) грамм? Судя по Кудрину, его в серьез забрало это пойло».
- Наливай, - сказал пекарь. - Только писарю по полной. Такой, брат, уговор. Пьешь одним залпом, не проливая ни одной капли. Не допил, или пролил – штраф. Еще плафон морской воды. И так, пока не исправишься. Поэтому, предупреждаю сразу, лучше уложиться в единственную попытку. Ну, попытка – не пытка. В случае чего, гальюн рядом, успеешь добежать.
   Забортная вода оказалась мягкой, чуть солоноватой. Минеральные «Ессентуки», или «Боржоми» с «Нарзаном». Все сразу, коктейль из соли и соды. Такой я пил, чтобы вырвало после алкогольного отравления, чтобы основательно промыть желудок от бухла, перебранного с однокурсниками.
- Пей, пей, окаянный, - причитала мать. - В следующий раз задумаешься, прежде чем в рот заливать эту гадость.
   Наивная, разве эта противная процедура могла исправить обреченного?
- Как пошло? - спросил Старлеев, проглотив свою порцию.
- «Ему-то  эта мутная взвесь вроде микстуры», - подумалось мне.
   Целый день мы бороздили просторы океана без видимой цели, сбавляли скорость, срывались в безудержную погоню за призраком, опережавшим нас, судя по секундомеру, циркулировали (бесполезный маневр, заключающийся в фигурном катании по кругу), оставляя буруны взлохмаченных и вспученных бешеным винтом волн за кормой. И я с удовлетворением отметил, что безлюдность на верхней палубе, обыкновенно наводненной тусующейся матросней, моющей и скоблящей все, что попадется под руку, лишь бы убить время до еды, мне настолько подходит, что буквально таял от тишины, когда шел с пачкой бумаг к старпому на подпись. Ходовое расписание вахт устранило толпу из видимости, как будто все залегли в глубокий окоп, из которого чтобы вылезти, нужно воспользоваться вязаной лестницей или... лифтом.
- Все разбежались по дырам, как крысята. Ну, и сидите там, не высовывайтесь, - сказал я, восхищаясь отсутствием посторонних ушей.
   На завод мы уже не вернулись: ночь провели в ближайшей бухточке, сразу завернув при входе в Авачинский залив. Это место называлось Завойко, и располагались там суда вспомогательного назначения, обеспечивающие работоспособность боевых кораблей ТОФ. Это была их база. Но к утру неожиданно рядом с нами пристал к пирсу сторожевик «Стремительный», разбудив гудками и громкоговорящей связью, а также беспорядочной суетой швартовщиков. Как бы предлагая потесниться кораблю обеспечения, второстепенному, так сказать, младшему члену братской флотилии.
   Я вышел на воздух, чтобы свысока (малыш, вооруженный до зубов едва доставал нам до пупка) понаблюдать за зарвавшимся нахалом, облюбовавшим место под солнцем на «мусорной свалке бесполезного металлолома». И тут началась утренняя перекличка между соседями. Звуки горна из динамиков перекликались, как проснувшиеся петухи. На всю оголенную пустошь до холма, посыпанную плотно утрамбованной пылью и посеревшим от жары песком, разносились мужские голоса, почти каждый здорово смахивал на интонацию диктора Центрального телевидения Кириллова.
- Команде подъем, - повторяли они друг за другом, не доверяя конкуренту. - Построиться на пирсе для утренней зарядки.
   Несметное количество матросов с голыми торсами выбежало на берег, будто стадо слонов, чуть не разрушив фанерные мостки, и устремилось на вершину холма в облаке, поднятом их тяжелой поступью. Репродукторы щелкнули на всех кораблях, как по команде с одного пульта управления, и по гавани разлетелось бодрящее знакомое хриплое высокое соло:
- Вдох глубокий, руки шире,
 Не спешите - три-четыре! -
 Бодрость духа, грация и пластика!
 Общеукрепляющая,
 Утром отрезвляющая,
 Если жив пока еще, гимнастика!

5.

   К пальбе приготовился правый борт, мой борт. Я – приписной наводчик. Нас двое: один по вертикали, другой по горизонтали. Оба приписных, так составлено расписание по учебной тревоге, я тут не причем. Сверху в затворную раму вставляет кассету с двумя снарядами комендор, моего призыва. Он давно не обижается, не подает вида, что недоволен. А что тут скажешь, что сделаешь, чтобы поменять ситуацию с этим проклятым, сраным расписанием? Несправедливо? Конечно.
   Но этим не исчерпывается скрываемое противостояние. Со мной рядом сидит и крутит колесико, двигая плавно рейку наводки коллиматора, медбрат Агейкин Сергуня, еще один земляк, точнее отщепенец, которого так же, как меня сосватали перед посадкой на корабль, в медчасть – он успел получить на гражданке медицинское образование. И то обстоятельство, что он и я – полезные в переменчивом мире флотских будней члены экипажа, имеющие вес в силу занимаемых должностей, удерживало истинных хозяев пушки от высказывания претензий в открытой форме. 
   Сергуня получал мичманскую зарплату, катался на кораблике в роли пассажира и обитал, как сыр в масле, в своем комфортабельном отделении из прошлой, допризывной, жизни. В начале помогал, ассистировал при операциях, производимых капитаном медслужбы Склянкиным, затем, больше по причине тривиальности, простоты и частоты обращений: молодые гнили, как прокаженные, и почти каждый приходил за помощью с чирьем, сам стал резать и кромсать завшивевшие тела, наладив поточную, конвейерную линию. Вот и Жеку Кузьмичева посек он не тупившемся от количества вивисекций скальпелем.
   Надо признать честно: он был душкой, душой компании. Знал множество анекдотов на разные темы, особо удачны были на медицинскую, конечно. Мог часами веселить, не прерываясь, как будто анекдоты отовсюду из него лезли, как тараканы из щелей.
   Кассеты выскакивают из подъемника, циркулирующего между орудием на вращающемся постаменте за бронированным забором и артиллерийским погребом, скрытым глубоко внизу у самого киля. Только успевай вынимать.
   Комендор складывает снаряды в карманы на броне – полочки друг над другом, все скрупулёзно продумано инженерами, чтобы не тянуться далеко во время снарядометной стрельбы. Протянул руку, руки, и готово: пихай обойму в ствол. Не надо думать, надо пошевеливаться, и не тормозить. Когда гашетка нажата, снаряды вылетают из кассет, как из пулеметной ленты, успевай подталкивать следующую, не теряйся.
   Оглушенный громом выстрелов, ствольным откатом, падающими и стукающими о железо палубы, как россыпь орехов, гильзами, ослепленный снопами пламени, вылетающими, как из печной заслонки адского крематория, который проглатывает порцию за порцией и спрашивает, ненасытная тварь, открывая зёв, новую, комендор уже ни о чем больше не думает, как успеть засунуть смертоносную куклу. Он крутится, как юла на одном месте, на узком пятачке, приседает, если закончились кассеты в верхних карманах, за нижними и поглядывает, нет, не за дублером его действий на другой стороне расчета, на другом стволе – все-таки пушка спаренная, и огонь ведется из двух стволов одновременно, - нет, не за ним, а за командиром на стульчике, ожидая его команды, его условного знака.
   Между ними существует связь, одним им известная договоренность, и синхронность их мышления, их реакции друг на друга – гарантия бесперебойной и безопасной работы всего артиллерийского расчета.
   Наводчики – иное дело. Они, как не из мира сего. Одним словом, приписные. Чего с них взять, с дилетантов? Но от их глазомера зависит точность стрельбы. И вероятность попаданий. Так необходимых попаданий в цель.
   Ради чего и устроены эти показательные выступления. Так какого хрена, хотелось выкрикнуть любому из них, посадили за прицел этих слюнтяев, сосунков?!
   «Можно подумать, я этого не знаю, не понимаю», хотелось ответить, но я смолчал: к чему срывать нервы, напряженные до предела волнением за успех предприятия. Азарт и ущемленная гордость переполняли меня, мышцы налились кровью и забились, как будто я крутил маховик динамо-машины.
- Я все сделаю, как надо, - сказал я, может быть слишком тихо в душераздирающем грохоте ненастоящей войны, чтобы он меня услышал.
   Надо было кричать, выть, как они. Но я так не умел. Они были правы: приписные – это совсем, совсем не то, что артиллерист. Заряжающий – не стрелок. Гусь – не птица.
   И тут он взвыл, этот борзой карась, командир отделения, выслуженец, которому осталось служить еще полтора года.
- Что случилось? - испугался за него я; шальная мысль, примитивная и глупая, какая может прийти в голову новобранцу из столицы, закралась моментально: может, ранило?
- Смотри, - прорычал он, указывая на воду, на подпрыгивающие на водяных горках бочки, смахивающие на скинутые за борт спасательные плотики, не раскрытые, в пластиковой скорлупке, или на растерянные рыбаками бидоны под засолку улова. - Смотри, ты, жертва акушера.
   Я вгляделся и увидал одну из них, распотрошенную выстрелом и утопающую криво, погружающуюся в воду, как затопленный баркас, который потерпел крушение в открытом море.
- Не может быть, - пролепетал я, ничего другого мне на ум не пришло.
- Дурак, - выругался, не сдерживаясь, старшина. - Это с носового потопили. Петька два парашюта сбил, теперь бочку укандохал. Что это значит? - Он посмотрел на меня, как будто намеревался убить. - Это значит, что завтра он в отпуске. Понимаешь?
   Он махнул рукой, по-видимому, отказываясь от крутых мер.
- Всё, вылезай, - произнес он без злобы, спокойным, уверенным командирским тоном. - Пришла моя пора зарабатывать отпускные.
- Десять дней плюс дорога, почти месяц дома, - бормотал он, пока садился на мое место (залезал, как в парту советского образца, только железную, не деревянную). - Да, и ты место уступи, - толкнул он Сергуню. - Валерка, к прицелу. Скажите, левому борту, чтобы заряжающего к нам перебросили. Огонь, по моей команде.
- Есть, командир, - обрадовался Валерка.
- «Моего призыва. Тоже, наверное, надеется на отпуск?», - подумал я, когда выбрался на волю из низко посаженного стула наводчика, потирая ушибленный второпях локоть. 
- Валера, не подведи. Наводи не спеша, как делали не раз на стоянке. Помнишь, заводскую крышу и чердак, похожий на курятник. Крути плавно, вот, молодец, подожди, нет, жми гашетку, все равно без меня не выстрелит. Я сориентируюсь секунду-другую... Пли... А-а-а... Есть цель, взлетела на воздух, одни ошметки.
   Я стоял поодаль у пушки на противоположном борту. Рядом перетаптывались с ноги на ногу комендоры другого расчета, которые не участвовали в стрельбе: бочки проплывали по правому борту.
- Какого черта, что за гонка за призами? - шептал я Сергуне. - Кому это нужно? Неужели все это задумано ради сиюминутной надежды на прохлаждение в домашнем очаге, в кругу семьи, под мамкиной юбкой? Какие-то детские  фантазии взрослых мужиков, рискующих своей и чужой жизнью. Для чего? Ради месяца валяния на диване? Ради мамкиных пирогов? Может быть, ради увлажняющейся плоти девчонки, которая не дает спокойно спать, каждую ночь подряд врываясь во сны, горячая и хохочущая над мокрыми муками бесплотного кавалера.
- Не понимаю, - ответил брат. Медбрат. Наверное, он как медик, лучше разбирался в физиологии человека. Однако и он не мог ответить положительно на мой вопрос.
- Что? Неправильная постановка? Перефразировать? Нет, зачем? - успокоился я. - Какой из него прорицатель. Какой отпуск, какие пирожки? Он ест в офицерской кают-кампании, встает не с петухами, а к обеду, разве что женское тело? Вот, что может его разбудить раньше времени.
   Но что это? Зачем стрелять еще раз, если цель поражена? Из желания расстрелять весь боезапас, утопить все, какие ни есть, плавающие мишени, заработать отпуск величиной с год или полтора, как раз до конца срочной службы, чтобы уже никогда не возвращаться на корабль.
   Я задавал себе эти вопросы среди лихорадки безостановочной пальбы, такой частой и бессмысленной, будто разразилась всамделишная война.
   Мои мысли прервались оглушительным взрывом перед дулом. Не моим. Не перед тем, который был когда-то моим, когда я сидел за коллиматором, целясь и крутя деревянную нашлепку-рукоятку миниатюрного штурвальчика.
   Пламя вырвалось из ствола со стороны приблудшего заряжающего, соблазнившегося халтуркой, прямо над головой лысого Валерки. Оно не было обычным, таким же, как все предыдущие вспышки, горизонтальные и напоминающие своей конфигурацией пламя из игрушечной зажигалки-пистолетика, которым щелкали без перерыва так, что пламя то гасло, то выбрасывалось сызнова.
    Оно взметнулось вверх, вертикально, как из чрева вулкана. Ствол на глазах раскалился и с визгом тормозящего о железо состава расслоился на сворачивающиеся в жгутики лепестки. До середины.
   Протерев зажмуренные веки, запорошенные пороховым туманом и гарью, широко раскрыв их, чтобы лучше разглядеть последствия катастрофы, я увидел ромашку из ствола. Валерка с окровавленной головой поспешно вылезал, протискивался, из сузившегося укрытия.
- «Не укрытие, - подумал я, - могила. Чуть-чуть и амба: закатало бы, как в консерву».    
   От орудия принесло ветром запах жженой краски и расплавленного, остывающего металла. Пошатываясь, Валерка проковылял на левый борт надстройки, возвышавшейся над главной палубой своими двумя спаренными орудиями, где его поспешили подхватить под руки братья по оружию. Он передвигался на полусогнутых ногах, в полу приседе, как перемещались по земле наши доисторические предки, очевидно опасаясь повторения взрыва, не в силах разогнуть колени с того момента, как выбрался на карачках из-под разрушения.
   Откуда не возьмись, появился старший лейтенант Сук, в черном ладном кителе, в отутюженных брюках, в фуражке, широченной, как глубокая столовая тарелка. Мне всегда было невдомек, как они, морские офицеры, умудрялись содержать в идеальном порядке и чистоте свою форменную одежду. Кажется, положи их на ночь в постель при полном параде, в обмундировании, а поутру любой из них встанет, как ни в чем не бывало, свежевыглаженный, пахнущий дезодорантом или одеколоном, с немятыми стрелками.
   Мичмана, те выглядели неряшливее, и пахло от них нехорошо. Без труда угадывалось, что подавалось из меню на столы их кают-кампании. Мясное рагу в чесночной подливке, или кислый рассольник.
   Но видок у него был еще тот: всклокоченный. Он вскочил с проворностью кенгуру на платформу перед затворной рамой, но не с поврежденной стороны, а с той, где все еще сидел (прятался?) старшина расчета. Наклонился к нему, туда, в преисподнюю, где несколько минут назад находился я. Перебросился фразами с оставшимся на посту наводчиком. Короткими и прерывистыми, как у заики.
   От дрожжи, наверное, подумалось мне. Расслышал я лишь одно слово: «Заклинило». 
   Сук перегнулся через боковую бронированную защиту и крикнул нам, как бросил в толпу бомбу:
- Всем уйти дальше к самому борту. Спрятаться за укрытие.
- Чего это он? - спросил заплетающимся языком Сергуня.
- Не знаю, тезка, - ответил я. - Думаю, лучше держаться подальше отсюда. Выполняй приказ. - Я подумал и добавил: - Или оставайся, если жизнь надоела.
   Упрашивать не понадобилось. Лицо исказилось до неузнаваемости, страх выбелил его до цвета мучной пудры.
- Бежать? - смог произнести он.
- Некуда бежать. Не успеем. Прячься за броню и моли бога.
   Из спасительной удаленности, как нам казалось, - никто не знал, на что способна взрывная волна и дождь осколков, никто не попадал в подобные ситуации, - мы наблюдали картину разминирования засевшего вкривь снаряда. Все-таки мы оставались еще гражданскими людьми, с предрассудками и боязнью насильственной смерти. Иное дело, умереть от старости, в постели на перине.
   Старший лейтенант Сук был другой. Он, наверное, был слеплен из другого теста. Не из белого, благородно нежного, мягкого и податливого, а из грубого помола, запекающегося горбушкой. Он быстро освободил бунтаря из плена и, как упеленатого новорожденного, прижав к груди, придерживая ладонью за капсюль, понес к ограждению.
- Только бы не споткнулся, - переживал я, когда он медленно, как заправский сапер, пробовал мыском очередную ступеньку с пьедестала – с основания пушки. 
   И только, когда страшный и опасный, не стреляный груз соскользнул со сгиба его рук вниз в плескавшееся море, я вздохнул свободно. И долго не мог оторвать взгляда от его ладоней, избавленных от напряжения, забыть их тряску и скрюченные, закоченевшие пальцы.    

 27. Лодка

1.

   Не успели мы перевести дух, поменять подштанники, как новый приказ, новая тревога подняла на ноги. Собственно, и спать-то никому уже не хотелось. Какой тут сон в руку, когда лезет и лезет в голову проклятая, назойливая мысль: что могло случиться, если бы...?
   Что тут скажешь? Всё будет лишним. Залатали пушку кое-как на заводе. Хотя вру, порядочно потрудились работяги. Профессионально. Да и что им не стараться, когда ничто не мешает. Не под пулями же работали.
   Каждый ощущал себя уже морским волком. И переход в горлышко Авачинского залива (символическое обозначение: горло не имело видимых границ) восприняли без триумфа. Надо, так надо. На то мы и моряки.
- Готовьте шлюпки и катера к спуску, - приказал старпом. Его аккуратно остриженные усы, топорщащиеся над губой, и кожа на лице, грубая, обветренная, задубевшая, местами с коростой, всегда будили во мне угрожающие мотивы: ожидание всплеска эмоций, агрессии, недовольства.
- «Усы, наверное, чтобы скрыть телесную красноту, шелушивость», - думал я. - «Если бы по уставу полагалась борода и длинные волосы, он носил бы их, как прикрытие. Никогда не видел его обнаженным по пояс, вечно наглухо застегнут, воротничок упирается в кадык так глубоко, будто подпорка под хилую шею. Даже выдавил складку, второй подбородок, хотя и под кителем было различимо, что сложение у офицера тщедушное, не дотягивавшее до атлетичного, тем более до упитанного».
- С какого борта? - спросил Вознесенский с подобострастием. Он откровенно боялся старпома.
- С обоих, - гаркнул тот, не церемонясь.
- «А что ты ожидал от него услышать? Какой реакции?» - вопрошал я к себе, зная заранее ответ. У него все было по максимуму.
- Писарь, хорошо, что ты здесь, - сказал он. - Для тебя будет важная работа, много работы. Готовься.
   Обычно такое я слышал от замполита. Тот влетал в писарскую с толстенными рукописями, поднимал ветер, отворяя нараспашку дверь, которую демонстративно отказывался закрыть. Даже когда уходил.
- Я искал вас. Вот документы на подпись, и расписание мероприятий на день.
- Оставь это, - отмахнулся старший помощник, не слушая, хотя отчитывал, ругал последними словами, если вовремя, к утренней чашке кофе, я не приносил ему ежедневную чепуху из бумажной мишуры. - Это подождет. Не к спеху. Хотя стой. У тебя же все бумаги в порядке? - Я кивнул. - Просмотри подшивки приказов, инструкции. Где нет подписей. И чтобы даты соответствовали очередности. На случай проверки.
   Он повернулся к боцману, как бы давая понять: разговор окончен, но опять заговорил со мной.
- Всех, кто обращается с заявками и настаивает, отправляй ко мне, - явно имел в виду замполита. - Никаких бумаг, кроме мною завизированных, не печатать. Ясно?
- Так точно.
- От всех работ и обязанностей по расписанию на тревоги освобождаю. Сиди в писарской . Всё.
   Что это значило? Непонятно. Но находясь рядом с ним, привыкаешь, начинаешь чувствовать себя, как на вулкане, изливающем лаву бессистемно.
- Что ему вздумалось? - ворчал боцман.
   Он получил какие-то наставления, но пояснения старпом приберег, был верен себе: оставаться для подчиненных загадкой.
- Моряк должен действовать, а не рассуждать. Мозгами шевелит командир. Предназначение офицера флота отдавать приказы, которые обязаны выполнять подчиненные, без рассуждений, без раздумий, - говорил он.
   На флот он попал юношей сразу после школы, по призыву, как я и мои друзья, только много раньше. Отслужив, в звании старшины, наверное, первой статьи, оказался на распутье: куда идти дальше? Гражданка или море? Подвернулись – может, порекомендовал кто? – ускоренные курсы младших командиров, куда брали демобилизованных. А что? Год, два и ты – командир, младший лейтенант (существовал тогда еще такой анахронизм). Сейчас на флоте младших нет, выпускники военных училищ выходят просто летёхами, с двумя звездочками. Правда, через четыре, или пять лет. Точно, не знаю. Я по жизни гражданский человек. Вот старпом, тот с военной косточкой. Служака. Как дятел, будет долбить и долбить одно и то же. Сразу можно было заподозрить в нем эту тягу к командованию, карьеризм. Еще, наверное, тогда, в молодые годы.
- С чего вдруг такие приготовления? Проверка плавсредств? - строил догадки Вознесенский.   
   Я, как и старпом, ушел (ушел в себя, ушел к себе), поэтому был избавлен от общения с боцманом. Кого-кого, а его я недолюбливал. Гнилой, если честно, он был человек. Подхалим и... в случае чего, предатель гигантских размеров. Хотя, по большому счету, - и это я в себе признавал - так сказать в глобальном измерении, не только он, весь мир людей был мной презираем из-за своей двуличности, беспринципности, апатии к чувственным отношениям, к чувствительности, путая эту особенность любой человеческой особи со слабостью, с женственностью, с импотенцией, как будто у мужика должен вставать только по приказу.
   Другое дело друзья по писарской, с которыми не существовало взаимонепонимания. Просто каждый думал об одном и том же, вокруг чего бы ни вертелся разговор. Не о сексе, хотя вставал у каждого когда нужно, и даже чаще чем нужно. О другом думал. О теплом укромном местечке, куда можно было зашхериться, о скором отбое, о нестиранном нижнем белье, о натертых ногах (а у кого и заднице), о заманчивой перспективе стать старослужащим, сулившей баснословные барыши, о тарелке щей и куске мяса, о девушках, о доме, об отпуске... И много, много еще чего объединяло нас в этом тесном помещении, богом и провидением дарованным нам в качестве отдушины. Сам старпом, этот эталон дисциплины и флотского порядка (распорядка), что-то уловив в атмосфере наших собраний - может, вспомнил себя, или логично рассудил, что они, мои великие труженики, мои хлебопашцы, приносят плоды, а я подаю результат: все-таки исправно и в срок я накрывал на стол необходимые и важные для его продвижения по службе документы, - выдал индульгенцию. С тех пор никто «не смел нарушить наш покой» и остановить беспрерывные коллоквиумы.
- Иди там тебя боцман разыскивает, или сейчас начнет искать, - сказал я Мошке, который прописался у меня.
- Что там еще? Чего им нужно? - Леха, замученный и злобный, смотрел на меня исподлобья, будто я был виноват в его злоключениях.
- Откуда я знаю? - безразлично ответил я, стараясь не брать в голову, не реагировать на оскорбительную интонацию друга.
   Я изучил его, как облупленного. Нужно подождать немного, прежде чем волна схлынет, он успокоится и начнет анализировать. Холодно и даже математически складно. Фактически он – это я. Мы с ним очень похожи. По темпераменту, по амбициям, по логике мыслей и чувств. Только не слов. Тут полная анархия. Он может сказать такое, чего я никогда бы не придумал, или придумал бы, но не сказал. В этом он меня дополнял, или я его. Словом, мы были настоящими друзьями, хотя ни разу себя так не называли. Нас так звали, но не мы.
- Писарь, - звал он меня. - Писарь, чепушило, подай то, или это. Писарь, ты чудак (хорошо что, не его матерный синоним). Писарь, так всю жизнь и просидишь за печатной машинкой? Ничего не увидишь в жизни. Такая красота вокруг, выгляни за дверь, выйди на палубу, у тебя здесь дышать нечем. Море, Камчатские сопки, воздух какой, хоть пей! - Нет, он, в самом деле, был поэтом. Лирик где-то глубоко сидел в нем, может не так глубоко, как казалось, все-таки изредка пробиваясь наружу.
- Леха, боцманюга, - называл его я. - Зачем же ты просиживаешь здесь портки?
- Та-ак, - ответил он, и улыбнулся. - Для компании. Не то ты тут подохнешь один со скуки.
- Не ври, - усмехнулся и я. - От безделья, хотел сказать.
- И то, правда, что у тебя это за работа. Швея-мотористка, машинистка, какая-то получается.
- Машинистка, но не швея, - нахмурился я. И начался обычный наш диалог, который записался на подкорку, и проигрывался в промежутках споров, как заевшая на царапине виниловая пластинка. - Я на эту работу не подписывался. Приказали, пришлось выполнять.
- Ага, по принуждению. Знакомая история.
- Еще слово и вылетишь. - Я начинал закипать. - Тебя сюда никто не звал, между прочим. Сам напросился.
- Мои слова повторяешь. Это я сказал, что ты напросился в писари. Сидишь себе здесь, как в домашней обстановке, а мы там жопы морозим.
- Лето на дворе.
- Ну, морозили. Теперь не лучше. Похлеще даже будет. У боцманов всегда работы навалом. Не то, что у белоручек.
- Все, хватит. Выметайся, - не выдержал я.
- С какой стати, - с заметным испугом насторожился Мошка.
- С такой, что тебя там ищут.
- Не в первый раз. Пущай поищут. Им полезно. Никуда работа от меня не денется. Дай расслабиться, писарь.
- Хватит, говорю. Нарасслаблялся. Охамел, в конец. Оборзел. Выметайся.
   Леха уперся в края тумбочки, поглубже врос в стул. Меня это взбесило. Я открыл пудовую железную дверь и вытолкал его взашей, поборовшись с его щуплой, хоть и высоченной, конституцией. Пару минут. Этого оказалось достаточно, чтобы справиться со слабым сопротивлением.
- Что справился, писарь. Ладно, подожди, - причитал за дверью Мошка. - Скажи спасибо, что сил у меня не осталось после перешвартовок. Еще эти чертовы стальные гаши, которые утром плели. А то...
   Что, я не расслышал? Мошка улепетнул, как будто попался кому-то на глаза, и предпочел смыться.

2.

   Место аварийного погружения лодки (чуть не написал: захоронения) обнаружили сразу по пятнам мазута, которые волнами не унесло, а только размыло, рассеяло на площади с хорошее футбольное поле. Только в футбол здесь никто не собирался играть. И даже не мечтал разбирать минувшие футбольные баталии. Споры о закончившихся с разным успехом матчах прекратились задолго до описываемых событий. Но я упорно слышал спорящие голоса, с наступлением ночи, не дававшие мне уснуть в шконке, на которую переехал с жесткого рундука в кубрике служб и команд сразу после схода на берег дембелей.
   Три шлюпки: Ивашова, Сука и старлея Зинзеря, командира торпедистов, двинулись в зону предполагаемого аварийного погружения подлодки. На каждой было по отделению матросов в спасжилетах, которые гребли веслами вполне слаженно и синхронно, если учесть тот факт, что потренироваться заранее им не пришлось.
   На воду также опустили два катера: разъездной и баркас, совсем уж бесполезный, округлой формы, напоминающий приводнившийся стратостат. Он выдерживал любое волнение. Волны перекатывали через него, как через рубку всплывшей подлодки, потому что корпус представлял скорлупку с круглыми мелкими и частыми иллюминаторами. Словом, чудо кораблестроения и модернизма. К тому же оранжевого цвета. Но это обстоятельство, может быть, было к лучшему: во всяком случае, виден он был издалека и мог использоваться, как маяк для всплывающих людей. Катера планировались в качестве быстрой связи с плавбазой. И как возможный резерв. Никто не знал точный размер катастрофы, и не мог предугадать предстоящие события.
   То, что люди будут всплывать, и вероятно будут жертвы во время подъема, никто никому не говорил, ни шепотом, ни вслух, но это и так становилось ясно, об этом не надо было говорить. Насколько видел глаз, по акватории разбросало множество судов вспомогательного назначения, спасателей с такой же ярко оранжевой опознавательной окраской, кораблей всех размеров: от дрейфующих пограничных катеров до крейсера и большого противолодочного корабля, стоящих поодаль на якоре.
   От шлюпок и мелких катеров рябило в глазах. Только подойдя ближе, стали различимыми фигурки людей внутри, и головы на поверхности воды. Много голов. Кого-то уже затаскивали на шлюпку, перегибали, как намокший и размякший мешок в полоску.
- Тельняшки, - догадался Мошка. 
   Он сидел в шлюпке Сука вместе с Кузьмичевым и Старлеевым, теми из боцманской команды, кого послал в первой партии Ивашов. И с другими матросами - комендорами. Помоха взял с собой Кудрина, «Боярского» и невысокого росточком боцманенка, занявшего место хохла, его командирскую, вакантную, должность.
   Со старлеем Зинзеря ушли его подчиненные. Их выпустили последними, не питая иллюзий, что они кого-нибудь выудят. Торпедистами они были номинальными, лишь значились таковыми: пусковых аппаратов на плавбазе не было. Плавбаза перевозила на своем борту торпедный арсенал для выгрузки на подлодки. Поэтому теорией боевая часть три и ограничивалась на время службы. Любой считал их пассажирами на корабле, видели их редко, запиравшихся в своем торпедном бункере, как гитлеровская команда перед штурмом рейхстага. Они не возражали от такой оценки их присутствия и довольствовались второстепенными ролями.
- Пока подойдем, всех разберут, - сказал Старлеев как о чем-то обыкновенном, навевающим мысль о продуктовом магазине.
- А тебе что за это медаль дадут? - буркнул Жека.
- Я согласен и на орден, - засмеялся Костя, - а тебе, Кузя, только бы ворчать все время.
- Отставить разговорчики, - вмешался Сук, смурной, не веселый. Я вообще редко видел его улыбающимся. Ничего не поделаешь, думал я, если хромой, то это на всю жизнь. - И в самом деле, не на прогулке ведь. Серьезное дело делаем. Что там ждет впереди?

   Почему вся жизнь проходит впопыхах. Пишу и не понимаю, почему воспоминания всплывают и всплывают без конца, канувшие давно в лету, утонувшие всуе не важных дел и забот, погребенные на дне памяти. Выстраиваются отрывками, как параграфы. Не прихотливыми, а стройными, компактными. В развернутый масштабный текст летописи. Урывчатые проблески сознания. Фотоэмульсия, проявка, сушка, какие-то еще технические штучки.
   Реализующая вымысел задумка? Слепое переписывание фактов? Чепуха. Ничего похожего. Всё не ясно, не шаблонно. Далеко от творчества и импровизации. Это безумие. Всплеск эндорфинов, адреналинов, простолюдинов. Я просто-напросто не хочу, чтобы кто-нибудь утонул, забылся. В океане безразличия. Пусть забудусь только я.

- Где ваш наставник? - спросил Сук.
- Какой наставник? Кого имеете в виду?
- Кудрин.
- Какой же он наставник? Еще отец родной, скажите.
- Я думал, он у вас главный. Среди матросов боцкоманды. - Сук вздохнул, вспоминая о неприятном. - Так рвался в боцкоманду, так рвался. Меня всего истерзал приставаниями. Попроси, мол, да попроси Ивашова. Подбери замену.
 - Так вот, значит, кого благодарить... Огромное спасибо вам, товарищ старший лейтенант. Выручили, - издевался Костя (Костян, одни кости, начавшие постепенно обрастать мяском). Интересно получалось: Старлеев благодарит старлея.
- А новичок ваш где? Миша Боярский.
- Кто-кто?
- Ну, гитарист, певец.
- А, Михаил. Бояринцев – его фамилия. Не Боярский. Хотя вы правы: зовите его так. Писарь сочинил про него: «Нет, ребята, мы не баре. - Мы играем на гитаре. - Служим мы у государя - Весело, но не гусаря, - Нажимаем на барэ, - В кубрике, не в кабарэ».
- Складно.
   Я же томился в писарской, прикованный приказом старпома, но мыслями был со шлюпочной командой. С прогнанным мною Мошкиным, с сопливым, не по моей вине, Кузьмичевым, с молчаливым Суком, который у меня на глазах все бросал и бросал в воду снаряд за снарядом, или один и тот же снаряд, с капсюлем, пульсировавшим под его трясущейся ладонью.
   Я, как всегда, был заперт под замок своих мыслей, предоставлен своему взбесившемуся воображению, загнан в рамки тесного - казематного образца - помещения ударами плетей незримых, но из живой материи, управленцев молодыми судьбами (а судьи кто?). Управленцами- рабовладельцами новой формации старого пошиба. Перекликающаяся со своим отражением в зеркале грамматическая парадигма и модель общественных отношений.
   Командир комендоров (загадочный каменный командор, человек в коме) оказался - по воле моих сообразительных (изобразительных; вообрази, если сможешь) изысков - в атмосфере банкетного зала, разносил тарелки вдоль столов, а так как был не силен в официантских премудростях, то его ноша вибрировала, как во время землетрясения. И от дрожи звенела, ведь он умудрился взять в одну руку три или четыре глубоких блюда, переоценивая свое умение. Он шел и боялся, что все они упадут и разобьются вдребезги.
   Его остановил, а меня прервал стук в дверь.
- Кто это мог быть? - задался я парадоксальным вопросом, потому что вопрос с прытким «быть» всегда тесно связан с парадоксом молодого человека, с высказыванием по определению, противоречащим здравому смыслу. И в самом деле, если быть, то быть, а если сомневаешься, значит с головой не все в порядке, или все-таки держит что-то, не отпускает. Так незачем тогда и рыпаться. Чего спрашивать? Сиди и не дергайся.
- Кто же это такой робкий? - стал перебирать я в уме возможных посетителей. Со скуки, от  безделья, как скажет Мошка.
   На пороге в раскрытой двери возник неожиданный гость. Совсем, как в давние времена, когда в мою квартиру, ко мне или к матери приходил кто-нибудь без предупреждения: сантехник, милиционер... или другие (предположительные варианты моего будущего трудоустройства, по теме докторской диссертации психолога Крушинина).
   Этот был высоким: цеплялся головой с запутанными, сбившимися каштановыми волосами за верхний комингс дверного проема. Немолодой подводник, одетый в подобие робы темно-синего цвета без белой марлевой нашивки, какую носил каждый матрос на нагрудном кармашке. На ней - так же как на зоне клеймили заключенных - наносился через трафарет номер боевой части. Чернью из того же ведра, в которое макали кисти при покраске палубы.
- «Только что встал с койки, - предположил я, наблюдая его неудачные попытки пригладить, умять всклокоченный и вздыбленный пучок на макушке. - Или подняли, - дополнил я. - А что им еще делать? Отсыпаться. Сутки напролет. Что еще остается? Все, что могли они уже сделали. Остались живы, и на том спасибо. Теперь, скорее всего, расформируют экипаж. Тот плавсостав, который выжил. Большинство, то есть. И отправят в отпуск, отдыхать. А затем всё опять с начала, и так по кругу. Пока срок не выйдет. - Я бесцеремонно рассматривал его, пока он переминался в дверях, не зная с чего начать. - Этому, видать, не скоро на побывку. Старый, но еще трубить и трубить. Сколько им там положено: двадцать пять лет? Хотя год идет за два на севере. Может, и повезет раньше».

   Он начинает говорить, а я перевожу взгляд в открытую дверь на сверкающую под солнечными лучами гладь воды, на солнечные вспышки, на сусальное золото, которым густо, но неравномерно, с брешами, крыта взволнованная крыша обиталища подводных жителей. И вижу совсем другое.

3.

   Всплывает человек без маски, неестественно распластавшись на воде, покачиваясь в такт с ней. Как будто нежится в лучах солнца. Подобно отпускнику на пляже, заплывшему на глубину и отдавшемуся на милость волн. Расслабленно раскинул руки и ноги.
   Что-то не так кажется в его поведении. Не вяжется с действительностью. С правдивостью. Остальные, как рыбы, глотали воздух и, срывая маски, бились в воде. Или, наоборот, теряли сознание и тут же уходили обратно в пучину, безвольно вытянувшись по струнке, с поникшей, повисшей головой. Как надломленная травинка. Соломинка.
   За этими прыгало со шлюпок с десяток оголенных парней, вмиг отстегнувшихся от спасательных пиджаков без рукавов (писк армейской моды), от пестро окрашенных версаче или карденов армейского пошива (пошиба). Вытаскивали передумавшего спасаться утопленника на божий свет, волокли к борту ближайшей шлюпки, буксируя размякшее тело. На расстеленных одеялах между скамьями делали искусственное дыхание, возвращая к жизни, к сухопутному ее этапу, пока обливающиеся потом, пузатые в сковавших жилетах (не кандалами, так жилетами пристегивали к веслам на современных галерах) матросы качали мышечную массу, энергично приближая ржавчиной поеденный бок спасательного судна.
   Для всех этих страдальцев с лодки бог-спаситель предстал в виде ржаво-оранжевого образа плавучего железа с ярко-белой чертой у самой воды, переход через которую по крутому трапу наверх даровал облегчение и прощение за причиненные ими кому-то, где-то грехи. Ведь за что-то наказал он их, раз погрузил в такие испытания. В странную, неожиданную ипостась.
   За этим необычно ведущим себя подводником также нырнули со шлюпок, в том числе с питомца «Камчадала», управляемого Суком. Мошка и Старлей (Старлеев Костя, в дальнейшем буду называть его именно так, по кличке) уже подплывали к парню, когда нахальный катер со «Стремительного» слизнул четным количеством рук безжизненное тело с поверхности моря.
   Караси бултыхались еще пару минут вблизи того места - оно еще пенилось от винтов - в ожидании, что кто-нибудь также вынырнет обездвиженный и бездыханный, кого понадобится эвакуировать.
   Жаль было растраченную впустую молодецкую энергию, грызла, если копнуть глубже, злоба на нежданных и оказавшихся бойчее конкурентов. А еще зависть. Не то, чтобы Костян действительно рассчитывал на орден, или возможность урвать отпуск, как награду. Сейчас об этом не думалось.
   Не утешала и мысль, что хотя бы искупались нашару. В такую жару и духоту! Морское словечко, обозначающее шаровую, то есть синюю, краску. Словосочетание, стойкий эвфемизм: бесплатное, халявное покрытие железа, не долговечное, аляповатое.
   Они вообще ни о чем таком не думали. Апатично, не резво, возвращаясь к шлюпке, раздвигая мощными гребками соленую, идеально прозрачную до глубины пяти, а то и больше метров, воду, они думали о том, как на плавбазе, когда их спросят, что было, и когда к ним пристанут с подробностями, им нечего будет ответить.
   Плавание, прозрачность моря их тоже не радовали, потому что знали: на глубине сорока метров, на илистом или скалистом дне (этого им уж точно известно не было) лежала пострадавшая от взрыва в одном из отсеков – как сказали перед выходом на операцию по спасению – атомная подводная лодка со всем вооружением. С ракетами, начиненными ядерным зарядом. С живым грузом. С когда-то бывшим живым грузом. Наверняка, все, во взорвавшемся отсеке, погибли. Если не от взрыва, то захлебнулись, когда в пробоину поступила вода. Течь была настолько агрессивна, что увлекла на грунт лодку в считанные минуты. Говорили о десяти минутах, или около того. Кто тут выживет?
   Старлей задержался, не доплыв до шлюпки несколько метров. Точно увидел что-то в воде, на глубине.
- Эй, не зевай, поторапливайся, - крикнул с борта уже взобравшийся Мошка.
- Подожди, я на минуту, - выдохнул Костян, затем вдохнул полной грудью, как ныряльщик без акваланга, и перекинулся вверх тормашками, болтнув на прощание голыми ступнями (ботинки скинул, когда плюхнулся в воду, или потерял в воде?).
- Ты куда, дурень. Стой, самоубийца, - закричал Мошка. - Там же никого нет в живых. Кто смог выплыл, остальных рыбы доедают...
   Но Старлей не слышал – он камнем шел ко дну, помогая пятками движению вглубь уплотняющихся слоев темной водной массы, обволакивающей его тело, засасывающей. Точно обслюнявленная присоска, на вроде тех, какими стреляют из игрушечных пистолетиков, с четырехгранным стержнем, защелкиваемым в ствол, прицепилась к морде и тянула вниз, кем-то направляемая. Может быть, стержень телескопически убирался внутрь и на другой стороне имел соединение с подводной лодкой с помощью еще одной присоски. Какая-то неведомая сила, какую не сломить, притягивала новое живое мясо в ненасытную глубинную пасть океана.
- Мало тебе, тварь, на сегодня было пищи? - пускал пузыри Костян, но упорно опускался ниже и ниже.
   Расплывающееся лицо Мошки, его искаженный в крике рот, широко раскрытые глаза с застывшим в них ужасом темнели и стирались. Солнечные зайчики, игравшие на заклепках шлюпки, на уключинах и металлических нашлепках на планшире, тускнели, уменьшались в диаметре, наконец, утончились до мерцающих точек, и совсем пропали. Будто вырубили свет – он потух, оставив Старлея в кромешной темноте.
- Куда же тебя несет, сумасшедший? - донеслось сверху сквозь толщу воды, звук обрел уникальную способность диффузировать в жидкую среду.
    И тотчас с такой силой надавило на ушные раковины, на барабанные перепонки, что Костян не увидел, а почувствовал, как из них потекли струйки крови, растворяясь в соленой воде. Слабыми облачками. Погружаясь, он выбрасывал позади себя клубы выделений из желез. Так поступают, защищаясь от нападений, осьминоги. Нестерпимо защипало в ушах, рот наполнился слюной, проглотив которую, если бы оказался на суше без боязни остаться совсем без кислорода в легких, он ощутил бы, уверен, опять же вкус крови. Открытым глазам стало больно, как бывает, когда с усилием натрешь прикрытые веки. Казалось, кто-то выталкивает белки из орбит, стремясь опустошить глазницы (хотя терминаторов и Шварценеггеров тогда в помине не было).
   Он все плыл и плыл к лодке, как на зов, в окружавшей черноте, будто его макнули с головой в чернильницу. Остов заглубившегося в ил корабля уже угадывался вблизи, уже казались видимыми его очертания, словно глаза привыкли к мгле, освоились в черной комнате.

   А я смотрел на золоченую воду залива, и на моих глазах она мрачнела, превращаясь в черное золото, в нефтяной разлив из скважины: густой, вязкий, тягучий полужидкий-полутвердый состав из плавленого шоколада, из негритянской сметаны, в которой ложка стоит. Хотя тогда я ничего не знал о том, где находится Кувейт, какой температуры кипящая вода в Красном море, каково на вкус испробовать последствия дележа несметных природных богатств?

4.
 
   Удар страшной силы сотряс лодку. Ее тряхнуло, подбросило и жестко зафиксировало в одном положении, с небольшим уклоном: и дифферент, и крен одновременно. Как будто пригвоздили, проткнули насквозь, нанизали на шампур, как сочную баранью котлетку, люля-кебаб. С мокрым чпоком при погружении в жирную мякоть, и повторным звучным проколом на выходе из корочки.
   Столкнулись с подводной скалой? С братьями, красующимися перед главными воротами залива, как Атланты перед Эрмитажем? Магнитная мина, прицепленная плавучими диверсантами? Масса предположений, масса ассоциаций, истинных причин которых не узнать. До тщательного расследования и обследования водолазами контура и внутренностей отсеков.
- Что это было? Где это? - Командир атомного корабля смотрел на штурмана, как будто впервые его видел. 
- В районе отсека аккумуляторных батарей, - предположил тот. - А что это было, я не знаю. Может, взрыв?
- Что с него взять, тоже ведь человек? - успел сообразить командир, памятуя, какой ярлык навесили на него на лодке: бесчеловечный. И тут сработала аварийная сигнализация. - Сигнал боевой тревоги, продуть главный балласт, - прорычал он. Они все рычат, если требуют обстоятельства. Потому что зверская работа.
   Серия команд последовавших за первой по сути ничего не меняла, потому что просто-напросто не поспевала за ситуацией. Ну, экстренное всплытие, ну, аварийной партии к месту взрыва, ну, мать твою, осмотреться по отсекам и приготовиться к борьбе за живучесть судна. Что там еще положено по уставу, по инструкции, по долгу службы, по отрывкам воспоминаний с учебных тревог – пробных аварий? С реальностью могла сравниться только реальность, не выдуманная, внештатная, очевидность.
   А она, эта реальность, диктовала свои условия, свой сценарий. Лодка вдруг вздрогнула и сдвинулась с места. Сорвалась с крючка. С шампура. Со зловещим скрежетом что-то отвалилось от нее. Кусок легкой и прочной обшивки вместе с прослойкой утеплителя, будто ополовиненный, в подтеках майонеза и в салатных листах, улетевший на пол Биг-Мак, откололся от корпуса и соскользнул в глубину. И лодка быстро стала снижаться, словно порученец, исполнитель судьбоносного решения и властелин кнопки - рулевой-горизонтальщик - перепутал реверс и нажал экстренное погружение, а не всплытие.
   Она увеличивала скорость, прибавив в весе. Сближения с грунтом стало не избежать – глубиномер уже зашкаливало. Поднять лаг и включить эхолот – об этом речи не шло.
- Сейчас шмякнемся, - не удержался заметить человечный (человекоподобный) штурман.
- Дурак он, или отважный? До предела. - Опять успел сообразить командир. Когда новый удар сбил их с ног. Что это было и где, на этот раз он спрашивать не стал.
   Микрофон внутрикорабельной связи подпрыгивал на спиральном проводе, как мартышка, когда он схватил его, словив раскрытой пятерней. Ловкое движение сачком, сбивающее жужжащую муху.
- Осмотреться по отсекам, - повторил он заученную команду. - Доложить о повреждениях. Гидроакустика к командиру. Ну, что доигрались? - обратился он к штурману, как к вполне сносному объекту для вымещения злости и негодования, уместных в связи с разыгравшимися обстоятельствами трагедии чувств, последовавших неотвратимо за чувством страха. - Хана всем, всех уничтожу. Скоты. Что теперь? Рапорт об увольнении? Запас? Отставка? Трибунал? Тюрьма?
   К такому потоку вопросов штурман готов не был, если вообще что-то мог ответить, находясь в шоке. В состоянии гроги, прединфаркта, клинической смерти.
- Может быть, все еще образумится... - начал, было, он, но запнулся, предчувствуя грозу и глубоко внутри сознавая, что говорит глупость, сам себе не веря.
- Больше бы-бы разу-у-ма всем, не довели бы-бы до бе-бе-ды. - Язык заплетался, как у пьяного. - Никогда больше не выйду в море, - неожиданно лаконично и спокойно проговорил он, отрезвев. - Если останусь жив.
   Машинный телеграф не работал, связь с отсеками оборвалась. Освещение отключилось через секунду после падения. Блеклый отсвет аварийки был слабым утешением. И еще менее хрупкой надеждой на спасение, на невероятную удачу, которая освещает любой путь моряков.
   Командир надеялся, испытывая прямо таки невыносимый, доходящий до реальных физических ощущений, груз ответственности, – ведь именно он в ответе за всех на корабле, он для них царь и бог, – надеялся на чудо. Так случалось не раз на его веку. Как утопающий за соломинку, он хватался за мысль, что несчастье пройдет мимо, они разойдутся с бедой (с символическим айсбергом или с нарушителем правил движения на море - грозным летучим голландцем). И оставят его на траверзе, ниже или выше лодки в безопасном отдалении. Он держался за соломинку надежды, тоненькую, как шейка всплывающих матросов, – эпизоды событий, последовавших за трагедией, такие же напряженные и нервозные, как всё, что произошло в этот день.
- «Как всё устроено ненадежно, хлипкое и зыблемое, - подумал командир (а на самом деле я). - На одном волоске держится, на соломинке».
   И мысль о благополучном исходе, то есть о спасении, не показалась ему глупостью. Ведь она не была произнесена вслух. Он не знал еще, только предполагал, догадывался, что творится в отсеке, пострадавшем от взрыва. Он боялся даже подумать об этом.
   Электромеханик лежал в своей каюте на койке, подложив локоть под голову и дремал. У изголовья лежал раскрытый томик справочника вахтенного офицера. Открытый на странице с заголовком «Правила использования аккумуляторной батареи». Ему снились курсантские занятия, молодые девушки в платьях с пышными круглыми подолами, балы в Доме офицеров теплыми вечерами. Ему снился Владивосток, откуда его перевели в скучный и серый Петропавловск. Он не понял вначале, отчего все почернело посреди яркого зала и стало темно, как в летнем саду за верандой. Девушка Лида плавно ускользнула из его объятий и растаяла в глубине каких-то конструкций под русскую старину, с колоннами, нефами, фресками и неожиданной тут наскальной живописью из забытого, казалось, периода не благоустроенности. Растаяла, как Снежная королева, в ледяных меланжевых кружевах и хрустальных туфельках. Сгорела, как расплавленная статуэтка за печной заслонкой, закрывшей вдруг весь нарядный праздничный сон своей маркой от золы поверхностью.
   В отсеке уставший матрос клюнул носом, не просыпаясь, расправил затекшую спину и продолжил смотреть свой безмятежный сон. Вентиляторы встали, как вкопанные. Матрос повел носом, чувствуя дискомфорт в пазухах, вдохнул шумно, как будто ему не хватало воздуха для дыхания, как будто во сне кто-то из шутников, подводников, зажал ему двумя пальцами ниже переносицы все проходы и тихонько смеялся теперь, как нашкодивший пацаненок.
- Отпусти, - сказал матрос. - Ударю.
    И прогремел взрыв. Его смыло взрывной волной под паёлы, туда, где с утра была разобрана палуба настила, и где клокотала яма с остатками темной жидкости. Падая, не просыпаясь, он умер, так как голова его угодила как раз виском в ребро железной решетки и лопнула с треском расколотого плоскогубцами грецкого ореха. Он даже не вскрикнул. Зато закричали в соседнем отсеке, за водонепроницаемой переборкой. Потому что туда внезапно без предупреждения хлынула вода, неизвестно откуда взявшаяся, и в таком количестве, что стало страшно за последствия такого интенсивного душа.
   Переборка держала натиск воды, но клинкет между отсеками был открыт настежь, так же, как у гостеприимного хозяина всегда распахнута дверь для любого посетителя.
   В этом отсеке было большее скопление народа. Человек десять лежали на койках вдоль обоих бортов. Один из них бросился к круглой двери, но закрыть ее не смог – его отшвырнуло волной, как мячик. Тогда все, отталкивая друг друга, устремились к бреши, производя столпотворение, больше напоминающее кучу малу или силовую борьбу за приз, чем разумное стремление спастись от неожиданной угрозы. Но всех их собрала в один клубок вертящаяся, как водоворот, полынья и загнала в дальний конец, к другой переборке, в которой также существовало еще одно отверстие – противоположная клинкетная дверь.
   Она могла бы пропустить их в следующее помещение, однако медленно, но верно, затворялась, выжимая обратно воду, словно мощным прессом. И когда уже кто-то из матросов был близок к тому, чтобы протянуть руку в окошко и ощутить теплый и влажный воздух чужой комнаты, дверь, брызнув последними каплями им на лицо и руки, беспощадно закрылась. Наглухо. Лязгнули, провернулись по кругу задрайки, и внутри осталось одно томительное и звенящее отчаяние.
- Откройте, черти, - выругался ближайший к двери матрос, дрожа, как в лихорадке. - Холодно же, ну, холодно же, окаянные.
   Ему вторили остальные:
- Захлебнемся тут.
- Перейдем к вам и вместе закроемся.
- Что вам жалко места, черти паршивые. Ублюдки недоношенные. Смерти нашей хотите. Знал бы раньше, удавил бы паршивцев. Тебя, Кошмарик, я на берегу достану. Обещаю. Ой, как достану. Попомнишь меня на всю жизнь.
   Им никто не ответил.
   Они начали стучать. Безостановочно, как будто перерыв в молотьбе по железу, грозил смертью. Именно он, а не прибывающая вода. В ответ – тишина и металлические звуки шпингалета, протискиваемого в спасительную для них щель задраек, не завинченных натуго. Но вот и поскрёбывание металла о металл затихло. Всякий шум прекратился. Вошел до упора? Надежный подпор, защищающий от открывания. Как окончательный приговор, и обжалованию не подлежит.
- Братцы, помогите. Спасите. Пустите, ради Христа, - голосил парнишка, не обращая внимания на потуги старших товарищей задвинуть круглую крышку горловины на другом конце, откуда пришла беда. Крышку горловины, на половину заполненную водой. Неподъемный груз. Недвижимый.
- Что кричишь, - одернул его, судя по наколке на бицепсе бывалый моряк. На бугристом плече красовалась русалка с надписью под ней «Я – мичман». - Видишь, что зря, а кричишь. Силы береги, дурак. Еще пригодятся.
   Он харкнул в воду, как биндюжник, выражая этим знаком всё презрение к спрятавшейся компании за дверью, ко всему человечеству, которое наложило запрет на его дальнейшую жизнь. Пренебрегла. А зря.
- Я ничего, я так просто, - испугался парень еще чего-то, хотя казалось, страшнее того, что вокруг, не отыскать.
- Тогда заткнись. От тебя шума много и не бултыхайся – весь кислород выжмешь из отсека. Лучше дыши реже, дай другим подышать, не будь жмотом.
- Наверное, по-хорошему, по-правильному, надо было нырнуть в отсек аккумуляторов, - сказал, по-видимому, офицер, вместе со всеми всплывший к потолку (мне вспомнилась закамуфлированная под бидоны флотилия расстрельных бочек). - Залатать пробоину.
- Залатай себе портки в том месте, где обосрался, - ответил мичман, любитель русалок (скоро ему представится возможность познакомиться с какой-нибудь рыбешкой). - Напрасная затея. Если мы уже под потолком, то воду остановить смог бы только парторг. Вот, кто сосет, так сосет. На кой хрен, я в партию вступил, на одних взносах разорился. Мог бы в Гагры съездить с Любкой лишний раз, или мечта коммуниста – в Париж. Ты бывал в Париже?
- Я не могу сейчас говорить о Парижах, - вдруг заплакал собеседник. - Я сейчас вообще не могу ни о чем говорить. Я хочу к маме, в Воронеж.
- О-о, - сокрушенно покачал подводных дел мичман головой, мокрой и с большой лысиной. С масляным мазком, въевшимся в блестящую кожицу, с незажившей царапиной на темечке («жареный петух клюнул»). С царапиной, которой, наверное, уже никогда не затянуться, не зарубцеваться. - Да ты, я вижу, совсем еще юнец желторотый. Мамочкин сынок. Нагляделся я на таких, как ты, за время службы. Все пыжитесь и пыжитесь, чего-то показать хотите. А внутри вас ничего такого нет, что показать не стыдно. Одна показуха. Один китель красивый и побрякушки. Всю жизнь честь вам отдавал, а в душе мечтал: съездить бы с превеликим удовольствием по мордам-с. Со всей силы. С размаху. Разойдись рука, раззудись плечо. Чтоб выбить дурь и любовь к холуйству. Постой, ты что это...
   Мичман не докончил обвинительную речь – молоденький офицер закрыл глаза и ушел под воду.
- Ну вот, ни в Париже ни побывал, ни за сиську, наверное, не подержался, - подумал он, пуская пузыри, - кончился запас кислорода в легких.
   Отсек был затоплен полностью. Кругом плавали безжизненные тела, наглотавшиеся соленой воды. В самом низу, у кровати, застеленной конвертиком, лежал молодой человек, не видавший Елисейских полей, Монмартра, кафе «У Веры», где подавали хрустящие, с пылу-жару, круассаны и чашку настоящего кофе, не бурду с камбуза на завтрак. Голова его покоилась на белом одеяле, а сам он - туловище на решетчатом полу - прислонился в полусидящей, полулежащей позе к краю. «В полу собачьей позе», подумал мичман. У него не возникло даже мимолетного желания кинуться за офицеришкой, спасти, вытянуть его. Куда? Зачем?
- Ни за сиську не подержался, ни за попу, - упрямо повторил он. - Или за ее заменитель - рыбий чешуйчатый хвост. За плавник. Глядишь, вытянула бы морская фауна.
   Он перестал бороться за жизнь, открыл пошире рот, глубоко втянул в себя изрядную порцию мутной воды.

5.

   Наконец сообщили о результатах осмотра и последствиях аварии. Пожар в аккумуляторной яме и взрыв батарей, пробоина и затопление всего отсека унесли жизни тринадцати человек; по всей видимости, унесли: отсек изолировали, задраив люки, так что вестей из-за переборки, где томились, или уже не томились, заключенные моряки, не дождались. Никто больше оттуда не стучал. Признаки жизни за железной дверью отсутствовали. Скорость, с какой погрузилась лодка на дно, да просто упала, как с Эйфелевой башни (сорок метров все-таки), свидетельствовала о тщетности усилий по латанию дыры – отсек полностью заполнился забортной водой. Но это было не всё.
   Лодка стала неуправляемой, поврежденными оказались все механизмы, отвечающие за движение: гребные винты, двигатель. Удар о грунт сделал свое черное дело. Выбрать место покладки заблаговременно не удалось. Качество грунта оказалось убийственно: плитняк и камни, что может быть хуже, коварная постель. Цистерны и кингстоны, конечно же, в хлам. Слава богу, реактор оказался целым, и ракеты, все шестнадцать штук, бережно уложенные в штатные места при загрузке на пирсе, точно принадлежности ученического пенала очень прилежного ученика, покоились, как прежде, избежав детонации.
- Время подумать, как смыться. Да поскорее.
   Кто это сказал? Вот, хороший вопрос. Но подумал, наверное, каждый.
- Что у нас с торпедным аппаратом? - спросил командир, когда офицеры собрались в кают-кампании. - Трубы, кольцевые зазоры, не заполнены водой?
- Не пострадал, в работоспособном состоянии, - ответил, подергивая головой на тонкой шее, приземистый каплей («приземленный, скучающий по земле мореход»). - Лей по капле, кап-кап, не перелей через край.
   Нервный тик? Никто не отреагировал на эти признаки расстройства – все уже привыкли, чего не насмотришься за время службы.
- Тогда готовьте его к катапультированию экипажа, - командир ударил кулаком по столу, - а вас, товарищ лейтенант, я отдам под суд за халатность.
   Торпедист дернулся шибче прежнего, как будто окрикнули его, а не сослуживца, высокого статного красавца, морского офицера электромеханической части, в кителе с небрежно расстегнутой пуговкой воротничка.
- Я вас расстрелял бы прямо здесь, без суда и следствия. Если б имел право. За парней, что лежат в затопленном отсеке. За офицеров и мичманов, за их жен и детей. Чья это епархия – аккумуляторные отсеки, как не твоя, кузькина мать! Что у вас там произошло: форсированная зарядка, искра, завышенная концентрация водорода? Почему не провентилировали аккумуляторные ямы в атмосферу? Я вас спрашиваю, почему допустили взрыв и гибель личного состава? - Он выпустил пар и обмяк. - Уйди прочь с моих глазах. Видеть не могу.
   Повинный офицер со склоненной головой (которую меч не сечет, но сейчас не тот случай) сидел безмолвно, обреченно свесив руки. Слушал выговор.
   Он вдруг вздрогнул и поднял позеленевшее лицо.
- Товарищ командир, разрешите мне с последней партией выйти с лодки, - спросил он с мольбой.
- Я бы тебя совсем с лодки не выпускал бы, - нахмурился капитан первого ранга, - но не могу. Наоборот, первым выйдешь. В наказание. И расскажешь там, все как было. И кто виноват. Из первых уст, так сказать. Понял?
   Электромеханик согласно кивнул, считая, хитрец, такое решение заслуженной карой.
   Отсек, где располагался торпедный аппарат, - обожествленная катапульта или мортира времен Средневековья и инквизиции, напоминающая больше устройство для гильотинирования или для утопления в аквариуме, - представляла собой тесное помещение в миделе корабля. Вокруг круглого продолговатого и порожнего капсюля, куда подавались обычно торпеды, сейчас толпились полуголые моряки с масками в руках, готовясь пролезть внутрь гладко-полой трубы в небольшого сечения люк. Поодаль стояли стайками партии вновь прибывших. За переборкой слышались глухие голоса еще подходивших. Сколько же их всего там насобиралось? Лодка вмещала полтораста человек. Живых. И еще тринадцать свежих трупов, плавающих по отсеку среди аккумуляторных батарей.
- Бросим жребий, - предложил захмелевший офицер.
- Зачем дело стало. Если тебе надо в первую очередь, то заплати, и дело в шляпе. Или давай сыграем в дурака на выбывание: кто проиграл, тот выбывает из списка первоочередных.
- А можно еще лучше, круче: на смерть.
- Как это?
- Кто дурак, тот остается на лодке. Присоединяется к оставшимся невезунчикам. Остается на вечное поселение в царстве Нептуна. Давай еще выпьем, не оставлять же представительский коньяк рыбам. Да и энзэ доесть следует, пока не покрылся тиной и водорослями.
- Это слишком, тебе не кажется?
- Пустяки. Нормально. Обычное поведение и рассуждение людей, разгуливающих рядом со смертью. Ходячих мертвецов. Когда на кону жизнь или смерть. Жизнь или кошелек, еще говорят.
- Пить надо заканчивать.
- Зачем?
- Иначе не выплывем. Не справимся с погрузкой в аппарат, и при выходе наружу могут быть проблемы: давление на глубине высокое.
- А что нам глубокое давление? - хихикнул озорник. - У нас самих давление такое, что ого-го, что надо. Сравняем счет. Всё просто. В барокамере, куда нас поместят, так и будет: давление выровняют и отпустят на волю.
- Так там, в барокамере, держат день или два. Постепенно выравнивают. А мы с тобой литр уговорили, и сразу на всплытие. Какой организм выдержит?
- Не ссы, наш выдюжит. У нас с тобой, братишка, железный этот... организм. Это еще хорошо, что на всех масок хватило, - не унимался пьяный офицер. - Хотя вначале положено снабдить, не пзди, офицерский состав, а потом уже остальных, кто помельче рыбешка.
- Офицер офицеру рознь, - парировал оппонент.
- Не надо нам розни, - засмеялся офицер. - Еще скажи, междоусобица. Опричнину сюда припиши, скуратовщину.
- Малюту?
- Того самого. А ты на кого подумал?
- Ни на кого я не подумал. У меня чагой-то с этим, с думами, слабовато нынче.
- Правильно, думай не думай сто рублей не деньги. Ружье не штык. Баба не сабля. Ну ладно, отыграться дашь, или мне здесь оставаться, как уговор был?
- Я вот, что подумал: а вдруг аппарат заклинит, или трубка какая-нибудь лопнет, которая подает воду внутрь, или откачивает. Вот возьмет и выйдет из строя, как ты на прошлых строевых.
- Это был форс-мажор.
- Я понимаю, только от этого не легче. Мажор, минор, какая разница? Хрен редьки не слаще, конец один и тот же: амбец!
- Я об этом не подумал.
- А ты вообще редко задумываешься о проблемах. Тебе хоть кол на голове чеши. - Он многозначительно подмигнул.
- Что предлагаешь?
- Встать и занять очередь на рейсовый автобус. Пока места есть. Я так и быть - быть или не быть? вот в чем вопрос, - прощаю проигрыш, отдаю свою очередность. Все равно все там будем, рано или поздно. Выбирай название маршрута. Экспресс «Дно-поверхность». Или предпочитаешь дальнюю поездку со всеми пересадками на пассажирском плацкартном поезде «Лодка-спасатель».
- Шутишь?
- На полном серьезе. Нужно спешить, пока командиру на глаза не попались. С таким амбре к транспортному средству не допустят.
- Можешь не волноваться. С ним не встретишься. Он не торопится. В последнюю очередь обязан.
- Если аппарат накроется, никто не уйдет, не уедет. Рейс отменяется.
- Лично я уже ничего не боюсь после чертовых катастроф. Лежал бы на грунте, будь командиром, пока не поднимут, целую вечность. Пока регенеративные патроны кислород вырабатывают, не страшно. Спиртное есть, шоколада и тушенки навалом. Загрузили на полгода, всему экипажу. Чего еще надо – ни тревог, ни вахт. Как на курорте. Часики тикают, год за два. Глядишь и службе конец – заслуженная пенсия.
- Ну и оставайся. Как хочешь, а я эмигрирую.
- Эмигрант чертов! - выругался офицер, нехотя поднимаясь и следуя за другом в коридор из кают-кампании.
   Эти двое чуть позже всплыли мертвыми. Один захлебнулся, не сумев правильно приладить дыхательную маску, другой получил сердечный удар в самом начале пути наверх.
- Легкая смерть, - сказал Мошка, не ведая, в каком состоянии отправляли в путешествие на небо, загодя обреченного, еще на лодке, подводника.
- Теперь чья очередь? - спросил повеселевший каплей. Он держал под локоть хилого матроса-первогодку, разгадывающего головоломку с распутыванием идашки. - Твоя, Сокол. Хотя нет, ты не сокол, ты – пташка несмышлёная. Цыпленок еще. Но идти надо, не оставаться же здесь. Насовсем.
- Погоди, - дорогу парню преградил коренастый годок. - Не справедливо. Договаривались, вначале БЧ-5, затем вы, торпедисты. Хотя я бы, будь моя воля, вас в конец очереди отрядил. Это ведь ваш родной снаряд мы опробываем, испытанный и знакомый до мелочей, родной, можно сказать. Запустите в космос сначала гостей, а потом уже сами пристраивайтесь. Так радивые хозяева не поступают. Вы всё вперед пытаетесь влезть, первыми улизнуть. Не хорошо.
- Не хорошо было варежку раззявить, когда друзья погибали, - разозлился кондуктор торпедного аппарата. - Парни там грудью дыру затыкали, а ты в соседнем отсеке колбасу жрал.
- Какую колбасу, Сиротин? - Годок стал наступать уже на каплея. - Чего выдумываешь? А что прикажешь отпереть им дверь и в гости позвать? Я виноват, что они оказались в том отсеке? Не я там, а они там. Попались, так дерись до конца.
- Ага, и болт в задрайку воткнул? Чтоб уж насовсем похоронить. Замуровал заживо.
- А что ты хотел? Ты поступил бы иначе? Ты бы меня там не запер, окажись я на их месте?
- Ты бы не оказался, дуракам всегда...
- Да меня бы в дисбат... под трибунал... если б я...
- Хватить горланить, - остановил их старпом, высокий, с непослушными каштановыми волосами. Он пригладил их ладонью с выступающими синими жилками вен и сказал: - Кто прав, кто виноват, решать не нам. На все воля божья. А если докапываться до истины, то опять же на это есть соответствующие инстанции, которые вынесут свой вердикт по действиям каждого из членов экипажа во время аварии. Поверьте на слово: и им найдется, что спросить, и вам придется отвечать, как на духу, припоминать, что сделал так, или не так. Так что, кончайте бардак и склоку. Не задерживайте тех, кому хочется жить, а не копаться в грязном белье.
- Следующая тройка становись, - скомандовал торпедист-каплей. - Открыть аппарат.

6.

   Старлея, живого и невредимого, как пробку выплюнуло на поверхность океана. Он выскочил, словно черт из табакерки, – и не один. Кто кого держал за шкирку, было под вопросом? Оба пловца, измотанные борьбой со стихией, еле держались на плаву. Только подводник в облепившей всю его фигуру синей робе больше походил на амфибию в своем дыхательном аппарате, в котором через прозрачный пластик, как через стекло, за крупными каплями и запотевшей пленкой изнутри угадывались вздувшиеся щеки и крылья носа.
- Еще один. Как же ты его спас?
- Еще кто кого надо уточнить, - выдохнул ихтиандр, лишившись пластиковых жабр.
- Откачивай его, братцы, - радостно так воскликнул Кузьмичев, настолько, что все обернулись. Он указывал на мертвецки уставшего, в отключке, Старлеева. - Ну и нахлебался же он соленой воды, до опупения.
- Не надо меня качать, - возразил ослабевший, но живой Костян. - Я в порядке. За подводником поухаживайте.
   Все обернулись к подводнику: тот разглаживал обеими руками мокрые каштановые волосы.

 28. Этические нормы.

   Отсутствие Крушинина никого не обеспокоило, не насторожило. О нем никто не вспомнил, как будто его вовсе не было на пароходе. Не существовало ни в этой, ни в той жизни: за трапом на причал речного порта.
   О нем не поинтересовалась даже жена. Она просто собрала манатки и убралась прочь. Как оказалось навсегда из поля зрения Дикарева, из окружения его попутчиков. Выбралась из окружения и пустилась наутек, без памяти рада, что осталась жива.
   Дикарев вспомнил собрание манагеров накануне корпоративной поездки на теплоходе, последнюю прощальную тронную речь главного заправилы розницы.
- Все собрались? Теперь успокоились и приготовились слушать, - Крушинин прокашлялся, оправил бережным жестом шерстяной пиджак, будто провел ладонью по мрамору, расправил плечи, руки вдоль туловища, сам прямой, высокий, как палка, застывший (не согнуть), с широко раскрытыми глазами, чуть ли не навыкате.
   Он говорил неспешно, не повышая голоса, не жестикулируя напрасно, без затрат лишней энергии. Только иногда, акцентируя сказанное, рубил ладонью с сомкнутыми пальцами. Также неожиданно останавливал на ком-нибудь остриё, продолжение всей руки: оживленное копье, застывшее вдруг в твою сторону, завибрировавшее, зазвеневшее, готовое вылететь и поранить.
   Заметив беспорядочные перемещения подчиненных, выискивающих свободные места,
пересаживающихся с одного стула на другой, Крушинин проявил недовольство:
- Расселись? Андрей Борисович, принесите стулья из кабинетов учредителей... - толкотня и шипение сквозь зубы на попытки соседа, отстаивающего занятое сиденье, не утихли.  - ... вообще из всех освободившихся помещений. Итак, начнем. Не для кого уже не секрет, что кампания реорганизуется. Пришла пора. Мы добились за предыдущий отчетный период ощутимых результатов. К тому же нам, наконец, выделили комнату для производственных нужд.
- Еще телефонов добавить! - выкрикнул мужчина средних лет. - Одного не достаточно. Пока дождешься конца очереди, охота пройдет. Бывают ситуации, когда клиент не может ждать. Так всех заказчиков растеряем.
- Борис Израилевич, мы с вами говорили об этом. Будут телефоны. И секретарь на телефоне будет. Иначе вы друг друга поколотите, или покалечите аппараты. Все равно кто-то должен регулировать, фиксировать, вести учет рекламных звонков. Не отвлекайте, я все расскажу в свое время.
- Тише, Израилевич, ш-ш, - зашипели на него.
- Заткнись ты! - добавил кто-то из задних рядов, Дикарев обернулся и увидел крепкого парня, перешагнувшего третий десяток. Такой ударит, мокрого места не останется. Второй Кудрин на гражданке.
- «Тоже менеджер!» растаял от умиления Сергей.
- Уважаемые коллеги, сегодня важная тема для обсуждения: «Этика деловых отношений внутри коммерческого предприятия». А пока Андрей Борисович раздаст отпечатанные листы с текстом. 
   Полешко без суеты раскидал бумажки по вытянутым рукам.
- Это приказ и инструкция по оформлению, ведению заказов, освещающая некоторые аспекты спорных вопросов по объекту, а также расставляющая приоритеты, следуя которым предпочтение отдается тому или иному менеджеру для продолжения работы с Заказчиком. Инструкция по оформлению и ведению заказов – своего рода алгоритм действий менеджера, упрощающий процесс работы всего отдела, исключающий лишние телодвижения, обращение к ненужным инстанциям, бюрократизм…Занесением Заказов в базу данных займется мой заместитель по общим вопросам Пицун Игорь Иванович, координацией с производственным отделом – Полешко Андрей Борисович, мой второй зам.
- Как же, как же, - пробурчал Пицун, - все у меня в очередь выстроитесь. Как миленькие, ждать будете. «По мере развития, роста организации, ее размеров, возрастает бюрократическая составляющая ее деятельности».
- Что вы там шепчете, Игорь Иванович? Молитесь, что ли?
- Ничего Евгений Игоревич. Продолжайте, пожалуйста.
   Когда суматоха с раздачей утихла (все-таки возникла, никуда от нее не денешься, как не торопил события Полешко, почти с безразличием распространяя заразную печатную продукцию), и головы подопечных вернулись в исходную позицию, то есть взметнулись вверх, Крушинин изобразил скорбь на лице и, выбрав для речи унылую интонацию, произнес:
- Участились случаи конфликтов внутри кампании, связанные с дележом объектов. И это еще один повод поговорить на предмет этичности поступков некоторых недобросовестных товарищей из числа менеджеров. Повторюсь, я это уже объяснял неоднократно, что любые конфликты, любые недоразумения относительно прав на работу с данным лицом, частным или юридическим, согласно правилам фирмы решаются в пределах организации, а не выносятся извне. Ни в коем случае Заказчик не должен участвовать в спорах и разборках: кто имеет, а кто не имеет на ваш взгляд право преимущества перед остальными.
   Повисла пауза.
- Далее, согласно тем же правилам назначает исполнителя, прикрепляет его к объекту только главный менеджер. Надеюсь, это понятно всем. В нашей кампании нет ваших или не ваших клиентов. Есть клиенты кампании, и только. Вы, как исполнители, работаете на объектах, получая проценты от продаж. Должны себе это уяснить.
   Главный дождался, пока его посыл не проникнет в почву, не укоренится, не пустит моментальные ростки. Удостоверившись по одному ему известным признакам в удаче посева, может быть, по гулу, по смачному причмокиванию, по облизыванию пересохших губ, интерпретировав все эти недоразвитые проявления внутренней борьбы противоречивых чувств в свою пользу, он одобрительно кивнул:
- Для облегчения расчетов премиальных и разграничения функций менеджера и рекламного агента мы вводим понятия Источника Заказа и Исполнителя. Предвижу встречный вопрос: что, если Исполнитель и Источник совпадают, если это одно лицо? Тогда вознаграждение будет складываться и составит 25%. Соответствующий приказ готовится, и завтра я его передам на подпись генеральному.
   Он прогулялся от своего стола до первых рядов слушателей, повернул в обратный путь, и все это в раздумье, как будто разгадывал одному ему известный ребус, не писанный рукой, а сохраненный в подкорке с семинаров и лекций в альма-матер. Смахнув со стола тонкую стопку листов с типографским шрифтом, он близоруко оглядел убористый текст.
- Сейчас я вам передам еще один документ. Хотелось, чтобы вы, когда ознакомитесь с перечнем этических норм, - Крушинин читал с листа, - отнеслись с пониманием необходимости следовать этим нормам в стенах консорциума. В условиях становления рыночных отношений в стране, зарождения классов, разделения общества, в непростых и подчас жестоких условиях, в обстановке разгула преступности и всплеска мошенничеств эти правила – основа честного и справедливого бизнеса, честной конкурентной борьбы.
- Браво! - крикнул Борис Израилевич.
- Школяр, - грубо оборвал его Крушинин. - Мне не нужны аплодисменты. Прекрати устраивать балаган из собрания.
- Я ничего, Евгений Игоревич, это не комплимент … Я со всем сказанным согласен. В самую точку.
- Борис Израилевич, я прекрасно осведомлен, что Пустосвятов хорошо вас натаскал на своих занятиях, и ничуть не обижаюсь, - сказал Крушинин. - Но все-таки, прошу тренировать свои навыки в другое время, в другом месте.
- Вы ошибаетесь, Евгений Игоревич, это не деловой комплимент, это сущая правда, это от чистого сердца, - не унимался менеджер. - Все-все, молчу, молчу.
- Вот, сбил. О чем я говорил? Да. Продолжаю. Честная конкурентная борьба на нашем примере – это когда менеджер, следую предлагаемым вам этическим нормам, не входит в конфликт с сослуживцами, отстаивая права на объект или клиента. А если уж конфликта не избежать, не действует самостоятельно, стихийно, дикарскими методами, а использует в качестве третейского судьи одного из руководителей отдела: меня или любого зама. Уверяю вас, в каждом конкретном случае мы разберемся со всей тщательностью - это и в наших интересах - и найдем компромисс, устраивающий обе спорящие стороны. Надо научиться, наконец, решать споры цивилизованным способом. А то, чего скрывать, дошло едва ли не до рукоприкладства. Как дети, ей богу.
- Это он на меня намекает, - громыхнул верзила Колпин.
- Всё, не хочу больше на этом задерживаться, - встряхнул головой Крушинин, словно отгоняя приставучую муху. - Следующий пункт моего доклада, на котором хотелось остановиться подробнее, это – база данных. Нововведение, без которого сейчас не обходится ни одна коммерческая структура. Кстати, нам оно поможет в устранении первобытного решения конфликтов. Это архив, содержащий необходимую информацию о клиенте, о его Заказах, всю предысторию его финансовых взаимоотношений с консорциумом. Это, как медицинская карта в поликлинике, где фиксируются все перенесенные заболевания пациента, анализы, выписанные лекарства и рекомендации по лечению.
   Крушинин пролистал подшивку, взятую за образец со стола, затем небрежно, как ложный артефакт, как подделку, швырнул обратно.
- База застолбит за кем-то из менеджеров клиента и его объект при первоначальном занесении, что явится основанием считать этого клиента постоянным для данного менеджера. И он станет, таким образом, Исполнителем и Источником поступающих от данного клиента Заказов. Тем самым устранится проблема конфликтов на почве дележа объектов и споры вокруг приоритета менеджера, первым вышедшего на клиента или на объект.
   Комната опять взбунтовалась. Началось обсуждение, не вмещающееся в рамки собрания, больше похожее на гудение в улье, куда залетел рой чужаков или заблудившихся. Никто не заметил, как туда влетел еще один чужак. Небольшая пчелка с невзрачной внешностью. Но Крушинин подскочил, как ужаленный, и поспешил навстречу незнакомцу.
- Прошу тишину, - повысил голос Крушинин (во всяком случае, ему так хотелось думать, что голос его возрос и возымел должную силу и воздействие на массы). - Несколько слов скажет заместитель генерального директора по безопасности и один из соучредителей кампании Павлик Илья Казимирович. Еще раз прошу соблюдать порядок и уважение: в такой обстановке всеобщего галдежа не просто сконцентрироваться. Мы с вами не на базаре, к тому же этику корпоративного поведения никто не отменял.
- Скажу два слова о новых правилах наличного оборота в стенах кампании, введенных сегодня, - начал с ходу человек, едва ли старше своего тезки, не эмигрировавшего «канадца».
   Движения его, в отличие от Крушининских, были суетливыми, нескоординированными, выдавали человека неуверенного, надевшего маску чинного руководителя, не шедшую по размеру и просто-напросто смехотворную.
- Мы растем, развиваемся, увеличился приток денежных средств. Этим вызвана необходимость создания кассовой зоны, вроде банковского обменного пункта. Места для операций приема, размена, конвертации валюты и других действий с деньгами.
- Значит, денежки теперь сдавать в кассу, а не Полешко, - расплылся в улыбке Школяр. - Всё, Андрей Борисович, денежки того, тю-тю. А если клиент сам придет с энной суммой, тоже в кассу нести. Не осрамиться бы перед новым русским прогулкой по нашим катакомбам. Он, наверное, такого евроремонта отродясь не видывал. Касса-то хоть благоустроенная? От туалетной комнаты отличить можно?
- Касса будет оборудована по всем правилам для банковского помещения: с окошком для операций, отдельной дверью для кассира, бронированными стенами и стеклами, с выводом воздуховода для доступа кислорода в изолированную комнату, с сейфом и счетчиком купюр.
- Ай да молодца, - прошептал в упоении (так почудилось) верзила, склоненный к колену, на котором разглаживал брючную стрелку, - прямо в стиле времени: бронировка, купюры, сейф. Не хватает только автоматов, головорезов, залетных чеченских бандитов с ножами.
- Деньги считать – это хорошо, конечно, - произнесла женщина с серьезным выражением лица.   
   Она держала под мышкой тугую папку-скоросшиватель, в пальцах сжимала авторучку, которой писала что-то в раскрытый блокнот все время доклада.
   Если б не привычно-простецкая, пролетарская, обстановка обыденной жизни скромного коммерческого коллектива, Дикарев вручил бы ей роль репортера из солидного издания.
- Не лучше ли будет потратить деньги на действительно необходимые нужды, - заметила резонно она. - Посмотрите, в каких условиях мы, менеджеры, работаем. Помещение не резиновое. Здесь дышать нечем, когда все соберутся, а это немного, не мало, с полста человек. Эти деньги, между прочим, мы тоже приносим в кампанию, эти деньги также вкладываются в дело. И какое-то, пусть не значительное, право на мнение, куда они должны пойти, мы все-таки имеем.
   Крушинин был готов разорваться, как нашпигованный ртутными шариками и гвоздями пузырь. Сейчас замычит, подумал Дикарев, изучая его красное лицо и выпученные глаза, как у окуня.
- Господа менеджеры, - вскипел он, - напоминаю, что вы находитесь не у себя дома, а в стенах кампании, которая соизволила принять вас на работу. Принадлежит она не вам, а учреждена частными лицами, которые сами решат в каких условиях и как лучше работать. 
   Он немного смягчился и понизил тон.
- Поймите, об улучшении условий работы своих сотрудников заботится каждый предприниматель. От этого зависят доходы и успех дела. Пора забыть о социалистическом распределении благ, прошли времена уравниловки. Не сомневаюсь ни минуты, будут у вас все условия для комфортного труда. Сами видите, как изменились в лучшую сторону эти самые условия, как разрослась кампания, сколько новых людей внедрилось в коллектив. Дальновидная политика руководства и учредителей, разумное расходование средств способствовали этому движению вперед. Поэтому винить хозяев в недостатке внимания к своим работникам считаю неадекватной оценкой. Дойную корову не морят голодом и не загоняют до изнеможения на пастбищах, ее берегут и лелеют.
- Если есть сомнения по поводу верности решений руководства, предлагаю один очень продуктивный выход из ситуации. - Павлик указал на дверь. - Никого не держим. На нас работает достаточное количество лояльных людей.
   Крушинин казался до крайности раздосадованным, просто в замешательстве.
- Зачем же так, - сказал он, обращаясь к вице-президенту, тщательно подбирая слова, ни на секунду не забывая, кто перед ним, не обманываясь видом грозного ребенка, совсем мальчика, его возрастным несоответствием присвоенной себе роли, - зачем так категорично? - и к собранию: -  Уважаемые господа менеджеры, поймите, руководство кампании никак нельзя обвинить в некомпетентности и не квалифицированности. Все несомненные успехи предприятия достигнуты благодаря грамотному планированию и ведению дел умными и умелыми людьми: президент Геральд, генеральный директор Янушевский Александр Ильич, Илья Казимирович, - вот те люди, которым мы... которых мы..., - он потерял нить Ариадны.
   Это было ново, необычно для человека, обладающего красноречием Цицерона. Может быть, сказалось отсутствие качественного акцента в итак самодостаточном панегирике?
   Павлик тем временем не сдержался, вышел вперед и, играя желваками после каждой запятой, изрек этакий постулат бизнесмена:
- Можно всю жизнь копать яму, перекидывая землю с одного места на другое, но оставаться таким же бедным, как был. А можно рискнуть и вложить все, что имеешь, в дело, которое обеспечит тебя на всю жизнь, сделает человеком, не нуждающимся ни в чем. Я начал с того, что открыл свой первый обменный пункт. Маленький обменный пункт. Затем возглавил небольшой по меркам этого бизнеса банк. Сейчас являюсь соучредителем предприятия. Так кто, я вас спрашиваю, умеет решать свои проблемы? Какой пример вам еще нужен, если не достаточно приведенного?
   Он, торжествуя, с победоносным блеском в глазах осмотрел комнату с притихшими людьми. Заглянул по пути в некоторые потухшие глаза, те, что оказались поближе. Ища встречного, направленного на него вызова, что называется глаза в глаза. Раньше он не решался на подобный поступок, поверхностно, ненароком, скользя невидящим взглядом по макушкам.
   Дикарев, видя этот блеск, вспомнил уроки Даниила: «Чтобы выдержать напряженный, пристальный встречный взгляд собеседника, например, на переговорах или на собеседовании, предпочтительней отвести направление своих глаз от прямого контакта со зрачками оппонента. Лучше смотреть на переносицу, на бровь, на лоб, в любую точку на лице – ощущение у человека напротив тебя такое же, когда ты смотришь ему прямо в глаза, а чувствуешь ты себя раскрепощено, независимо, можешь контролировать эмоции, даже размышлять, обдумывать реплику и строить, не напрягаясь, тактику ответных действий».
- «Наверное, коленки перестали дрожать», - решил за него (за ребенка) Дикарев.
- Главное на любом поприще в жизни, ведь в бизнесе, как в жизни, а для любого бизнесмена его дело – цель жизни, оказаться в нужном месте в нужное время. И то, что я и мои компаньоны оказались во главе этой фирмы, просто вовремя сориентированное решение, или иначе результат, итог предпринятых шагов с нашей стороны. Это решение принесло свои плоды, оно оказалось решительно успешным: мы стремительно развиваемся, и впереди нас ждут еще более впечатляющие достижения, чуть не сказал великие дела...
- Вы оказались там, а мы тут, в этом месте, в этот неурочный час. Никто в этом не виноват, хотелось бы так думать, если бы это не было так больно сознавать, если бы это не было что ни на есть реальностью из реальностей. Вот так-то, маленький засранец, такая рекогносцировка на данный момент, - ругнулся Дикарев, никем не слышимый, никем не тревожимый.
   Потому что в одиночестве сидел на скамейке в сквере напротив американского посольства в тихий вечерний час. Вспоминая прошлое, мечтая о будущем. На скамейке, на которой часто коротал вечера после бурного дня.
   Потому что прошло много времени с тех пор, как пришел в консорциум, – год с небольшим.  Не было уже с ними Крушинина, их оракула. Бетасов также покинул стены консорциума и перебрался на Ленинский проспект в собственное гнездо, которое сплел со своим братом. Чудесно видящим, с безущербным зрением. Жена, вдова главного менеджера, забыла дорогу на работу сгинувшего мужа, и Дикарев совсем о ней забыл.
   Забыл он, как слонялся по улицам в поисках клиентов, которых теперь было в достатке, и зарабатывал он намного больше. Столько, что хватало откладывать понемногу на черный день. Ведь он предчувствовал что-то неладное, что-то темное и неразборчивое, как ночь, наступит все равно, как не загадывай хорошее, как не закладывайся на красное. Или на черное. Жизнь, что рулетка, не угадаешь, чет или нечет.
   Только не как не мог отделаться от мыслей о несправедливости устройства мира, отдела продаж. Как переживающий за работу кадровик, он мучился бессонными ночами поисками правды и тасовал, как колоду карт, неясные в лунном месяце, затертые частыми передергиваниями лица немногих претендентов на главенство.
   Сергей вспомнил, как Бетасов однажды заступился за него:
- Совесть у вас есть? Вы ему хоть деньги за работу, за беготню по вашим объектам, платите? Или нахаляву эксплуатируете?
- Он по собственной инициативе трудится. Приобретает незаменимый опыт. Кто еще его такому научит? - отвечал Полешко.
   А Пицун добавлял:
- Он у нас без институтов всему научится. Лучшая учеба – это практика.
   Интуитивно он стремился протиснуться в тесный кружок старших менеджеров, заручиться их поддержкой, чтобы стартовать к новым высотам: стать своим для двух замов. И еще неизвестно, кто из них та лошадка, на которую стоит поставить. Оба хитрые, опасные в дружбе. Даже не зарекался очутиться на крутой Крушининой высотке. Да и разве это карьеризм в его исполнении? Слабенькие поползновения неумехи-альпиниста. Водица на киселе. Однако Пустосвятов впрыснул-таки в него такую заковыристую отраву, что она разъедала его изнутри, как агрессивная концентрированная среда, не давая опомниться в вихре скоротечных событий.
   И даже, когда после собрания он брякнул в пьяном угаре Полешко: «Красота спасет мир», он не был еще уверен, что следует сближаться и искать симпатий у странных коммерсантов. Иначе не произнес бы эту сакраментальную фразу, навязанную ему срочной службой на Тихом океане. Слишком интимной и неделимой являлась для него эта открывшаяся ему истина.
- Да ты второй Лев Толстой, Сергей Ефимович. Ларошфуко, Авиценна, кто еще там наподобие им? - разрушил его стеклянный панцирь Полешко. - Чего еще выдумать соизволишь? Что выкинешь?
   И он добавил то, что Дикарев и так знал о себе, что старался всячески спрятать или уменьшить, боясь этого открытия для слуха всего громадного мира людей. Где-нибудь в пустыне, на крае земли, на крайней ее точке, на полюсе, все равно каком – Северном или Южном, он поделился бы этой тайной, выкрикнул бы ее в жгучий или морозный воздух, как извлеченную наружу боль. Как будто оно, это открытие, вышло бы унизительным и отвратительным, словно, скрываемая от чужих глаз, неожиданно обнаружилась бы всеми бородавка на пальце. И тогда тайна бы его раскрылась, конфуз затмил его настолько, что он расплакался бы, как дитё, окончательно усугубив свое падение этим проявлением слабости.
- Странный ты. Не такой, как все.
- И почему этот шпиндель, эта шмакодявка нами управляет? - продолжал он злиться, наливаясь кровью от своих слов. - Рулит, и неизвестно куда зарулит. Как это судьба свела его с Янушевским? Какой-то парадоксальный союз! Они смотрятся, как Торопунька и Штепсель. Комический номер. Карикатура. Ирония судьбы.
   Он разглядывал редких прохожих, выгуливающих собак, когда до него донеслась тихая канонада, как эхо его ругани.
- Смотреть не на что: мелочь, недоросль, метр с кепкой, - на излете закончил он монолог длиною в год (в год с небольшим), - а, поди ж ты, туда же, учить вздумал, юный бизнесмен, банкир из детсада, учредитель Учредительного собрания.
   Как задержавшиеся в полете осколки – последствия взрыва – на него упали дробные звуки крупного града. Он глянул на небо, ожидая чего угодно: грома, молний, пунцовых туч. Но там не обнаружил ни единого облачка. Тихое матово-благоразумное спокойствие. Только далеко за крышами сзади наползало сдобренное черной пастелью, явно не классически природное образование, а искусственно созданное пятно. Сергей разобрался, что это было: с Поварской валил густой дым. Он побежал обратно к офису. Забыв в сквере зеленый вельветовый пиджак, растворившийся в цвете окраса скамьи.
   По внутреннему дворику перед запасным выходом из комнаты менеджеров и всего общества с ограниченной ответственностью (не отвечающей ни за что вне ее стен) были разбросаны запчасти внедорожника Павлика, пришвартованного к бетонному ограждению для въезда посторонних машин. Его автомобиль, раскуроченный до неузнаваемости, сжался в объеме, как разобранный в спешке робот-трансформер. В крыше зияла дыра с неровными рваными краями. Изнутри салона еще поднимался вверх слабый дымок затушенного костра.
   Сам автовладелец и бизнесмен лежал у оторванного бампера с согнутой и обмотанной грязной тряпкой рукой. Он стонал и корчился от боли. Плакал, как ребенок. Но никто не утешал его. Только Чонкин, радостный, с сумасшедшими, мокрыми от слез глазами, бродил по двору, подбирал какие-то части от машины и отбрасывал их, будто искал что-то.
- «Контуженный», - подумал Дикарев.
- Вот, - наконец сказал Чонкин, и поднял высоко над головой обрубок руки со следами черной запекшейся крови. - Вот она. По локоть оторвало. Точно фрезой срезало.
- Не надо подробностей, - вырвал у него находку Полешко.
   Вид у него был, как будто его только что вырвало, вывернуло наизнанку, хотя ему следовало давно привыкнуть к картинам разрушений человеческого тела. Он всегда был тут как тут, на месте.
- Хватит хныкать, лучше иди, помоги раненому. Или добей, чтобы не мучился, - мрачно добавил он, рассматривая мертвый локоть, точно примериваясь, куда его приделать. - Вот так коленкор. Вот оно как вышло. Не оригинальным способом.
- Что случилось? - Дикарев не знал, как иначе выразить что увидел.
   Полешко развел руками. Что тут скажешь? Удивительно, почему он не стал пространно объяснять происшедшее с версиями и в густых зловещих красках? Например, рука Павлика пострадала, потому что в неподходящий момент он прикоснулся ею к дверному замку джипа. А почему до локтя оторвало, а не по кисть, так это все дело в мощности взрыва – по всему видать, того еще взрывчатка оказалась. Может быть даже противотанковая мина. Шарахнуло как! На загляденье. Всех голубей разогнала в округе. Во дворе их стаи водились, а теперь, погляди, ни одного, даже парочка мертвых, без потрохов, валяется за машиной, за тем, что от нее осталось.
- Сергей Ефимович, вы целы? - Леночка тряслась, как в кондрашке.
- Да что со мной будет. У вас что произошло?
- Ма-ма-шина взорвалась. Павлика Казимировича, - перепутала в анабиозе все на свете Леночка.
- Как это могло произойти?
- Как, как? Да так, - в сердцах выкрикнул Полешко. - У нас черт те знает, что происходит каждый день. Не одно, так другое. Крушинин пропал, как в воду канул, Геральд вскрылся, теперь Павлик взлетел на воздух. И бронировка не помогла. Одни слова только. Кто следующий?
   Он прошелся до дверей внутрь подвального помещения консорциума, будто опасаясь другого взрыва, будто свыше ему прислали предупреждение: «держись ближе к бомбоубежищу».
- Хорошо, что Янушевский в отъезде, - сказал он в задумчивости. - Чует бестия, чем пахнет. Береженого бог бережет.
- А где генеральный?
- В Америке. Да-да, не удивляйся. С Ярцевым и Пустосвятовым. «Чикаго блэк хоукс» посмотреть поехали. Сняли триста штук гринов и развлекаются, как ни в чем не попало. Думают, там их мафия не достанет. Не ошибусь, если вернутся в компании с каким-нибудь итальяшкой-мафиозо.
   И не ошибся. Он вообще имел поразительные способности угадывать неизвестное, как не практикующий экстрасенс. Реагировать на изменения вокруг него, словно сверхчувствительный датчик. Ориентироваться в темноте неопределенности, точно магнитная стрелка компаса. В этом был он весь. Недаром оказался на вершине карьерной лестницы в окружении талантливых физиков и лириков. Стал тем, кем он был – начальником отдела. Вместо исчезнувшего призрака.

 29. Мистерия Буф.

   Дикарев писал теперь почти каждый день, стараясь не пропускать дни в холостую, также как больной, который, когда прижмет, как следует, начинает регулярно посещать сеансы врача. Не то, чтобы он надеялся на лавры и на литературные премии за оригинальность материала, на открытие, сделанное в затертом до дыр жанре романа. Нет, ему не было нужды до медалей и орденов. Он же не собственноручно нарисованный герой из Саратова или Волгограда, выкраденный из Волжских степей для внедрения в мультипликационное полотно саги о море. Не тот, кто и ни мечтал до поры до времени на задворках пыльных городских трущоб о волнительных цветастых морских приключениях.
   По утрам час, вечером – сколько получится, так как все чаще задерживался на работе допоздна. Что порой выходил сумбур на бумаге, его мало беспокоило. Главное, было, выложится, как можно скорее, не забыть записать, придать мыслям вид ровных строчек, сползающих книзу страницы через четкие фиксированные интервалы вначале пишущей машинки, затем - купленного на Савеловском рынке электроники ноутбука «Fujitsu». Купленного в придачу к трехлетней гарантии от производителя. Трех лет должно хватить, чтобы закончить опус. Вполне реальный срок, за который можно выложиться и вылить из сердца накопившуюся кровь, а из желудка всю желчь, что переполняли давным-давно. Опрокинуть бурлящий сосуд на бумажную кипу, обагрить ее краской из души (кровавый душ), пусть читают, пусть тоже помучаются, а самому вздохнуть свободно, расслабленно, облегченно.
   И то, что его морская эпопея от первого лица, и не только она, с полунадуманными героями - полугероями (людьми-подсвечниками: до пояса в бронзе, а сверху мучная мякоть), ополовиненными, потому что часть была скопирована с его сослуживцев, а часть придумана, дорисована, приукрашена, или наоборот заретуширована, - подходила к концу, а финал так и не выходил, его бесило. Как не пристраивал к строю надраенных физиономий новое лицо, непривычное и для них и для будущего читателя (если таковой вообще есть на свете), не выходил, проклятый, и все тут. Он прилеплял к лицу погрешности: на нос или на губу бородавку, под глаз синяк, на ухо серьгу, а в отместку все одно ничего не получалось. Может бросить все к чертовой матери? Сосредоточиться на делах, на финансах. Ведь получается там, ей богу. Что-то выходит, помаленьку, правда. И жениться пора, ох как пора!
   Но тут же показывала свою голову откровенно поддельная, не музейный экспонат, гидра стяжательства, выползающая из глубин души с изгибами пятнистого тела, пляшущая под дудку индийского мага – укротителя змей и непослушных взрослеющих мальчиков. Напоминающая шланг-разбрызгиватель, тянущий свой гибкий чешуйчатый хвост от смесителя из задернутой целлулоидной душевой шторы с пятнистым рисунком.
- Не довести до конца начатое дело? Столько усилий насмарку, коту под хвост. Одно забросишь, другого не доделаешь: если терпения не хватило, то его не будет и впредь.
- Так муторное же дело! - не сдержался от восклицания Дикарев. - Только отвлекает. Уже давно состояние бы сколотил.
- Смотри, как бы тебе крышку к гробу не приколотили.
- Чего каркаешь, зараза? - Дикарев пригляделся и узнал в собеседнике Мистерина, бог весть откуда взявшегося, как из-под земли выскочившего. - Нашелся предсказатель. Как это ты не вовремя всегда возникаешь. Преследуешь меня?
- Береженого бог бережет, так, кажется, сказал Полешко.
- Сам-то он вон куда забрался в погоне за успехом. Как же, удачный менеджер. Топ. Топ-топ, так и до Магадана дотопает. Как раньше говорили: язык без костей, до Магадана доведет. Не очень-то он себя бережет. В самое пекло лезет, не боится обжечься. Один вон сгорел уже заживо, при всех своих деньгах, при банках и разговорчиках. Очень любил хвастать, как помело, в самом деле.
- Деньги – не амулет, не спасут. Да и не в деньгах счастье.
- Знакомая песня. Я ее напевал когда-то, в начале пути.
- Умный был... Был, да весь вышел.
- Знакомые нотки. Смахивают на наставления матери.
- Так все ж тебе добра желаем. Вот, и мотив схожий.
- Спелись, значит.
- Просто умная мысль на всех одна. Она не может быть разной, потому что умная. Если в ней правда, то она не умрет никогда, и будет воскрешаться в головах все равно каких людей, будь они иного рода-племени, цвета кожи и расы, хоть инопланетяне. Вот глупость, та отличается и в каждом индивидууме собственная, неподражаемая. Еще на Руси говорили: народная мудрость не умирает, хранится веками и передается в сказаниях, а иной раз и слов не нужно, она с генами наследуется. И она, поверь, дороже любого злата будет.
- А зачем мне мудрость нужна без золота? Что я схимник какой, монах-отшельник? Я пожить хочу всласть. Один раз живем, а умрем – мудрецов и без нас хватит. Русь не оскудеет на таланты. Вон, хотя бы Пицуны, Этуши, Янушевские. Так и те норовят в самую банку с медом окунуться. И не подавятся ведь, что интересно и необъяснимо с твоей точки зрения, не согласуется с теорией о счастье в шалаше.
- Вот ты мечтаешь заняться бизнесом, ладно не будем англоязычничать, давай по-простому, по-нашему скажем: заняться предпринимательством, как сейчас говорят на Руси, по-русски значит. Термин, который Дума утвердила на своем собрании. Не чета вашему, конечно, собранию, поэтому закон и вес имеет и силу, в отличье от вашего ультиматума. И не только внутри коммерческого предприятия, а повсеместно, по всей великой всея России.
- Не предпринимательством, а продажами. Тут сравнивать нечего. Менеджер по продажам и бизнесмен, что ягненок и волк.
- Ага, понятно. Зверь и жертва.
- Нет, манагер тоже не жертва, у него зубы имеются. Должны быть. Хотя бы для того, чтобы отгрызть мяско от брошенной ему кости, или перегрызть сонную артерию приятелю, когда тот слизнет с общего стола приглянувшуюся добычу. Но он не голодный зверюга, он прирученный, одомашненный питомец зоопарка. Просто он – работник без творческой жилки. Исполнитель воли начальника, заказчика и любого, кто платит деньги. Продажная тварь – продаст мать родную, но с добрыми побуждениями. Без них ни куда. Без высокоморального облика (облака вокруг своей персоны), без добрых, отзывчивых глаз никак невозможно – он должен внушать расположение клиентуре, и даже теплые чувства, ну последнее при наличии очень серьезной квалификации, при высшем пилотаже.
- И к этому ты стремишься всей душой, с порывом, так сказать?
- Почему нет. Кто запретит?
- Никто. Что ж, большому кораблю большое плавание. Только не благодарное это занятие и грязное для белоручек.
- По-твоему, я не способен, не обучен, недоразвит. Уж до уровня горилл, резидентов с Краснопресненской набережной, я как-нибудь доберусь, спущусь, не побрезгую?
- А что там на набережной?
- Центр международной торговли.
- Не знаю такой. Нет, я хотел сказать, конечно, спустишься. Я наслышан о твоих способностях и успехах в некоторых предметах, так сказать, в рамках школьной программы, но это все не то, не твоё. Узко и зыбко, слабо для претворения в жизнь по-настоящему стоящих, глобальных задач, о которых ты бредишь. И еще: тебе не хватит жестокости в разрешении каверзных ситуаций. Злобы, ярости, ненависти. Ты забыл о конкуренции, о жестких методах борьбы на рынке. О его оборотной стороне, той, которую не видно обывателю. Ты мягок и старомоден, как пластилин. Вот мастерить поделки и подстраиваться под ломкие ситуации – это твоё дело, гуттаперчевый мальчик.
- Можно подумать, ты знаток рыночных отношений и приемов вольной рукопашной борьбы. С колыбели изучал Адама Смита и жил с малолетства в самой клоаке буржуазного строя. Резервации, панель, тюрьма для несовершеннолетних, убийство топором старухи-ростовщицы из-за сундука с деньгами, бедное детство и богатая сытная жизнь прожженного дельца в зрелости. Ты думаешь, я не смогу убивать?
- А что: сможешь?
- Смогу.
- Сомневаюсь.
- Я конечно, не мафиози, но твердости мне хватит, чтобы... Или ты считаешь, что для этого требуется особый тип личности? Отклонение от нормы, особая патология.
- Погоди, ты вовремя напомнил мне о цели моего визита к тебе. Я отвлекся, а ведь я неспроста появился на сей раз. Я приведу выдержку из прочитанной мною статьи перед нашим разговором.
- Как, ты заранее подготовился? Откуда ты узнал, что у нас состоится беседа, да еще на такую бредовую тему? И почему выдержку из статьи ты хочешь мне привести (привезти из прошлых лет)? Это что: политинформация?
 - Молчи и слушай. Я читаю без бумажки, потому что выучил наизусть: «Я не согласен с психологами, которые рассматривают мафиози в качестве больных. Мафиози не страдают особыми патологиями, которые объясняют их принадлежность к клану. И нет никаких научных данных, которые подтверждали бы обратное. Более того, многие характеристики, присущие мафиози, присущи также и другим людям. Например, семейственность,  роль родственных отношений».
- То есть, тихие овечки, - не сдержался опять Дикарев, - пасутся на лугу, щиплют и жуют травку. Прямо, как на Фарерах. Не покидают стадо, любят пастуха. А кто кровожадный волк? Кто убивает и проливает кровь?
- О том, почему у мафиози нет угрызений совести по поводу убийств, которые совершили, и почему русская мафия не похожа на своего сицилийского собрата, - продолжал говорить Мистерин, не обращая внимания на замечание Дикарева, как будто находился на кафедре лекционного зала, - в интервью «Росбалту» рассказала эксперт по организованной преступности мафиозного типа, автор многочисленных книг о мафиозных структурах Италии, эксперт по роли женщин в повседневной жизни «Коза Ностры», профессор правовой социологии итальянского университета Палермо Алессандра Дино. «Не стоит сравнивать мафиози с психопатами или с религиозными фанатиками. Я убежден, извини, убеждена, сказала (написала) она, что мафиози являются совершенно нормальными людьми, и к мафии нужно подходить исключительно как к феномену криминального характера. Эта организация была создана для личного обогащения ее членов и для политического контроля за территорией, которая является источником этого обогащения. Для того чтобы стать частью такой организации не нужно иметь определенный тип личности, а нужно разделять общие цели, а также правила, присущие этой организации». Это я снова перевожу ее слова, но с ними я полностью солидарен. И тебе к ним нужно прислушаться ради осторожности.
- Прислушаться к чему? Чтоб стать головорезом, не нужно иметь определенный тип личности. Головорез же - не головотяп. Так Крушинин со своей женой на пару давно определили мой тип, который, как мне кажется, вполне соответствует обозначенным ими целям. Я – не больной, чтобы присоединяться к изуверской организации, у меня свой путь, свои цели в жизни, а нормы и правила в обществе настолько размыты, что разве только слепой решится им следовать, без страха шагнуть в пропасть. У меня своя башка на плечах, а не прикрученный водолазный шлем.
- Не горячись, послушай лучше, я позволю с твоего разрешения привести большой отрывок интервью. Он очень к месту в нашем разговоре и объясняет, на мой взгляд, кое-какие неясности в поведении вдовы нашего общего знакомого (у Дикарева взметнулись вверх брови от такой наглости и вранья, он хотел возразить и едва не поперхнулся).
- Шарлатан, - прохрипел он.
- «Я, как социолог (это говорит госпожа или сеньора Дино), считаю, что объяснением такого хода мыслей, в результате которых у преступников отсутствуют угрызения совести, являются так называемые «техники нейтрализации или рационализации», или другими словами способ дать нормальное объяснение ненормальному поведению, который берется на вооружение всеми мафиози. Если ты, являясь нормальным человеком, не будешь иметь объяснение ненормальным поступкам, которые совершил, ты сойдешь с ума. И здесь мафия весьма успешно ввела в использование психологические и социологические механизмы, которые помогают справляться с этим бременем. Мы имеем целую группу людей, которые совершают одинаковые нечеловеческие поступки и оправдывают друг друга.
   Любопытным является тот факт, что мафиози, живущие на воле, никогда не ходят на сеансы к психотерапевту. К психотерапевту ходят жены, дети — те люди, которые не принимали решения стать частью мафии, не принимали решения принять правила мафии в качестве своих собственных, и кому эти решения были навязаны. Эти люди живут в условиях сложнейшей внутренней борьбы, потому что не могут найти оправдания тому, что видят и знают. До тех пор, пока тоже не найдут способа нейтрализовать реальность, найти объяснение. Так, беседуя с женой мафиози, который был причастен к убийству судьи Фальконе, я спросила ее, что она испытала, когда всем стало известно, что ее муж — киллер. Она мне ответила, что не испытала ничего, потому что даже если муж был киллером, с ней он всегда хорошо обращался, был ласковым и ничего плохого ей не сделал. Жены отрицают реальность, лгут не для того, чтобы избежать публичного стыда, а для того, чтобы не сойти с ума. Потому что очень сложно найти объяснение тому, как ты могла жить с убийцей, дарить ему детей, заботиться о нем, любить его. Это поведение — результат многолетних внутренних страданий и противоречий. Эти женщины знают все, именно они прячут оружие, смывают кровь с одежды, но они, с одной стороны, делают вид, что не понимают, что происходит и стараются найти оправдание поведению мужей».
- Эта тирада очень похожа на спич женщины-эмансипе. Недаром она так хорошо разбирается в психологии жен убийц. Не потому ли, что сама, несмотря на психологическое образование, стирает по ночам запятнанное белье мужа и начищает до блеска холодную сталь? И вообще, тема женщин рядом с криминалом и жизнью брутальных мужчин – не благодарная стезя, хотя и увлекательная для любого писателя. Уверен, она не ходит к психиатру. Он ей не нужен. У нее же у самой соответствующая подготовка имеется. Она сама себе может сделать инъекцию, как хирург, на дому, не обязательно для этого посещать процедурный кабинет. Знаешь, Мистерин, почему мне этот разговор напоминает политинформацию, проводимую Ивашовым? Из-за атмосферы догматизма, исходящей от твоих разглагольствований, из-за мнимых образов – продуктов, произведенных на свет мнительным бумагомаракой из «Болтающей» газетенки, из-за полоумных фантазий эксперта во время интервью. А еще все это попахивает атмосферой марксистско-ленинского всезнайства, зазнайства, я бы сказал.
- Нет, погоди. Дай закончу, это важно. Еще не поставлена точка. Знаешь, в свою очередь хочу сказать тебе: я ведь тоже имею пару мыслей насчет атмосферы нашей беседы, о двусмысленности рассуждений, моих и ее, этой субтильной дамы. Почему-то кажется, что она хлипкой наружности, и, может быть, вполне с нее станется, страдает от какой-либо скрываемой ею неизлечимой болезни.
- Как ты, например.
- Или, как ты. Ладно, прекратим ерничать. Начистоту, так начистоту. Опустим женский вопрос, тема слишком серьезная, чтобы обсуждать заурядные вещи. И углубимся в суть источника (первоисточника, так сказать) произрастания заразы, вследствие проникновения которой в организм общества гибнут неповинные люди. Надеюсь, придем к финишу с набором лекарственных препаратов и уймой полезных для нашего дела (переводится, как «Коза Ностра», по-итальянски) умозаключений. Кстати, эти выводы помогут тебе в раскрытии темы твоего труда. Не секрет, и это ты не скроешь под вуалью любовных похождений, что тебе до зарезу необходимо докопаться до глубин сознательных преступлений. Хотя, по-моему, таких единицы, и они не делают погоды.
- Что бывают другие мотивы?
- Сколько угодно. Ведь все многообразие лишений жизни не ограничивается исключительно заказухой и суицидами. Существует целая система градаций преступлений, связанных со смертью. Бывают убийства и членовредительства, совершенные в состоянии аффекта: на почве ревности или сумасшедшими, что, в общем-то, одно и то же, на мой взгляд. Затем, по неосторожности: аварии на дорогах, сброшенный кирпич с крыши. По пьянке, наконец. Банальная поножовщина. Ну и вытекающее отсюда (вместе с вытекающей кровью) превышение самообороны... Ладно, экскурс в криминалистические джунгли окончен.
- Вот я и говорю: очень все это напоминает лекции профессора в погонах.
- Я позволю себе привести еще несколько строк из опуса сеньоры или, быть может, сеньориты, кто знает: «Русская мафия - это мафия-предприятие, мафия-компания, которая ведет дела крупного масштаба. Здесь главную роль играет масштаб выручки, а не контроль за той или иной территорией и населением, которое на ней проживает. Русская мафия называется мафией, потому что она использует мафиозные методы. Ритуалы, родственные связи, территория, религия не имеют для русской мафии того значение, какое они имеют, скажем, на Сицилии. Русская мафия не будет ходить в киоск на остановке, и требовать с него ежемесячную дань в обмен на протекцию. Для российских мафиози это бред, трата времени.
   Русская мафия объединена конечной целью — обогащением, в то время как внутри традиционной мафии существуют гораздо более глубокие взаимоотношения. Другой особенностью русской мафии является показушность, выставление напоказ богатства, приобретение ресторанов и иные денежные вложения, что просто немыслимо на Сицилии. Там стараются, наоборот, спрятать награбленное».
- Ничего такого у владельцев консорциума я не заметил, если ты намекаешь на схожесть примет. Может быть, масштаб не тот. Как, например, у русских олигархов или у главарей ОПГ, как сейчас таких называют. Молодо-зелено. Даже машины у них юзаные, не престижные, не шестисотые мерсы, не ЗИМы, и не вёсны. Шучу. Правда, шикануть они любят, прокутить деньжата. Но это особенность всякого русского человека, любящего погулять на всю катушку, это в крови. Совсем тут мафия ни при чем. Скорее в них осталось что-то от социалистической беспечности, недальновидности. Не научились еще копить капиталы, мыслить с размахом транснациональных корпораций. Ну, так дело поправимое – еще научатся, только из пеленок ведь выползли. А вот способ ведения дел, продвижения товара и услуг – это достойно рассмотрения через призму мафиозных методов. Заразу, которую они распространили на всю страну - ведь нельзя отрицать, что именно они, гении перемен в дьявольское обличье, являются инициаторами тех реформ морального нагноения и беспринципности, жадности и человеконенавистничества, которые теперь царят всюду, - не вывести многим поколениям после нас. Потому что она, как сладкий наркотик, понравилась всем, лишила рассудка в погоне за эйфорией. И меня, в том числе.
   Откаты, с помощью которых манагеры цепляют заказы, а точнее непосредственно жадных заказчиков, это паршивая практика. Она доведет до коллапса всю страну, потому что люди перестанут думать и чувствовать - заменят все другие чувства одной жаждой обогащения, наживы. А дальше: прощай совесть, мораль, стыд, прощай молодость и девственность. Когда целка порвана, границ не существует, чего уж теперь стесняться, бери, пока дают, уноси, как можно больше и как можно дальше. Чтобы не отняли, и не убили, ведь каждый вышел на большую дорогу. Кто с топором, кто с АКМ, а кто с трясущимися руками, выпрашивая милостыню, тогда как за пазухой торчит и посверкивает наточенный кинжал.
- Браво!
- Не надо аплодисментов, я не в театре, а ты – не поклонник, не театрал,  разбирающийся в репертуаре. Просто случайный прохожий. Ротозей, пугающий ворон. Борис Израилевич, десять лет спустя. Седой, нищий, больной. И одинокий.
- Жестоко.
- Ну вот, а ты говорил о жесткости. Что ее не хватает кое-кому.
- Это на словах. На деле все иначе.
- Откуда ты знаешь? Ты что свечку держал? А вот не знаешь, что я уже убивал.
- ?
- Да-да. Замарал руки. Пополоскал в болотной тине, даже без крови обошлось. Только синяк у Жоры.
- Ты выдумываешь. Ты это сочинил?
- Ага. Как и тебя, как и всю свою поганую жизнь.
 
30. Клиентская база.

1.

   Первые деньги приятно грели руки. После первого клиента - физического лица - пришла пора юридических лиц: риэлтерская фирма «Realty Estate Ltd.» обрела в базе данных консорциума, в графе «Заказчики менеджера Дикарева С.Е.» статус «постоянный клиент». Деньги пошли безнальные. Которых не видно, они скрыты за сводками цифр на дисплее компьютера, на распечатках текущих заказов. Заказов в работе, закрытых и открытых за отчетный месяц работы.
- Сколько у тебя в работе объектов? - спрашивал сердобольный Колпин. - Так мало! Ничего раскрутишься, - успокаивал он с кривой ухмылкой на губах, заставлявшей задуматься об истинных причинах его заинтересованности, усомниться в природе сочувствия и соучастия. - А я запарился со своими объектами. Ты не представляешь, сколько работы навалилось, как снежный ком. Некогда пописать сходить.
- А ты памперсы надевай, сейчас их везде рекламируют, говорят, помогают в безвыходных ситуациях, - съязвил Сергей. - Больше времени останется на мухлеж клиентов.
   Риелторы, они же девелоперы, сдавали в аренду квартиры, апартаменты и целые здания под офисы. Дело прибыльное, спрос порождал предложение, а спрос был, и еще какой. Многие коммерсанты девяностых не гнушались сдать что-нибудь, если не имели, что сдать, то снимали и сдавали в субаренду. Не прибандиченные, честные деляги перестраивали выкупленные туалеты в общественных местах. Там производился косметический ремонт, удаляющий все предыдущие запахи и инфекции. Кооператив переоформлялся в общество с ограниченной ответственностью и переименовывался в инвестиционную компанию, а помещения сдавались обменным пунктам, мелким банкам, конторам «Рога и копыта», да кому угодно и подо что хочется, лишь бы бабки платились. Хотя, кто скажет, кто отличит настоящих предпринимателей от бандитов этих лет? Только у последних появлялись маломальские деньги, они тотчас переодевались в костюмы, оставляя донашивать кожаные куртки молодой поросли.
   Банк «Обменный» (арендатор раз) заказал строительные и отделочные работы - откат Владлену Вольфовичу лично в конверте, который не гнушался брать небольшие для него деньги. Ну конечно, в хозяйстве все пригодится. И хозяйственник Глеб у него был парень не промах, но брать в открытую, да и в закрытую, побаивался (где еще такое место найдет), поэтому краснел, отмахивался, отправлял к главному:
- Всё к шефу, со всеми подобными вопросами – к шефу. Я доложу ему, как только получу от вас смету. Пожалуйста, с ним ведите переговоры.
   Не сладкая мина встречала Сергея на пороге, та, про которую скажешь, впервые увидав, что человек сегодня с утра встал не солоно хлебавши.
   Швейцарская компания часов (арендатор два) заказала работы по оснащению этажа кондиционерами и вентиляцией – откат доверенному лицу Владлена Вольфовича, все тому же человеку с перекошенной миной страдальца (может, с бодуна?). При взгляде на вывеску с одноименным билбордом над зданием вспомнился швейцарский ролекс вице-президента «канадцев».
- Еще не хватало встретиться с ним где-нибудь на арендуемом этаже. Хотя он вряд ли сунется в помещение, не готовое для въезда и не отделанное мрамором и золотом. Побрезгует. Да и нечего ему делать на подготовительном этапе очередной импортируемой аферы.
   Нарядный вице-президент появлялся на публике лишь с одной целью: снять сливки или произвести неожиданный фейерверк - пышную презентацию себя и своего драгоценного абриса, причем в стерильной обстановке роскошного убранства, а не в пыльном помещении, в стоящем столбом тумане, среди разбитых отбойными молотками стен из голого бетона и осыпающего кирпича.   
   Да и вряд ли часы приобретались в выездном офисе швейцарцев. Скорее были куплены на распродаже или на барахолке – он знал, как пустить пыль в глаза. Так что свидеться не придется, не настал, видимо, подходящий момент - тот самый блистательный гала-концерт с его участием.
   Дикарев оттер носовым платком, вынутым из внутреннего кармана пиджака, от густой бетонной пыли начищенные до того ботинки. Поскоблил мысок ногтем, обернутым в платок. Переместил испачканную ткань в другой карман – брюк. Скомкав ее грязью внутрь: бережливый, экономный, другой бы сразу выбросил. Не оглядываясь, стал спускаться по лестнице без освещения на первый этаж особняка.
- Владлен и тот сюда носа не кажет, а подсылает Глеба. Так и хочется срифмовать: Глеба - подсоленного хлеба, - продолжал говорить он вслух. - Опять конверт, деньги. Мелкая стирка, а не отмывание оффшорных безналичных денег фирм-миражей. Фирм-мухлежей, прячущих за отворотами рубах, за манжетами с бриллиантовыми запонками деньги-невидимки, а я, как иллюзионист (весь скроен из иллюзий), достаю, выуживаю из своих ушей шелестящие купюры баксов, которые передаю им обратно. Возвращаю, материализую их души. Даже священник, легко отпускающий грехи, не порадовал бы их настолько, насколько успешно это сделал я. С таким фокусом, как мой, не сравнится ни один церковный обряд.
   Прошел месяц, и вот босс арендодателей при анализе финансовой отчетности обнаружил, что привычная сумма отката от Дикарева, то есть от консорциума, не всплыла в очередном заказе. Почему на сей раз обошли старую схему сотрудничества, ему было непонятно. И обидно. Сергей всегда звонил ему, как только работы подходили к концу, даже если он, Владлен Вольфович, пребывал за границей – в Европе или Америке. Может быть, забыл? Нет, конечно. Это очевидное жульничество, обман, или сговор с его подчиненными.
   Подозрение в воровстве денег из виртуального (выражение изменившего консорциуму Пицуна, его обычная бородатая шутка) кармана Вольфовича упало, конечно же, на Глеба. Причем свалилось на его голову стремительно, без шансов на спасительное укрытие, подобно закрученному калифорнийским смерчем и сброшенному на бедного хозяйственника бревну. С разломанного, недостроенного строения, не дополучившего положенных по уговору ассигнований на завершение постройки. Где-нибудь в американском штате с жарким и сухим климатом, а не в мерзко моросящей Москве. Гнев оскорбленного шефа был яростен, размахивал он руками с экспрессией, будто махал этим самым бревном - завезенной издалека дубиной - подобранным им после стихийного природного бедствия, чтобы завершить начатое торнадо дело до закономерного конца. Если бы это было так, а не было бы воспроизведенной в мозгу Дикарева фантазией на тему наказания мафиозных элементов, он без сомнения раскроил бы башку своему визави одним-двумя ударами.
- Я подумать не мог, что это деньги Владлена! - пискнул в ответ раздавленный уликами Глеб, который принял благодарность Дикарева за чистую монету. - Кто мог знать о вашей договоренности? А почему вы не предупредили меня, что откаты предназначались всегда генеральному, и что вы не можете платить дважды, а только один раз – или главному, или его выдвиженцу? Понимаю, вы не можете афишировать ваши отношения. Но и меня поймите, меня уволят к чертовой матери, вышвырнут на улицу. Я полагал, что эта благодарность помимо текущих (текучих, перетекающих между вами), учтенных финансов. Я полагал, что это бонус. Шеф получил свое и не возражает от наградных мне. Мне лично. Премиальных по случаю хорошо выполненной работы.
- Я бы так и поступил на его месте, но на своем... к сожалению, вынужден настаивать на возвращении денег, во избежание, так сказать, криминогенной ситуации в наших с Владленом отношениях. Да и вы, вероятно, можете пострадать.
- «Дипломатия – великая штука, гениальная и очень полезная, незаменимая во всех ситуациях, без нее прямо, как без рук», - подумал Дикарев, с умилением восстанавливая в памяти лицо страдающего хозяйственника, не мажора и не миноритария, а исполнителя, настроенного на минор. - «Да, как без рук», - добавил (домыслил) он. - «Окажешься, прямо как однорукий Павлик, омой и сохрани его душу». - И опять о Глебе: - «С удовольствием, доходящим в экстремуме до варварского голодного спазма в желудке, я наступил бы на шею этому проходимцу, чтобы он мучился, корчился не только от угрызений совести. И забыл навсегда о понятии упущенной выгоды. Да еще, наступив на кадык, вдавил бы каблук поглубже. Рука дает, а нога давит. Такая вот выходит, в самом деле, несуразица с инкассаторскими обязанностями менеджеров по продажам. Одной ногой - целомудренной - на земле, другой, карающей – на горле гниды или на крышке гроба».

2.

   Раздумывая над коллизиями своей истории, Дикареву захотелось большей реалистичности на страницах, не замкнутости героев на своих проблемах, на текучке хоть и рваной, но движущейся вперед сюжетной линии, напоминающей ржавую транспортерную ленту, скрипящий эскалатор.
- Не помешает вставить в текст несколько вех, значимых дат, связанных с некоторыми личностями в истории страны, - планировал он. - Это придаст динамичности и детализирует счет, как скажут аудиторы этой электронной рукописи. Пускай, насыщенная разнообразными личностями и датами история создаст иллюзию реалистичного мира. Я уже вставил в контекст некоторые лица. Из «Википедии». Без спроса, наобум (бум-бум). Может, пройдет незаметно. И никто не предъявит претензий по большому, по гамбургскому счету. Выбирал их по своему усмотрению, может показаться бессистемно (ну да, я ведь не системный администратор). Только мне эта выборка нравится, я доволен, точь-в-точь укладывается в повествование и, что важно, сгущает тот ужас, с которым я жил все эти годы.
   26 сентября 1995 года открылся судебный процесс в Палермо, Сицилия, по уголовному делу о связях с мафией бывшего премьер-министра Италии Джулио Андреотти. Делу, возбужденному еще в начале марта.
   А в России через месяц 26 октября госпитализировали Президента Ельцина; в санатории он задержался ровно на два месяца до 26 декабря.
   4 июля 1996 года во втором туре президентских выборов Ельцин избран на второй срок.
   В 1997 году перестановок в высших эшелонах власти России не было. Только 28 апреля, 27 июня, 8 июля и 29 октября взрывы сотрясали железнодорожный вокзал, скорый поезд, офицерское общежитие и даже убежище ОМОНа в Дагестане. Без комментариев, как говорится. И это еще информация без учета экономической трясины, в которой увязла страна. Дикарев не был аналитиком, поэтому копаться в поисковике на эту тему не стал.
   23 марта 1998 года Черномырдин отправлен в отставку с поста председателя правительства, которым через месяц 24 апреля назначается Кириенко.
   На Охотном ряду в здании бывшего Госплана СССР заседала Российская Госдума, где Консорциум, сменивший вывеску и называющийся теперь «Северный альянс», устроил выставку-продажу (Заказ можно было оформить у стенда) и презентацию своего товара – кондиционеров фирмы «Мицуи Нэви Корп.».
- Запомните, вы работаете не с какой-то абстрактной фирмой, а с конкретным человеком, - продолжал учить на еженедельных собраниях главный менеджер Крушинин (дело было до утопления). - Вы продаете не товар, а себя. Вспоминайте уроки, чему вас учили в «Миссии». Упражняйтесь в деловых комплиментах. Это очень ценное и эффективное оружие.
   Жириновский, Зюганов, Явлинский и прочие сновали мимо макетов с неработающими аппаратами, выставленными напоказ. Спускались и поднимались по триумфальной широкой лестнице, укрытой красным ворсистым ковром. Надежность и уверенность в жизни чувствовалась в спокойствии и тихой деловитости церемонного дефиле депутатов, в откормленности и гладкости их щек и двойных подбородков.
   В столовой ниже первого этажа стеклянный буфет раскалывался от веса тарелок и подносов. Ценник перед символической кассой гласил: 0,50 копеек – за первое, 0,45 копеек – за второе, 0,20 копеек – за пирожок к чаю, а компот бесплатно. Убывающая арифметическая прогрессия, стремящаяся к нулю. Рыночный коммунизм, и только! «Где это видано, где это слыхано? Папа рисует, а Вася сдает».
   А за двустворчатыми массивными дверями на улицу с видом на Кремль бушевала беспокойная Москва, как апельсин поделенная на сектора, на приватизируемые участки разной ценности. Народ жил по законам, по правилам, придуманным народными избранниками, не подозревающими, что жизнь за периметром иная, в их представления не укладывающаяся. Им столица, да что греха таить – и вся Рассея, представлялась, если не райским, то блаженным местом проживания. За МКАД они давно не совались – выборы закончились. Разве что, Зюганов как-то посуетился, посуетился - президент-то в больнице - да остыл. Конечно, продуктовые магазины уже не в блокаде, как в 91-92 годах, когда на полках было шаром покати, а в карманах тружеников протерлась дыра в кулак с зажатой фигой. Однако, как говаривал скромный ведущий телепрограммы «Время» на Первом канале, в будущем приближенный к власти (неисповедимы пути господни, аминь), не все в царстве земном было в порядке.
   Первопрестольная расщепилась на половинки-невидимки: криминальная (более-менее различимая) и, я бы сказал, неокриминальная Москва (совершенно неясная, в фазе формирования). Каждая из которых также была поделена между своими.
   Вообще дележкой того, что осталось после коммунистов были заняты все, без исключения, по всей необъятной стране: политики, экономисты, деловые люди, преступники, обыватели. На самом верху делили власть административные чиновники. Молодым олигархам (ой ли, аллигаторам) раздали на аукционах, впопыхах слепленных Альфредом Кохом (одним из младореформаторов, человеком с секретной миссией) именные золотые фишки.  За красивые глазки и покорность переменам.
- Ох, не знаю, куда их еще заткнуть. Разбросаны по всей квартире, - сокрушалась жена Даша, сгребая с обувных полок пачки денег. И тут же: - Вы мне скидку дадите?
- Пять процентов, - поклонился Дикарев, застегнув ботинок и готовясь к выходу.
- Спасибо, - благодарно улыбнулась молодая женщина, хозяйка скандально известной квартиры на Тверской.
   Они пилили страну, как Шура Балаганов золотую гирю, рвали ее, как шапку Мономаха на клочья, на кусочки, по свадебному принципу села Малиновка: тебе алмаз, мне – бриллиант, еще бриллиант – это опять мне. Бандиты взрывали всё и вся, пускали пулю в лоб друг другу, а иногда и себе (Дикареву даже однажды приснилось такое): сегодня паша, завтра мордой в параше. Преступники пожиже резали на ремни тех, кто вышел с зоны и отказывался делиться. Коммерсанты отгрызали у конкурентов торговые точки: киоски, ларьки, рынки, магазины. Жены разводились, откусывая у второй половины квартиру, комнату, ребенка, шкаф, подписку на «Работницу».
   В подмосковных Раздорах прораб Ираклий с товарищами строил новый коттедж для своего босса. Внешность всех строителей не оставляла сомнений в их настоящей профессии.
- «Квартира на Тверской уже сдана. Убранством напоминает Вестминстерское аббатство, как и задумывал дизайнер. Так что можно легко переключаться на новый важный объект», - думал он, потягиваясь и расправляя плечи, спину.
- «Снова Тверская. Как всё же они любят жаться в центр, скупают ветхий фонд на корню. Надеются на рост в цене, будто вкладывают в антиквариат», - думал Дикарев.
   Подвешенный за ноги монтажник висел уже сутки на балке цокольного этажа загородного дома.
- Пусть еще повисит, - инструктировал «брата» Ираклий. - Вечером приедем, снимем.
   Четырехэтажный коттедж с лифтом для мамы: "Ей тяжело подниматься по лестнице», ютился в глубине двора, закрытый трехметровой кирпичной стеной. Он был не одинок среди роскошных домов с расписными фронтонами и колоннадами, как на итальянских виллах начала эры.
   Пицун на крыше дачного домика (чинил шифер) поднимал на веревку привязанный громоздкий, с прорезиненной антенной, один из первых выпусков, доисторический мобильный телефон, чтобы ответить Заказчику Дикарева. Как-никак он являлся старшим группы, и Дикарев был его подчиненным.
- Кто твой хозяин? - кричал в трубку Тимур. - Я научу тебя работать.Чтоб завтра к восьми утра был у меня с чертежами, сметами и проектом договора. Кто у вас отвечает за скидки? Тащи и его с собой.
   Дальше из трубки шли «пи-пи-пи».
   В понедельник Пицун вернулся в офис, пропустив обед, взлохмаченный пуще прежнего. В глазу лопнул сосуд, и кровь разлилась по белку, цветом больше напоминающий желток. Дикарев наотрез отказался ехать в Раздоры, когда выслушал историю о скидках.
- Работать бесплатно я не собираюсь. Я итак на ваших объектах еще ни копейки ни заработал. Сколько можно из меня кровь сосать?
- Как же так, - смеялся Полешко. - Ты же у нас третий по рейтингу продаж.
- Не смешно, - обиделся Дикарев. - Заказчиков на меня оформляете, а не делитесь.
- Зато, ты в лидерах. Престижно!
   Вечером по телевидению, в криминальной хронике передали во всеуслышание, что расстреляли машину Орджоникидзе, зама мэра, в центре Москвы. Ну, может быть, не в этот вечер, но факт остается фактом.
- Дикарев, Сергей, не переживай, если не хочешь работать с этим клиентом, завысь цены, итоговую стоимость Заказа, и всё – он от тебя сам отстанет, - сказала Олешко.
- Если бы всё было так просто, - ответил Дикарев. - Попробуй, завысь, сам зависнешь в опрокинутом положении. Как это у тебя, Марина, ловко выходит выпутаться из щекотливой ситуации. Расскажи. Какая-то хитрая комбинация из пальцев, фокус?
   Марина Афанасьевна смолчала, шифруясь и жадничая. Сергей вспомнил, как другой клиент, из богатых («У меня в подчинении полторы тысячи человек»), спросил, ухмыляясь:
- А руку на отсечение отдашь, что не обманываешь? Я ведь проверю.


3.

   Три сдвинутых стола в углу комнаты менеджеров служили операторским центром: здесь теснились три компьютера, каждый занимал полстола. Плюс клавиатура, гора бумаг, каталоги, как колода карт, рассеянные в веер. За каждым экраном стул. На них операторами, заносящими новые заказы, корректирующими старые, работали Леночка и новенькая девочка, нанятая перед летним сезоном продаж, когда случался аврал (росла компания, как на дрожжах, да это и не чудеса: прошло много времени, год, а то и два), и... либо Чонкин Игорь, либо Дикарев, а то и сам босс Полешко.
- Не наседайте, - предупреждал Чонкин, одетый в белую рубашку и клетчатые штаны, - все успеете. Всех обслужим. До закрытия офиса еще полтора часа.
- Безобразие какое, я же занимала раньше. Зачем же без очереди лезть? - возмущалась Марина.
- Кто без очереди? Я? - округлил глаза Колпин. - Я, между прочим, с утра занимал. Есть свидетели.
- Не нужны мне никакие свидетели, не пропущу и все тут. Что драться со мной будешь? Бить.
- Марина Афанасьевна, не надо накалять обстановку, - остановил спор живой и бодрый Крушинин...
   Дикарев схватился за голову обеими руками, как будто совершил непоправимую ошибку:
- Что я наделал!
- А что? - спросили детские, но по-взрослому серьезные глаза с фотографии на трюмо в квартире Дикарева, холостяцкой, но еще не одинокой квартиры. - Ничего такого смертельного и требующего реанимации я не вижу. Ну, писал свою книгу. Ну и что? Забыл какую-то деталь? Что-то неправильно, нежизненно описал, соврал?
- Да, почти соврал. То есть запутался в датах и последовательностях. Не хорошо будет, если персонаж вчера у меня умер, а сегодня ожил, да еще говорит нормальным человечьим языком, предостерегает третьих лиц от неверных шагов. Какой-то оборотень, а не герой романа.
- Так зачеркни, и начни сначала. Какая мелочь, а ты расстраиваешься. Забудь об этом.
- Стой, ты зачем так сказала?
- Как так?
- Ну, как Пицун.
- Все так говорят. Посмотри любой американский фильм.
- Со Шварценеггером?
- Почему только с ним? Там много мускулистых глашатаев.
- И все говорят: забудь?
- Почти все. Так легче избавиться от надоедливого воспоминания. Вообще, там все живут сегодняшним днем и не перемещаются в прошлое. Разве что в фантастических боевиках. И еще говорят: я вернусь, и ведь возвращаются, только не в прошлое, а в будущее.
- Если я забуду, я не смогу записать, что помнил – так книга не выйдет.
- А ты смоги.
- Стой, а сейчас зачем опять сказала такое?
- Что сказала? Что ты все время ко мне придираешься?
- Точно, это уже из следующей части, - пролепетал Дикарев, качая головой и цыкая языком. - Как с этим временем все перемешалось: не поймешь, откуда что берется. Ну да ладно, - продолжил он, - не Крушинин, а Полешко остановил Марину. Можно было не менять, но вдруг внимательный читатель заметит несоответствие. Поэтому вычеркиваю (в очередной раз) Крушинина. Долой из жизни психиатра. Он нам не нужен. Тут психов нет.
   Леночка и ее напарница (наперсница) стучали по клавишам, как играющие в четыре руки пианистки. Цементная компания «Штерн» - Источник и Исполнитель один и тот же: Чередовский Игнат Петрович (положенные 25% получает исправно при закрытии Заказа). Фирмы-жвачки, конкуренты и два монополиста на рынке Москвы «Стиморол» и «Ригли-сперминт» - манагеры: Чередовский и Дикарев.
- Чей клиент? - спросила, сдвинув брови, пухленькая студентка педагогического вуза. Поворот в сторону застегнутого на все пуговицы запыленного пиджака, из которого выглянула седая плешивая голова мужчины, как из панциря мордочка черепахи. Толстенький пальчик без опасения, что проткнет глаз, движется вертикально вверх и упирается в переносицу и дужку роговых очков, поднимает их до грозных бровей. Обратно очки падают под собственным весом.
- Это мой, мой Заказчик, - прокричал старик, перекрыв шум в комнате. - Я и Источник, и Исполнитель.
   Строгая девушка окинула его с головы до ног, проинспектировав еще раз, на всякий случай, как будто ее пристрелянный глаз за окуляром «цейсовских» очков мог проникнуть в душу (проткнуть и пиджак и хилое сморщенное тело), пошерудить там как следует, и установить правду – врет или не врет пациент.
   Новый член сухопутной команды – бывший подполковник Чередовский И.П. ИП – это не индивидуальный предприниматель, таковых в указанное время еще не придумала Госдума. Это инициалы пожилого менеджера.
- «Бывших подполковников не бывает», - вторит голосу текста неизвестный лазутчик, возможно, из стана неприятеля.
    Ныне в отставке. Жадный и расчетливый, одинокий: не жены, не детей, только племянник – еврейский мальчик, которому на день рождения он дарил шоколадку или просто конфетку, или чупа-чупс, что еще дешевле выходило.
   Бедняга, всё копил на двушку с евроремонтом – служба в армии ведь не осчастливила, все больше одаривала переездами и казенными хатами. Поэтому не побрезговал жвачной фирмой (еще одна жвачка в копилке не помеха) и «кинул» Дикарева. Продал, перехватив после увольнения Сергея, клиента-хозяйственника, который, как девочка, обиделся на отсутствие звонка от партнера и отдался новому поставщику. Точнее новому человеку, пришедшему от старого поставщика с лучшим предложением: откат оставить прежним, а цену несколько уменьшить засчет скидки, согласованной с согласным руководством, чтобы не упустить оптового покупателя (тут и Сейфулин, этот на все согласный руководитель, конечно, постарался, припомнил гад Дикареву, кто в доме хозяин). 

4.

   Новые клиенты: «Икар банк» из Владикавказа с офисом в российской столице и «Мерседес Бенц из Москвы» - официальный дилер немецкого автомобильного гиганта. Темные лошадки. Хотя за каждым Заказчиком, за каждым названием юридического лица, зарегистрированного в каталоге розничного отдела, скрывались темные делишки и неизвестные операции с товарами всевозможных назначений. Как любой черный ящик они содержали тайны, в сравнении с которыми мадридский двор – табакерка с разбавленным опиумом. Что именно внутри, кроме задекларированного, афишируемого ассортимента, выяснить не удастся. Присыпано сверху, а под ней, присыпкой, в низу ничего не различить. Это как переправка автоматов Калашникова в Афган или иную горячую точку в мешках с зерном. Как перевоз через границу контрабандных, чистейших со слезой, алмазов, растворенных в стакане воды.
   Объединяла этих клиентов этническая тема: хотя осетин и другой инородец с чеченцем не родня, все же в Москве их спутать, встретив на дороге, в ночном переулке, или в ресторане, было обычным делом. Те же черные сверкающие глаза, их разрез, как и шрамы на теле, любимая лезгинка, исполненная по заказу, горячий темперамент, с которым они разговаривали и «решали вопросы». И тот же напор, нахрапистость и... просто барская, если не царская, удаль и масштабность их деловых операций, и при всем при этом просто уму непостижимое равнодушное, пресыщенное отношение к деньгам, особенно, к безналичным переводам со счета на счет. Холодная расчетливость или глупое неведение? Бумажки с вензелями и печатями ничего не значили для них. Это была просто бумага, вторсырье. Вот кинжал, шашлык и красное вино это было что-то. У них просто воспламенялись и так раскаленные зрачки. Как угли, которые облили бензином.
   С ними обоими он состряпал много дел, порой лишая себя удовольствия пообщаться с кем-нибудь поспокойнее и консервативнее, предпочитающих двухсторонние переговоры: в высоченных залах под ампир на виду десятков прирученных операционистов и аудиенция в кабинете банкира с чашечкой кофе и музыкой Вивальди, как фон. Дикарев отправил во Владикавказ несколько машин с вентиляционной техникой на приличную сумму, а с людьми из мерседеса, который стоял всегда во дворе их офиса – Дома приемов, как монумент, он вообще встречался раз в месяц то на одном, то на другом месте – объектов у них хватало, а денег было еще больше.
   Когда он слышал от средств масс-медиа об инцидентах с его знакомыми, он внутренне напрягался и ждал какого-нибудь несчастья. Но все обходилось, его приглашали снова, и тихий кабинет в центре Москвы, куда не доносилась канонада с улиц, его успокаивал, убаюкивал, лишал страха и воли отказаться от продолжения банкета, как говорят в определенных, беспечных и бесшабашных, кругах.
   Единственный раз в своей недолгой после конвейера жизни собрался мерседес выехать за ворота, так не дали ему осуществить голубую мечту, черти, - взорвали. Метили, конечно, в олигарха, на заднем сиденье прятавшегося от бомбы за непрочитанным фьючерсным контрактом - так нелюбимой чеченцами бумажкой.
   История с взрывом мерседеса при выезде с парковки во дворе и разборкой с авторитетом Сильвестром (не Сталлоне, копия) не коснулась Дикарева. Да, и случилось все это до его ставших регулярными визитов в Дом, напичканный подслушивающими устройствами и видеокамерами, как клоповник. Дикарев страдал временными провалами памяти. С тех давних времен, когда он покинул столицу и пустился во все тяжкие по морям, по волнам, на плаву памяти остались качаться только две вешки, обозначающие одна: кинотеатр «Октябрь» с экспериментальным залом, в котором опробовалась новинка – стереоскопические очки, другая: Дом книги – его молельный дом. Места сооружению олигарха там не нашлось. Поэтому тот виденный им мерс никак не мог быть взлетевшим на воздух собратом по марке и году выпуска. Скорее, он был воздвигнут на месте прежнего, дабы олицетворять непобедимость и живучесть немецкого лидера автопробега по России.
- Наверное, поэтому он такой смелый, что не ведает, с кем связался, - намекнул Мистерин на хладнокровность, с какой Дикарев прочитывал и отбрасывал в корзину прошлогодние сводки уличных боев. А кому еще беспокоиться о последствиях взаимоотношений с окружением криминально известного бизнесмена в изгнании, всемогущего когда-то и оттого особенно опасного в общении, даже косвенном – через головы прислужников. Ни одна и не две головы слетели с плеч - и друзей, и врагов, - что уж говорить о проходных пешках, встреченных им на своем пути. - Я бы ни за что не связывался с его вскормышами. Бог знает, подо что они подведут: сами ходят на волосок от смерти, по их глазам видно, и руки у них трясутся.
   Но, с другой стороны, каждый из манагеров общался с точно такими же, как и Дикарев, откормышами и посредниками между поставщиком услуг – консорциумом, и потребителем этих услуг – туманными окровавленными лицами (юр лицами). Да и кто тогда не смывал по ночам кровь с лиц и рук? Бандит – кровь убитого братка, председатель правления, фирмач – потроха конкурента или алые пятна девственницы-нимфетки (подарок на день рождения), пьяница и неудачник Колька с Лымарино – сгустки мозгов из расколотого черепа супружницы.
   Она осталась в прошлом, эта кровавая история, да и все остальные, не менее кровавые и схожие по сюжету, как под копирку, с дележкой бог весть каких богатств, рынка и амбиций. Кому знать, что там не поделили земные боги, мечущие громы и молнии друг в друга, поражая заодно все живое и неживое на пути в радиусе всего города?
   Всесильного некогда олигарха не было в Москве (и уже никогда там не было). Только его неиспользуемые кабинеты и квартиры, основные и необоротные фонды, которые с собой ну никак не забрать туда за кордон, по-прежнему обустраивались, в них все также вкладывались деньги. Небольшие, но вкладывались – вдруг придется вернуться. Штаб-квартира в ИТАР-ТАСС, Академия наук на Ленинском проспекте (помещения фонда Лидии Плисецкой), Дом приемов на Новом Арбате, новая, еще не достроенная квартира на целый этаж бывшего министра иностранных дел, перекупленная или отнятая, Останкино с нестудийными помещениями телепрограмм «За стеклом», «Дружим со здоровьем», «Человек и меч», где прятались от взбудораженных телезрителей после эфира не менее распаленные, кровожадные и беспринципные телеведущие.
   И везде появлялся Дикарев, везде поспевал, плутал (стареющий плут) по длинным и запутанным коридорам, таким же длинным и таким же запутанным, как коридоры власти. Встречал многих известных и неизвестных журналистов, артистов, деятелей от искусства. Отворачивался и отнекивался, если бы спросили, но никто не спрашивал. И от него отворачивались, некоторые зазнавалы даже смотрели свысока, высокомерно и даже со злобной брезгливостью. Он был одет в костюм с иголочки, в руках держал новый кейс. А ходячие портреты и теледивы, курившие на лестнице, все поголовно в свитерах и затертых джинсах, косились на праздно шатающегося увальня явно не из мира сего, как на марсианина.
   Он шнырял, как засланный казачок в тылу врага, спорил, настаивал, возмущался, если требовалось, соглашался, словом вел переговоры с представителями богемы - клерками с правом решать финансовые вопросы каждой студии, от этого важными, но озирающимися, как мелкопоместные помещики на предводителя уезда - и улыбался, улыбался, улыбался.
   Все чаще посреди ночи или средь бела дня раздавался звонок хозяйственника с телевидения. Хозяйственного малого по имени Володя. Вова. Владимир Ильич. Нет, откатов он не брал, только прищурился и улыбнулся предложению.
- Мне и без того всего хватает, - сказал он.
   Дикарев разгадал смысл фразы потом, когда задним числом обдумывал их странные отношения: «Ему боязно брать взятки. Должность тут ни причём, хотя, приехав из глубинки, ехать обратно ему не хотелось. Еще больше не хотелось лежать живым в яме, присыпанной комьями мокрой земли, и ждать смерти от удушья или от жути и страха».
   Поэтому даже не заикнулся Вове о вознаграждении за услугу по продвижению своего товара в умы руководителей его канала (канала, где он заведовал хозяйственной частью – имущественной частью акционеров, не отвечая, по существу, ни за что, не рискуя ничем, разве что жизнью, в случае неосмотрительного шага в сторону).   
- Это подарок консорциума, - сказал он в ответ на вопрос Вовы: «Почему все-таки скинули так много – 45%?» - На сотню оконных кондиционеров это воистину кавалерийская скидка. У нас генеральный еще тот рубаха парень.
- Это все нужно для звезд канала, - предупредил вероятный вопрос Сергея дублер ВэИ, - знаешь какие они капризные! Почему так много? - этот вопрос напрашивался сам: видимо, он не только вертелся на языке, а был вшит в живую плоть, этакий говорящий запрограммированный микрочип. Почему и это много – вот ключевые слова записанной фонограммы. - Потому что столько нужно. Никак не меньше, чтобы угодить каждому из них.
- Вова, Владимир Ильич, ты серьезно? - все же спросил Сергей.
- Конечно, одному поставишь, другой обидится. Он, она же, - звезда. Так и буду вешать потихоньку: одному, второму, третьему... - «Как лапшу на уши, или сопли», подумал Сергей. - А чего – оконник он и есть оконник, только пихай в раму и втыкай в розетку, ума много не надо.
- Тебе-то много не надо, - злился Дикарев. - А мне что достанется? Сколько заплатят за такой наглый запрос? Ободрали, как липку.
- Зря волновался, - скажет он себе через день после отгрузки партии товара, за которым приехала газель под тентом. - Процент вознаграждения получился, конечно, не супер. При сложении доли Исполнителя и Источника рассчитывал - при прежнем раскладе и условии покупки без скидок - на солидный куш. Но сошлись с Янушевским на кругленькой сумме, все-таки все выгадали, и конкурентов оставили с носом.

Так сменялись лица, а тема оставалась одна и та же.

5.

   Теперь Дикарев имел в собственности стол в комнате менеджеров, так как стал замом Полешко: однажды Полешко поманил его пальчиком, улыбаясь своей хитрой улыбкой, обычно не сулящей ничего хорошего, но не сейчас.
- Моим замом будешь? - спросил он. - Подумай, хотя чего думать и так все ясно. Если не согласишься, другого найду.
- А что делать-то надо? - сглупил опешивший Дикарев. Если его заставали врасплох шуточными, завуалированными под панибратское общение, несерьезными разговорчиками с вопросами-подвохами, он терялся, как пойманный на месте преступления вор. Реакция боксера не выручала, вот если бы с ним не разговаривали, не спрашивали в лоб, а ударили бы навстречу...
- То же, что всегда. Что делал до тебя я: координировать работу с производственным отделом, передавать им своевременно, то есть ежедневно, технические задания на монтаж, составлять график поставки оборудования и... словом, обычные несложные обязанности. Ты справишься, тут много ума не нужно.
- Спасибо, - поблагодарил Сергей, краснея.
- За назначение или за то, что на этой работе много ума не надо? - расхохотался Полешко.
   Сергей промолчал. Что сказать? Что признателен за все? За лестную оценку его способностей. Что не забыл выдвинуть при случае, что предпочел любому из старых звезд, погасших, конечно, но опасно вспыхивающих при одном упоминании о лакомом куске, а лучше когда в перспективе маячит внушительное кусище от общей добычи отдела.
- А еще будешь, как всегда, ездить по объектам, только тем, которые скажу. Ну, ты знаешь. Борис Игнатьевич звонил. Просил подъехать вечером в «Контакт плюс» на Кропоткинской, ты там уже бывал. Они купили особняк под открывающуюся страховую компанию. Подряд на работы отдают нам. Нужно обговорить детали, уточнить планировку помещений. Заберешь чертежи, договоришься, сам знаешь о чем, и назад. Утром я сам ему позвоню, - он думал минуту-другую, не больше. - Буду платить оклад каждый месяц, ну и проценты от сделок твои, разумеется. Словом, меньше чем остальные получать не будешь. Будешь получать больше, гораздо больше. Ну, значит, согласен. Тогда принимай дела. Прямо сейчас. Садись за этот стол, он теперь твой, а я, с вашего позволения, переберусь на Крушининское место.

6.

   Монтажник Петя Круглый, мужичок, сложенный как гном, с руками-кувалдами, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как оврагами кочковатое поле, согласно кивал и криво усмехался над шуткой Полешко. Когда все вокруг начинали заразно гоготать, он неожиданно присоединялся к хору веселящихся, равномерными толчками выдавливая из себя воздух, вылетающий из груди с хрипами и свистами вперемежку. Как будто выкашливал последние легкие.
- Ты не очень-то веселись, Петр, - мрачнел Андрей Борисович. - Знаю, что не подведешь, но смелость твоя ни к чему, - и, видя удивленный взгляд монтажника, прибавлял: - и жадность тоже. Что, не понял о чем я? Скажи еще: не догадываешься? Почему бригаду Жирнова отослал обратно домой? Чтоб всё одному досталось? С жиру бесишься, а техника безопасности, а подстраховка где? Забыл о них? Улетишь вниз, кто семью твою кормить будет?
- Мы сами справимся, - упрямился Петя, опустив голову и не смотря в глаза.
- Вес-то какой? Блоки центнер и выше, а вы вдвоем пыжитесь. От веревок, небось, уже мозоли натерли, и от грыжи побереглись бы. Всех денег не заработаешь. «Радикал» банков на твой век хватит. Работай без спешки, не суетись. Не аврал: если устали, ночью отдыхайте, езжайте домой, отоспитесь.
   На прощанье Петя пожал руку Дикареву. Так и запомнились ему: его болезненная улыбка, черные круги под глазами, сильные ладони, как тисками сжавшие его пальцы до хруста. Потом он пропал из вида, потерялся в суете дел, скрылся за лицами других монтажников с не менее грубыми чертами и крепкими мускулистыми руками. Только много позже, спустя год или два (с небольшим), Сергей встретил его случайно в полупустом вагоне метро и узнал. Он сидел на последнем диванчике у закругления окна, вжавшись всем телом в плавный полуовал, словно стесняясь чего-то, уступая место другим пассажирам. Время было позднее, но час пик миновал, народ едва заполнил состав.
- Ты куда пропал? - спросил Сергей, обрадованный встречей с человеком, который был рад ему всегда, и сейчас улыбнулся, искривив рот и сомкнутые губы в математический знак приближения.
- Я болел, - ответил Петр.
- Серьезно?
- Лежал в больнице. Долго. Теперь не работаю. 
   Петр поднял свою могучую руку, поднес ее к лицу, и Дикарев увидел, как лицо его исказилось еще больше. Изрыхленное и желтушное, оно принадлежало больному человеку. В этом не могло быть сомнений.
- «Когда ж ты успел состариться, друг сердечный, и сдаться болезни?» - подумал Сергей.
- Ты же только вчера, - мне кажется, это было вчера, - двигал неподъемные короба с блоками кондиционеров и похвалялся, что за ночь запустил с десяток машин. Все поднял на десятый этаж, развесил на стене без помощи лебедок, только одно альпинистское снаряжение.
- Было дело, - согласился Петя. - Ты, правда, видел? - спросил он, и Дикарев понял без лишних слов, что хотел узнать у него монтажник.
- Да, вся стена «Радикал-банка» была усеяна блоками. Я насчитал около ста штук.
- Сто два, - сказал Петя, в его уточнении не было необходимости (по истечении такого срока, стольких лет), но оно было ему важно. Крупная слеза скатилась по его рельефной щеке тоненьким ручейком и застряла в щели, набухнув в ту же размером пузатую каплю, застопорившую течение. Он вытер ее, растер по красной коже изнанкой ладони, и посмотрел на Сергея.
- Упал я тогда. Сорвался. Еле выжил.
- Почему же ты ничего не рассказывал раньше? Почему молчал? Как же ты теперь?
- Ничего, нормально. Я теперь в порядке. На инвалидности. Пенсию получаю. Передвигаться только трудно: спина болит, и нога. А так, все хорошо.
   Дикарев отвернулся. Он не знал, что говорить. О чем с ним говорить. Ему казалось, что еще секунда, и он сам заревет, и такие же струйки потекут у него по щекам.
- Моя остановка, - произнес он с металлом в голосе.
- Передавай привет ребятам, - сказал Петя, и двери вагона закрылись.

7.

- Поедешь по одному важному заказу на квартиру. Нужно установить кондиционер для инвалида, - предупредил Дикарева Полешко.
- Что за заказ?
- Иди к Сейфулину, он тебе объяснит.
   Но Сейфулин не объяснил.
   В квартире лежал на кровати перебинтованный Павлик, росточком еще мельче, чем раньше. Но туловище его показалось Сергею каким-то сильно распухшим, совсем не мальчишечьим, как будто он поправился за время, пока лежал на подушках без движения. Ему подавали на подносе блюда, устанавливали их на искусственный стол, напоминающий наскоро сколоченный табурет, а он, похоже, поглощал продукты не пережевывая, заглатывал их, как и подобает акуле бизнеса. Может быть, даже их не переваривал.
   Огромных размеров кровать была наполовину пуста. Странно пусто казалось в том месте, где заканчивался пояс бизнесмена, и начинались ноги. Там одеяло обрывалось, контур тела исчезал. Дикарев с содроганием подумал, что возможно там ничего и нет. Павлику ампутировали обе ноги. Наверное, гангрена от пораженной руки распространилась на другие конечности. Так полагал Дикарев, далекий от врачебных тайн, от лингвистического сопровождения лечебной деятельности с их трудно воспроизводимой латынью и рецептурными шифровками. Он с трудом нашел бы различия в созвучных, рифмующихся терминах: эскулап-эскалоп, в которых, как всегда, одна-две буквы решали всё.
   Сергей поймал себя на мысли, что он, аналогично тому, как делал Полешко, начинает пространно объяснять увиденное, строить версии и мистифицировать.
- «С кем поведешься... - подумал он. - Но почему заражения удалось избежать телу мальчишки!? Минуя сердце, толкающее кровь к органам, зараза разнеслась по конечностям непостижимым образом. Это загадка, разгадать которую будет непросто и с дипломом врача».
   И тут же другой, хрипловатый голос разбил в пух и прах мистификацию и ужасные домыслы, голос, принадлежавший его сообразительному двойнику, который прятался в закутках сознания и показывался только в экстраординарных ситуациях, при ступоре мышления (может быть даже в образе Мистерина):
- «Это просто, объясняется элементарно: осколки при взрыве повредили и ноги. Ранений в суете не заметили – шок, все такое прочее, – а когда доставили на скорой в больницу, выяснилось, что амбец, каюк ходулям. Доходился наш доходяга, добегался наш вундеркинд».
- «А нездоровая тучность тщедушного раньше паренька?»
- «Отек. Может, диабет, или нарушенный обмен веществ. Не повышенный же аппетит. Наконец, рост жировых клеток может объясняться реакцией организма и последствием ранений и перенесенных операций. Попробуй выдержать столько ампутаций, наверняка что-нибудь отказало или переключилось в организме».
- «Ты что врач или биолог?»
- «Нет, я просто анализирую увиденное и высказываю предположения. Разве это наказуемо, и такое безобидное занятие допустимо только Полешко?»

 31. Кодекс чести.

1.
 
   Генеральный директор Янушевский Александр Ильич пребывал в отъезде – он зачастил в отлучки. Последняя оказалась роковой. Он надолго осел в Нидерландах. «Аж, в самых гландах», по выражению Дикарева. Как стало известно позднее: проходил обучение в местной дорогой платной школе Хаббарда (американского фантаста, создателя уникального учения и трудов по менеджменту), поэтому переговоры с гостями из-за океана Геральд вел в одиночку, если не считать помогающего с переводом Ярцева.
   На время приезда в Россию Фридриха Нимейера (вместе с делегацией японцев) наняли русскую переводчицу со знанием немецкого, вероятно недорого, сэкономив. Геральд и Фридрих оба были немцами и понимали друг друга отлично. Переводчица была нужна им, чтобы наладить коммуникацию с русскими, и только. Они вообще предпочитали меньше общаться с русскими напрямую, как бы избегая их, остерегаясь. Нередко Нимейер, владевший английским, о чем-то перешептывался с Геральдом, затем говорил на международном языке с японцами (английский имеется в виду, эсперанто полиглотам ни к чему), не отвлекаясь по пустякам, то есть не обременяя себя переводом соотечественнику.
   Но, конечно, без Ярцева совсем обойтись не могли – кто в таких мельчайших подробностях сумел бы шифровать японскими иероглифами англо-немецкую смесь и транслировать мысли, скрытые за словами, произносимыми носителями трех языков. Громко, картинно раскидывая руки в порыве вдохновения, и вкладывая если не душу, то все умение, накопленное за года, проведенные в дипломатической высшей школе, в одухотворенную, живую речь, он походил на шамана, в трансе исполнявшего священный ритуал.
   Дикарев на это ехидно заметил бы:
- Какого лешего им мешало нанять профессиональную переводчицу с трех языков или пригласить сразу нескольких человек, как делают на пресс-конференциях? Тут видится скрытый смысл.
   И добавил бы таки, щепетильный писака, рассуждая на тему внутрифирменных разборок:
- Павлик Илья Казимирович – профан в делах консорциума, его держат на расстоянии вдали от деталей и тонкостей переговорного процесса. Из трех учредителей он – слабое звено. Оказать давление на стороны, преследовать собственную выгоду? Это он вряд ли сумел бы эффективно. Не того поля ягода. Другое дело Александр Первый! Но Янушевский отсутствует – по своей воле или по вынужденной причине, пока не ясно. Стало быть, на Геральда реальное влияние оказать никто не сможет при заключении договора с японцами. Кроме, конечно, отца Даниила и гения из МГИМО.
   И раз эта парочка из клуба «Что, где, когда?» проявляет такой несдержанный интерес к процессу сближения с самураями, значит на лицо прямая выгода от их участия в переговорах.
   Сергей почувствовал зуд за ухом и почесался, совсем как шелудивый пес.
- Может, у них есть доли в фирме, отсюда заинтересованность? Конечно, есть. Зачем бы им вертеться днями напролет перед кабинетом президента? Или готовят переворот, как ГКЧП в 91-ом? Черт, - опять чертыхнулся он, - на уме одни аббревиатуры. Кто же реальный фаворит и претендент на трон? В нашем узком коллективе обошлись без крови, места распределились согласно купленным билетам еще на корпоративе. Тесная сплоченная семейка, нечего сказать. Ну да, цена вопроса не та, не соизмеримая с масштабом гиганта - необъятного консорциума с его размахом и амбициями. Поэтому и процесс вышел скоротечным.
   Сергей вздохнул, втянув носом в себя и шумно выпустив воздух из ноздрей, морща кожу на переносице:
- Полешко с его телесами и габаритами борца сумо все равно мелковат для таких монстров и воротил бизнеса, как Янушевский, Ярцев и отец Даниил.
   Павлика Дикарев в расчет не брал, того новоиспеченный главный менеджер задавил бы, как клопа. Или разорвал на части, отрывая по одной конечности, как казнили в старину, применяя чертовски мучительные истязания: четвертование или колесование.
   Еще в тот день, когда Пустосвятов пригласил в кабинет Геральда, у него зародились крамольные мыслишки о готовящемся заговоре, об игре, затеянной вокруг «глухого» и «немого» президента.
- Чем не идеальный объект для интрижки, для манипулирования тряпичной марионеткой? - задавал Сергей себе один и тот же вопрос, когда думал о немце.
   Вопрос, который не требовал ответа – итак все ясно. Зачем тогда спрашивал? А затем, чтобы уверить себя, что все ясно.
   И после этого очевидного для него вывода сразу же вспыхивали проблески воспоминаний: смех троицы за дверью кабинета в тот кошмарный день сомнительного суицида иностранца.
- Чего они ржут? - спросил себя тогда Дикарев и не нашел ответа.
   Существовали еще для него вопросы, на которые не находились ответы.
   Не нашел тогда. Сейчас же, сопоставляя некоторые факты, выстраивая события последних дней, как будто склеивая их, точно монтажер документального кино, он все больше и больше утверждался во мнении, что происшедшие несчастья с этими персонажами - ведь был еще мальчик Павлик - не случайны, не стихийны. Кто-то реализовал свой кровавый план, хитро задуманный и воплощенный в жизнь с хладнокровностью садиста и маньяка. И если сперва он подозревал мальчишку в коварстве и чудовищном лицемерии, то после показательного взрыва его машины и отсечении конечности, он изменил свое отношение к пострадавшему. Не сам же он себе заложил бомбу, не сам себе оторвал руку, в самом-то деле?
   Нет, конечно, существовали раньше обряды и старинные ритуалы, кодекс чести, свидетельство преданности и верности патрону, боссу, дону, военачальнику, императору... но такое... это слишком! Жутчайшее самоуничтожение.
   Всё указывало на причастность к ужасам, которыми сопровождались перемены во власти, в спокойном доселе укладе и беспечной атмосфере всеобщей наживы, ближайших соратников жертв. На их незримые спрутастые щупальца, протянутые по вертлявым коридорам подвала, где теплилась жизнь консорциума, которыми они, как путами, обвязали по рукам и ногам обреченных на смерть без суда. Ряженые, коварные и жестокие, они теперь представлялись ему в обличье пауков, плетущих сети и пожирающих несчастных мошек, не догадывающихся о подстроенной западне.
   И он не мог не вспомнить, не восстановить в памяти, не реконструировать того, что память отказывалась раньше предоставить, как веский аргумент «за»: за его правоту, за верность выдвинутой им версии, подтверждающую вину подозреваемых, за неоспоримое доказательство этой вины, а именно отрывки беседы заговорщиков в кабинете накануне смерти Геральда.
   Он мог поклясться, что разговор в кабинете - в отсутствии Янушевского - происходил по следующему примерному сценарию: Смех. Пустосвятов и Ярцев откровенно надсмехались над немцем.

2.

- Все равно этот фашист ничего не понимает.
- Ты осторожнее выражайся: есть слова, которые на всех языках звучат одинаково и понятны каждому, с каким акцентом не произноси. Твоё – из их числа.
- Геральд, ты действительно понимаешь, что я сказал? - прямо в лоб спросил немца Даниил.
   Геральд широко улыбнулся.
- Я-я, фашист понимай. Моя тебя понимай.
- Вот видишь, уже проблемы, - сокрушался Стас. - Чего доброго, обидится. А нам основательно нужно подготовить его к разговору.
- Нужно закончить подготовку до прихода Павлика. Этот молодой человек что-то подозревает. Догадывается.
- Я не верю, что он в состоянии помешать задуманному. Слабый противник.
- Ты думаешь?
- На сто процентов.
- Ладно, тогда зови эту фрау переводчицу. Пора ей петь ему в уши. Пускай она переводит, что скажем. Предупреди, чтобы ничего лишнего, никаких рулад: отсебятину, пояснения без спроса и нашего согласия. Всякие ненужные идиомы пусть забудет. Сразу и насовсем.
- Окей. Она же не дура. А ты уверен, что Эдуард Сейфулин справится с работой? И этот другой, новичок...
- Дикарев.
- Он самый. По-моему, он сыроват для должности начальника дилерского отдела.
- Это временный шаг. К тому же он расторопный малый, я успел заметить. Да и Крушинин аттестовал его, как обучаемого сотрудника. Может в дальнейшем пригодиться.
- Как знаешь.
- В конце концов, в любой момент сменим. После известных тебе событий.
- Тогда не возражаю. Раз ты так считаешь.
   Далее, возможно, следовала деловая часть беседы, сопровождающаяся переводом несчастной женщины, не осознававшей какую неблагородную роль (роль не ведающей что к чему сводни) выделили ей в спектакле «Облапошить лопуха» улыбчивые молодые люди. Привлекательной внешности и в дорогих костюмах.
   Хотя Пустосвятов никогда не отличался шиком в одежде, сегодня он нарядился, как на парад. Или на костюмерный бал: здорово смахивал на петербуржского щеголя девятнадцатого века. Правда, теперь так ходили многие – пижоны и офисный планктон. На нем был длинный, до пят, черный плащ, горло обволакивало шелковистое коричневое кашне, и – наверное, впервые за всю жизнь – он нацепил цветной галстук.
- Переведите немцу, что мы готовы сотрудничать на его условиях. И если он и его компаньоны не хотят выходить из Ассоциации климатических предприятий, мы не настаиваем на этом. Мы согласны стать дилерами консорциума и примем на себя обязательства о выкупе оговоренных партий оборудования. Мы - это фирма Станислава Ярцева «Меч Якусан+», я хотел сказать, - спешил высказаться Пустосвятов.
- Хорошо, что вы учли мои аргументы за необходимость сохранения членства в Ассоциации. - Геральд выглядел довольным. - В ином случае, нам пришлось бы расстаться. Это членство единственно приемлемый для консорциума вариант присутствия на рынке климатической техники. Оно дает столько преимуществ, что пренебрегать ими я, как и мои компаньоны, не имею права. Только в составе фирм-единомышленников мы добьемся успеха на этом рынке, и избавимся от мелких, многочисленных конкурентов. И не допустим монополии кого-то одного, или нескольких.
   Геральд глубоко задумался и добавил:
- У нас в Германии только объединенными усилиями старых, проверенных временем фирм поддерживается высокий уровень товаров и услуг. - Он вздохнул. - Этого вам еще не хватает. К чему надо идти и идти.
- Черт не русский, - выругался Даниил, не обращая внимания на присутствие переводчицы. - Чего ж ты у нас тут делаешь, если не нравится. Это не переводить, разумеется, - предостерег он ее. - Я так, на всякий случай. Думаю, сама понимаешь.
   Та кивнула, почти близкая к истерике. Или обмороку.
- Что касается старых, проверенных фирм, я желал бы обратить ваше внимание, господин Майнкамп, на фирму Станислава Ярцева, как на подходящую под такое определение, - сказал Пустосвятов Геральду.
- И что? - нахмурился Геральд. - Почему вы сказали «мы», когда говорили о возможном дилерстве? У вас что там - долевое участие?
- Я обучаю стажеров для фирмы Станислава наряду с вашими новобранцами.
- Понятно. Но не совсем.
- Понимаете, гер Майнкамп, со Стасом, с Ярцевым... - Даниил поправился, - нас связывает еще один человек, наш общий знакомый, друг, мой давний друг детства. Тоже бизнесмен.
- Вот как! - воскликнул Геральд.
- Вы слышали о нем. Точнее, мы представляли его, когда речь шла о выходе из Ассоциации и объединении в альтернативный блок. В самостоятельного игрока на рынке. Под шапкой «Группа компаний», «Альянс», все равно каким названием. Название не принципиально. Главное: суть, единство убежденных сторонников назревшего передела, слома старой конструкции и возведения нового каркаса во главе с консорциумом и фирмой моего товарища.
- Вспомнил. Вы об «Империи Холода»? Этот господин настаивает на выходе, на отделении от Ассоциации и создании другого объединения?
- Это наше общее решение: моё, Стаса Ярцева и Холода Александра Александровича. Так зовут человека, о котором я говорил – моего друга детства.
- Но мы уже договорились, что это невозможно, - горячился немец. - И вы дали согласие, что все останется, как прежде. Даже обсудили дилерское соглашение.
- Конечно. Не волнуйтесь. Все так и есть, как вы сказали, - поспешил успокоить Стас Ярцев. - Даниил просто хотел добавить кое-какие предложения от нас.
- Какие?
- Я и Холод готовы выступить поручителями консорциума перед банком «Продвинутый» в вопросе открытия вам кредитной линии, причем на льготных условиях. Я знал, что Янушевский заинтересован в кредитах и занят поиском средств. Для развития кампании. По долгу службы, как генеральный директор. С Янушевским перед отъездом мы обсуждали эту тему. Он сам мне рассказал об этом.
   Геральд выразил на лице недовольство.
- Не беспокойтесь. Эта информация не настолько секретная, чтобы утаивать ее от близких людей. Мы же друзья, не так ли? И пользуемся услугами одних и тех же финансовых учреждений. Александр Первый жаловался мне, что «Соболь-банк» отказался кредитовать по прежним ставкам, поэтому он был озабочен поиском новых банкиров. Это так естественно для любого генерального: искать новые денежные вливания, инвестиции, кредиты. Может быть, он с этой целью и отбыл в Голландию.
- С чего вдруг такое одолжение? Где резон? В чем выгода вашего предложения для вас лично? - перевела женщина, выпалив в один мах тираду из трех вопросительных предложений.
   Пустосвятов подозрительно посмотрел на нее.
- Я не выдумываю и не добавляю ничего от себя, - испугалась та. - Он так сказал. - Она ткнула пальцем с красным лаковым ногтем в сторону немца.
- Проверим, - попугал ее отец Даниил для проформы.
   «Интересно, как бы он стал проверять?», успел подумать Ярцев.
- Во-первых, - сказал он, - это не одолжение, это выгодно для всех: и для вас и для нас. Я объясню. «Продвинутый» - молодой, встающий на ноги банк, ему нужны клиенты, надежные и долгосрочные. Перспективные клиенты. Которые будут развиваться, и будут брать кредиты. В вашем лице банк найдет достойного кандидата на интересные инвестиции. Не скрою, в этом банке имеют свои интересы и господин Холод, и я. Надеюсь, вы догадываетесь, что Пустосвятов суетится тоже не без охоты.
   Во-вторых, банк - новое формирующееся предприятие. Строится. В буквальном смысле. Ему понадобятся ваши услуги и ваш товар. Как любому банку. В этом деле, и это неоспоримо, у вас имеется громадный опыт. И умения. Деньги вернутся сторицей, когда консорциум, учитывая дружеские взаимоотношения, предоставит банку, как заказчику, максимальные скидки. А может быть, будут учтены и взаиморасчеты бартером, погашение кредита климатическим оборудованием...
   Геральд слушал переводчицу, раскрасневшуюся, как ее маникюр, с выбившейся и намокшей прядкой волос, упавшей на щеку. Переваривал сказанное и кивал головой, как будто клевало, а он следил за поплавком.
- Вы говорите, обсуждали источники финансирования кампании с Янушевским? - прервал он перевод на полуслове.
- Не совсем так, - ответил Стас. - Мы говорили о разных источниках, откуда могут поступать деньги в кампанию. Также о привлечении банковских кредитов с нашей помощью.
- Опять же, не понимаю, почему такая заинтересованность в делах консорциума? Вы что, филантроп?
- Нет, увы, - рассмеялся Ярцев, - я не обладаю такими ресурсами.
- Тогда какой смысл вам помогать нам?
- Я объясню, - сказал, не моргнув глазом, Ярцев. - Я, что называется в России, коллекционер. Только иного рода. Я коллекционирую не золото, не антиквариат, не шедевры мирового искусства. По-моему глубокому убеждению, эти вложения не принесут прибыли. Сиюминутно, да. Хотя и говорят, что золото вечно и его покупают на биржах охотно, оно все-таки относится к застойным материалам, его курс меняется нехотя. Каламбур. Но долговременно, никогда. Я убежден: лучшие вложения – это друзья. Надо уметь дружить, и тогда золото придет само по себе. Потечет рекой, только успевай наполнять суму. Его понесут к тебе толпы друзей. В знак уважения и почтения.
- Вы – поэт, - несколько мрачно для такой фразы заметил немец. - И фантазер. Или насмотрелись гангстерских фильмов. Мне кажется, все прозаичнее, на самом деле.
   Дама-переводчица, казалось, окончательно утратила физические силы и представляла собой жалкое создание. Перевод давался ей с трудом. Она все чаще спотыкалась на словах, стараясь попасть в параллель немецкому словосложению. Пот лил уже ручьем с ее лба, и Геральд, видя мучения родственного существа, хотя бы по языку в этой дикой стране Россия, настоял на перерыве.
- Водички, фрау? - предложил галантно он.
- Данке шён, - поблагодарила еще больше зардевшаяся дама.

3.

   Они шли по коридору, и Ярцев без остановки все говорил и говорил, теребя за рукав Пустосвятова, который внимательно, не перебивая, слушал, молчал и, насупившись, думал.
- И еще, - напоследок вставил неугомонный Ярцев, - я, как почитатель традиционной японской культуры и поклонник самурайского кодекса чести, в меру своих возможностей хочу передать те чувства и настроение, с какими идут в бой японские воины. Их мысли спят. Они не решают задачку: выживут или нет. В их голове только одна установка: их победа и поражение противника. Такое состояние достигается кропотливыми, долгими тренировками. Многими годами. И не только время и тренировки, также философия отношения к жизни и смерти. 
   Смерть не страшна. Не то, что все без исключения бесстрашны и безрассудны. Ведь страх, как защитную реакцию организма, изгнать не удастся. Совсем. В абсолютном значении. Они не думают о ней, они радуются ей. Истинному самураю смерть как награда. Поэтому камикадзе делает шаг к ней, не задумываясь. Если она случится, так угодно всевышнему. Ты попадешь в рай. И он готов.
   Фетишизм, скажите вы? Фанатизм. Одурманивание и околпачивание целого народа обещаниями оживить в загробном мире мечтательные грезы. Обещаниями и угрозой изоляции от... себе подобных. Гипноз. А я повторюсь: это их отношение к миру вещей, это мрачная констатация факта, что все умирает, так что цикл жизни подчинен законам, которыми человек не управляет. Может быть, они, воины, подменяют счастье минутами удовлетворения от победы? Нет. Победа – это не заслуга, это закономерность их жизни, их мировосприятия, в котором нет места понятию «поражение». Есть только смерть. И она, как я уже говорил, и есть та награда. Высшая и желанная.
- Да, - хмыкнул Пустосвятов, - не радостная картинка получается. Ну да ладно, бог им судья.
   Он поскреб лоб и спросил:
- Ты скажи лучше, Стас, это действительно финиш? Тупик? Или еще возможны какие-то переговоры в дальнейшем?
- Нет, - отрезал Ярцев. - Тут всё. Закрываем вопрос. Действуем по плану. Раз он не хочет, его дело.
- Да, подготовочка не удалась, - помотал головой из стороны в сторону Даниил. - Кивал, кивал, но сорвался все-таки с крючка. Ага, вот и Павлик Морозов идет. Безопасная служба безопасности.
   Навстречу им мимо расступающихся в узком коридоре сотрудников шел неулыбающийся, явно рассерженный соучредитель.

4.

   Дикарев странным образом оказался вдруг в будущем. Перелетел, как на ковре-самолете, или как в американских фантастических фильмах, где все говорят: «Я вернусь» и переносятся почему-то вперед, а не назад во времени.
- Нет, на самом деле я сейчас в правильном времени, - сказал он себе.
   Никто ему не мешал. Он пребывал в глухой тишине своей квартиры и ощущал себя изолированным от мира и помещенным в стеклянный колпак, как пойманный в клетку хомяк или какой-нибудь сумчатый. На груди у него, в этой потайной сумке помещались идеи, материализованные в страницы, и он ласково оберегал их, согревал внутри, у самого сердца, своим теплом.
- Это я был в прошлом, и теперь вернулся туда, куда следует. Где и нахожусь все время, когда не пишу и не думаю. А так, как в последнее время я много занимаюсь и тем, и другим, то понятное дело, не заметил этих головокружительных скачков. Сейчас я успокоюсь и снова смогу разумно рассуждать.
   Теперь, сидя вечером у себя дома, он спокойно и уверенно настучал на ноутбуке: «Опять обращаюсь к спасительной «Википедии». Благодарю тебя, господи, за технический прогресс! Жаль только, что интересные и подходящие повествованию события, все как пить случились, разом сговорившись, что ли, лишь в одном году. Хотя жути хватило вплоть до конца века и начала двухтысячных. Это наводит на устрашающие мысли о судьбоносном провидении. Может быть, в этот год упала какая-то звезда? Надо будет проверить позже.
   Постскриптум. А может, моей рукой движет потусторонняя сила? Надо также протестироваться позже у Крушинина, на всякий случай:
1) 17 января 1995 года в результате сильного землетрясения в японской префектуре Кансай пострадал город Кобе. Погибли пять тысяч, триста десять человек остались без крова.
2) 18 января, на следующий день, пришло новое сообщение с мест бедствия в Японии. Произошло землетрясение силой 7,5 балла по шкале Рихтера. Эпицентр находился под островом Вадзи в Японском море. Ударная волна прокатилась по густонаселенному району – городам Кобе, Киото, Нара, Окаяма, острову Хонсю. Общее число жертв превысило три тысячи сто шестьдесят человек, восемьсот пропали без вести.
3) В Японии маклер по торговым операциям с облигациями Тосихиде Игучи из банка «Дейва бэнк» обвинен в причинении убытков на сумму в один миллиард сто миллионов долларов вследствие его незаконных операций. Это самые крупные финансовые потери в истории японских банков. Скорее всего, президента банка, председателя правления и двух главных управляющих уволят, или они подадут в отставку».
 
5.

- Сергей, подойди.
   Ярцев, совсем как Крушинин когда-то, положил по-дружески руку на плечо Дикарева.
- Сережа, у меня к тебе будет просьба: съезди, пожалуйста, на Бережковскую набережную. Мой школьный товарищ хочет поставить кондиционер в квартире. Дело срочное, и я бы хотел, чтобы ты подошел с пониманием к его проблеме. Помоги, прошу тебя, как друга.
   Квартира в центре Москвы в облаке цементной пыли и разбитая, как все квартиры в начальной стадии ремонта, Сергея не испугала. И не удивила. Видали и похуже. Шокировали слова повзрослевшего школьника.
- Квартира не моя, - сказал он, отведя в сторону, подальше от ушей строителей. - Квартира родителей. Стас звонил мне только что. Сказал, что ты в курсе. Ты посчитай и десять процентов включи в смету. А деньги я передам завтра. Ты только передай через Стаса, сколько это будет стоить. Окей?
- Окей, - ответил Сергей. А что еще он мог сказать?
- «Крадет у родителей, - подумал Дикарев. - А может быть, делится с Ярцевым? Почему бы нет».

6.

   Жгучий белый песок слепил глаза. Море, сине-синее, переходящее в зеленное, не колыхалось. Казалось, из-за этого и жара ощущалась сильнее. Плавки прилипли к телу, но это обстоятельство играло на руку, в плюс. Мужская гордость обтягивалась тканью и выделялась. Женщины на шезлонгах оборачивались, или делали вид, что рассматривают фотографии в журнале, поверх страниц наблюдали за интересовавшей их деталью аксессуара новых въехавших в отель на берегу моря Таиландского курорта.
   Два молодых человека, раскованных и независимых в манерах, с какими они не церемонились - раскидывали руками, громко смеялись и говорили на повышенных тонах, - посетив бар, направлялись к бассейну. Они привлекли внимание немногочисленных туристов. Главным образом, немцев и англичан. В основном, дам в бикини, принимающих солнечные ванны. Показывая, что принимают их, они, на самом деле, демонстрировали свои облегающие купальниками формы.
- Зря мы не надели красные рубахи, - сказал высокий мужчина.
   Он был сложен, как Аполлон, но выше ростом.
- Чтобы опять на нас все обращали внимание, - сказал другой молодой человек, пониже, черноволосый, с большими скулами на азиатском лице. - Вспомни, что было на улицах вечером.
- Как будто сейчас никто не смотрит вслед? - возразил статный красавец. - Хотя, правильно, мы и без рубах тут не затеряемся. Девки все глазенки просмотрели. Тебе какая нравится?
- Мне не до них, Саша. Я устал.
- От чего ты устал, Стас? Второй день на пляже, а ты сонный и вялый, как пареная морковка. Сейчас придет Холод, он тебя охладит.
- Шутишь?
- Смеюсь. Вы с Холодом не гармонируете вместе. Как два сапога, которые не пара. Один ношеный, другой начищенный, надраенный. Где тебя угораздило с ним познакомиться? И, вообще, что вас связывает?
- Александр, ты чересчур любопытен. И неразборчив в людях. Сан Саныч - прекраснейший человек. Таких поискать, не найти. И бизнесмен от бога. Поверь мне. Ты не знаешь, поэтому так говоришь. А я его хорошо изучил. У него большое будущее.
- Ну, с нашим не сравнить, - с иронией заметил высокий мужчина.
- Кто знает. Ты его не задевай шутками, - предупредил Стас. - Он человек в возрасте. Иной раз не поймет.
- А где Пустосвятов? - спросил, потягиваясь на лежаке всем своим длинным и красивым телом, Александр. - Опять в номере сидит. Ты б ему, что ли, сказал: пусть у бассейна позагорает, белый весь, как поганка, как смерть.
- У меня кожа, - спародировал Стас общего знакомого.
   Лицо его растянулось вширь, стало еще больше и круглее, а глазки расползлись в узкие щелочки с шрамиками морщин в углах. Получилось правдоподобно и смешно. Александр живо расхохотался на весь отель. Девушки обернулись и заулыбались во весь рот.
- They are Russians, - сказал толстый немец у дальней стойки бара; он поставил свой бокал с пивом и пристально уставился с выражением брезгливости и боязни одновременно на компанию молодежи.
- А с Сан Санычем, Саша, нас связывает давняя дружба, - неожиданно сказал Стас. - Мы с ним как раз пара. Та самая пара, которая дополняет друг друга. Это только сапоги, если они разной масти или размера, не подходят для носки. А люди, наоборот, компенсируют отсутствие необходимых качеств у соратника своим опытом и навыками. Вот, ты, - он повернулся на расстеленном на бортике бассейна полотенце, - набираешь руководителей отделов по признаку идентичности? По возрастной группе, по характеру, по личностным характеристикам, по цвету волос или глаз?
- По способностям, - не задумываясь, ответил Александр, - и по лояльности, конечно. Ко мне и моему делу.
   Он сел, скинув ноги на кафель, осмотрел площадку перед бассейном.
- Но ты прав, у кого-то одного достает, хватает на семерых, а другого нет. Вот у меня: в дилерском отделе одна молодежь, а в рознице – кругом пенсионеры. Не раз задумывал смешать быть все...
- Не надо мешать, только взболтать, - усмехнулся Стас, на этот раз растянув эластичный рот. - Получится, как у Бонда: взболтать, но не смешивать.
- Вот и наш Прохладитель идет, - оборвал его Александр. - Не идет, а едет, как шестисотый.
   К ним приближался полный, с подтянутым эластичными плавками с широкой резинкой брюшком человек средних лет. Никак по возрасту не подходящий в друзья детства ни Пустосвятову, ни его молодым единомышленникам. Мокрые, зачесанные назад, темные волосы открывали солнцу широкий лоб. Полным, объемным было у него не только тело, хотя и без лишних жировых отложений. Вероятно, занимался физическими упражнениями: играл в теннис, или плавал, или еще что-нибудь. И нос, и рот, и подбородок, и уши – все было крупным, припухлым.
- Вот, видишь, - успел сказать Стас, пока Холод шел к краю бассейна, где друзья грелись на солнышке. - Саныч такой же белый, к тому же с весом мужчина, не как твой Даниил. А не сидит на месте, в темнице с кондиционером. Двигается. К солнышку тянется, как все живое. Привет, чиф!
- Здравствуйте, - выдохнул толстяк, с шумом опускаясь в пластиковое кресло. - Почему триумвират не в сборе?
- Ошибаетесь, чиф, - все еще улыбался повеселевший, хмурившийся с утра скуластый юноша. - Посчитайте. Нас трое.
- Ну, мое членство в вашем клубе пока номинальное, - возразил Холод. - Вы – молодые, у вас, поди, свои интересы. Не стариковские.
- Не прибедняйтесь, Сан Саныч. Вы еще фору кому угодно... Ладно, кто со мной нырять? - Стас поднялся во весь свой, не большой рост и подмигнул Александру Первому: - Взболтаем воду. Эге-гей!

 32. Сон

- Не начинайте повесть или главу с будильника, - учил негласный свод законов для написания книг. - Плохой тон. Диссонанс. И заезженная пластинка.
- Хорошо, окей, грасия, ачу, файн, экселент, как вам угодно... на всех языках мира... только не диктуйте условий. Я не волшебник, я только учусь.
   Часики тикали с мерной поступью иноходца. Дикарев считал удары. «Тук-тук, тук-тук». Как в городе К. Но вот они стали выстукивать: «Ку-ку, КУ-КУ». Простите, это я нажал случайно, по-неосторожности, клавишу «caps lock».
   Теперь слышится: «Ка-ка, ка-ка». Он считал. Ка один, ка два, ка три, ка четыре, ка пять... Он уснул...

Сон Янушевского глазами Дикарева.

     Длинная-длинная улица или переулок неизвестного города. Он шел по тротуару светлым днем. За ним двигалась процессия из множества людей, шедших спина в спину, вереницей. Как очередь в супермаркете. Уже странно, но еще терпимо. Можно такое вообразить.
   На другой стороне проезжей части дороги в окне второго этажа, нараспашку растворенного, настолько широкого, что балкон или лоджия под ним напоминала скорее авансцену, или эшафот, виднелись молодые люди с музыкальными инструментами в руках. Они играли рок-музыку. А девушка на балконе пела.
   Внезапно она прекратила петь, а музыканты музицировать.
- Что вы хотите услышать? - обратилась она к толпе. - Что вам еще спеть и сыграть?
- Рок-н-ролл, - хором завопили многочисленные голоса.
   Они начали скандировать и раз, и два, и три, и много-много раз, пока девушка предупреждающе не подняла вверх свою руку.
- Сейчас услышите, - сказала она и подала знак группе начинать.
   Он продолжал движение вперед, оставив позади рукоплескающую публику. 
   Вскоре он подошел к стеклянным дверям – входу в универмаг или кафетерий, он не мог разобрать, что скрывается внутри за затуманенными, но прозрачными стеклами. Он отворил их и вошел. За ним вошла девушка, невысокого роста, светловолосая, в платье до колен, легком, почти воздушном. А за ней следовал мальчишка в майке, трусах, гетрах и бутсах. В руке, ВЕРНЕЕ (простите, опять ткнул левым мизинцем в заколдованную кнопку), вернее в сгибе локтевого сустава он держал футбольный мяч. Он не обратил на них поначалу никакого внимания. У него была цель. Он не хотел отвлекаться.
   Прямо по направлению взгляда помещалось что-то вроде бара или магазина, в глубине дома. Справа была еще одна стеклянная крутящаяся дверь. Он ступил в нее и поехал вместе с ней по кругу до тех пор, пока перед ним не распахнулся карман уютного небольшого цветочного магазинчика. Он купил несколько фиалок... Стоп, отмотаем несколько витков назад. Вот оно что!
Он, когда еще не вошел в круглые двери, обернулся и улыбнулся девушке. Та ответила взаимностью. Он распахнул свой просторный габардиновый плащ терракотового цвета и впустил под него ее. Мальчишка также юркнул туда третьим, пристроившись вместе с мячом и обняв другой, свободной, рукой девушку за осиную талию.
- Вам удобно? - спросил он. - Хорошо?
- Все прекрасно, - сказала она.
- Уютно, - ответил мальчик.
- Ну и отлично. Тогда идем.
   И они пошли дальше.
   Когда они оказались на улице, на противоположной стороне, там, откуда над головами восторженных зрителей пела солистка и играли музыканты, он увидел, что остальные ротозеи разошлись, и улица стала безлюдной.
- Ничего, - сказал он. - Нам сюда.
   И повернул направо в другую дверь, за которой находился вестибюль отеля.
- Здесь я остановлюсь. И переночую.
- Отлично, - сказала девушка. - Я тоже.
- И я тоже, - добавил мальчик.
   Он промолчал, возражать не стал.
   В номере с одной, но широкой кроватью, он предложил даме стакан воды, но она поставила туда букетик фиалок. Она присела на край ложа.
- Хорошо я пела? - спросила она.
- Это не ты пела, - сказал он.
- Нет, я.
- Хорошо, ты, - не стал возражать он. - Ты любишь петь?
- Я люблю сочинять музыку. Эту песню я сочинила сама.
- У тебя талант.
- Ты кто?
- Я летчик. Прилетел из Гренобля.
- Обля?
- Не важно.
- Важно. А тебя как зовут?
- Себастьян, а тебя?
- Мими.
- Интересное имя.
- Правда, ты не врешь?
- Разумеется.
- И не шутишь?
- Зачем мне это?
- Это так естественно насмехаться над смешным.
- Не естественно.
- Не важно.
- Важно.
- Я пошел, - сказал мальчик и встал со стула, намереваясь попрощаться.
- Ты куда? - спросила Мими.
- Я все понимаю. Я не маленький, - сказал мальчик. - Третий лишний.
- Глупенький. Ты ничего не понимаешь. Ты совсем-совсем еще маленький, - рассмеялась звонко она.
- Но все равно я пойду.
- Как знаешь, - грустно сказала она. - Ты заходи.
- Когда?
- Когда захочешь. Мне это важно.
- Не важно, - сказал мальчик.
- Важно, важно, не перечь. Я лучше знаю.
- И мне важно, - вставил Себастьян. - Заходи.
   Мальчик ушел, оставив их наедине.
- Ты что-нибудь мне расскажешь? - спросила она.
- Что именно?
- Ты женат?
- Я? - Себастьян замялся.
   И тут прозвенел звонок. Один, второй, третий...
   На третьем (как в кинотеатре или в театре последний сигнал для входа в зал) он снял трубку.
- Алло, - сказал он.
- Это ты, Себастьян? - спросили в трубке.
- Это я, - ответил он. - Это кто?
- Ты меня не узнал? - спросил все тот же голос. - Это я, твоя жена.
- Обля.
- Не важно, - сказал Себастьян. - Я был занят.
- Важно, - сказали на том конце провода. - Ты с кем сейчас? Я слышала чей-то голос. Это женский голос, кажется?
- Тебе показалось.
- Не показалось.
- Это эхо.
- Я не дура.
- Я так не сказал.
- Она так подумала? - удивилась Мими.
- Я тебе все объясню, когда приеду, - сказал Себастьян и повесил трубку.
- У тебя будут проблемы? - спросила Мими.
- Не больше, чем у любого мужа с ревнивой женой, - ответил он.
- А я свободна, - сказала Мими, то ли с радостью, то ли с грустью. - Не раба любви. Я – бабочка, которая порхает, куда захочет.
- С фиалки на фиалку?
- Точно.
   ... И тут сон прерывается.

   Дикарев проснулся, но не поднялся, продолжал думать лежа, раздвигая руками, как будто плывя не в воде, а пробираясь вперед в вязкой жиже.

Сон самого Дикарева.

- Почему многие сны невозможно восстановить после пробуждения? - спросил он.
- Потому что ты их не придумал, а они были тебе навязаны извне, - объяснил неожиданно откуда-то возникший Мошкин. - Подсознанием. И они, эти сны, тотчас стираются из долговременной памяти, как только ты очнешься от гипноза. Никак иначе такие сновидения не назвать.
- Я вот все пишу и пишу и никак не могу закончить свой долгий роман, - пожаловался Сергей. - Он набухает с каждым разом, утром на следующий день, как только проснусь. Как будто я все время собираю в поход баул – чемодан из фибергласа или сумку из кожезаменителя, а она, они... пухнут и пухнут на глазах. Я давлю, прижимаю коленом выпирающий горб за стенкой в утробе поклажи, а она все одно растет, словно пытается выпихнуть содержимое. Какая-то сила не хочет безграничного расширения содержания, как бы предупреждая: пора поставить точку, остановиться.
- Это память так устроена. Она вроде чулана или чердака, куда складывают мысли и воспоминания. Там все разложено по полочкам, как на хорошо прибранном складе. Каждую вещь можно легко найти по каталогу. - Мошкин что-то вспомнил. - Подожди. Если хранитель памяти – это человек-склад, значит память – чердак... Это я так, отвлекся. О чем это я? Да, так вот: если на складе бардак и все разбросано, то разобраться в хаосе становится затруднительно, если невозможно совсем. Выход простой: сортировка и сепарация.
- На моем складе, - усмехнулся грустно Сергей, - видно, порядка уже не будет. Никогда.
- Зря так думаешь. - Мошкин расплылся в самодовольной улыбке. - Я тоже так думал раньше, пока Ивашов не назначил меня уборщиком его каюты. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.
- Это какими?
- Спирт! - Мошкины зрачки, казалось, вылезут из орбит – так сильно он их выпучил.
- Не понимаю.
- Потом объясню, - сказал Леха. - Сейчас только скажу одно: жизнь у нас теперь налаживается. По всем приметам видно. Мы еще гульнем с тобой, писарь.
- Сумасшедший, - только и успел сказать Дикарев и опять провалился в глубокий, наконец, сон.

33. Дианетика

1.

   Статуя полуголой немолодой проститутки Belle (железобетонной на вид и на ощупь) стояла на гранитном кубе, подбоченись, в позе куртизанок всех времен. Перед старой готической церковью Oude Kerk в квартале красных фонарей Амстердама. Она опиралась на рамку дверного проема спиной, развернувшись всем телом. Лицо в профиль, как на снимках для тюремных нужд или в розыск. Руки в боки. Груди двумя колёсами. Пирамидальная прическа вонзилась, как стрела в косяк. Застывший портрет в раме, и только.
   Украла эту раму, выломав, из дома свиданий, откуда ее прогнали за неуплату специфичных налогов? На самом деле, никакой это был не дом, а всего на всего стеклянная клетка, задернутая шторкой, с красным фонарем внутри. Не здесь, а в квартале Де Валлен.
   Или притащила сюда, к церкви, чтобы выставить и себя, и раму на обозрение? Дабы всем прихожанам, и не только им, а и туристам, было стыдно за ее срам. И за нищету, из которой ей никак не выбраться, сколько не ублажай их всех в этом доме с одной-единственной дверью-окном. Один корсет да сапоги на ней.
   Дверь, такую крохотную, почти невесомую, что унести ее под силу даже слабому существу. Такому, как эта легкая женщина. По весу и по поведению. Материальная дверь и воздушные стены с пустым пространством за плечами. Как позади, так и впереди. И вокруг.
   И теперь она одна, бедняжка, на чистом воздухе и на трех ступенях с металлическим прямоугольником за спиной - своеобразным символическим нимбом не над головой, а над всем телом, над всеми ее формами - олицетворяла (и оформляла этими своими формами) профессию, которой посвятила лучшие годы. Потому что скоро наступят худшие, и профсоюз выгонит ее с дверью на улицу.
   При взгляде на нее не осталось ничего в аллегорическом заплечном рюкзаке памяти, кроме запоздалого стыда и отвращения, сожалений и грязных мыслей. Для таких людей, как русский любопытный турист. А для постоянных посетителей из местных, или разгуливающих (разгулявшихся) путешественников-европейцев там, в этом стеклянном доме-колпаке, остались деньги, запах виски и пота, семенной жидкости и марихуаны, а также цветные психоделические узоры, потускневшие, если не забытые вовсе после очередной дозы и новых фантасмагорических картинок.
   Она украшала город и всю страну своей открыточной беззастенчивой, бесстыдной красотой. На ней были надеты высокие сапоги до колен с каблуками. Ботфорты. Напомнившие Янушевскому американский мультик про кота в сапогах. Он помнил точно такие же сапоги, только эти были без шпор. Ей ведь не скакать на коне. Своё она уже отскакала. На пенсии.
   На постаменте было написано: «Уважайте сексуальных работниц всего мира». Александр машинально схватился за козырек и чуть приподнял бейсболку «Блэк Хоукс».
- Ну что? Забронзовела, милашка? Привет, малышка.

2.

   В кафешопе горел приглушенный свет. Он шел от немногих крохотных, ярких прожекторов, подвешенных на потолке. Однако свет от них был бракованный, что ли - не мог пробить черноту магической комнаты, приспособленной для интимных посиделок. Казалось, это не лампы, а нарисованные желтой краской кружки. Поглощающие свет, а не рассеивающие его. Холодные звезды, притягивающие посетителей. Черные дыры на небе натяжного потолка. Закрашенные светлым. Не генерировать, так хотя бы отражать.
   Лишь у прилавка образовался участок, населенный светлячками. Как свет в конце туннеля.
   На диванах, обитых мягкой кожей, сидели, полулежали курильщики. Дым вытягивался неслышно работающей вентиляцией в потолке и в стене за футуристическими картинами в рамках.
   Янушевский вспомнил, как познакомился здесь с голландцем Тилем.
- Уленшпигель? - спросил Александр, пьяным взглядом сканируя иноземца, ища на нем бутафорскую одежду средневековья.
- No. I’m Oosteriks.
- Сколько мы уже здесь сидим? - сказал Александр Первый. - Час, два? Хочешь пирожок с марихуаной, Астерикс? - он подмигнул. - У меня тут есть. 
   Он достал из кармана перочинный ножик, несколько больших размеров, чем нужно для путешественника.
- Это подарок.
   В самом деле, нож был примечательный. Ручка из черного эбонита, а лезвие с лазерной наточкой.
- Какой тебе дать: красный, с радужной начинкой? - спросил он, развертывая шелестящую фольгу, в которой лежали три сухарика, на вид поджаренные, но пахнущие свежескошенной травой. - Вот сейчас, порежем, как колбаску, эти волшебные сухарики и поделим по-братски. Ты бывал в Советском Союзе? Тогда, давно. Знаешь, как делились братские народы друг с другом? Вот, не знаешь, а говоришь.
   Тиль улыбался, не понимая.
- Ну, не говоришь, так лыбишься, как дурак, - махнул рукой Янушевский. - Знаешь Ван Дама? - зачем-то сказал он.
   Он нарезал дольками покупку из кофешопа и посмотрел на голландца.
   По одной они прожевали, а остальные, несъеденные, Янушевский аккуратно упаковал в фольгу и убрал обратно в карман.
- Ну как? Улетел?
- Helena? Nicolette? Girl?
- Почему? Нет. Какая герл? Актер. - Глазные яблоки Александра сверкнули, как угольки не затушенного костра. - Окей, май-тай знаешь? Вон, он, кажется, идет между столиками. Боюсь, он сейчас меня ударит ногой в грудь. Нет, показалось, это я на измене. Глюки пошли.
- I don’t understand.
   Они накурились и наелись. А после поехали в район красных фонарей к проституткам.
- Эмили – это как Эми плюс Ли, - сказал Янушевский, рассматривая юную особу в рамке двери, точно перед ним развернули известное ренуаровское полотно. Только художник (от слова худо) наврал, подлец. Раздел девицу, а так вроде все правильно: та же спелость кожи, румянец. - Emi, like music awards, and Lee, like Chinese.
- No? Absolutely. It’s my name and it’s all.
   И там, он впал, неожиданно для себя, в кошмарное состояние безумца, и, оставшись наедине с Эмили, воткнул нож ей прямо в сердце. Кровь текла, и он не мог ее остановить. Она не кричала, так как умерла сразу, мгновенно, от одного удара, выдохнув и пустив изо рта каплевидный пузырь. Мутный и красный.
   Дальше полиция. Офицер с расплывчатым лицом. Сотрудник дипломатического учреждения.
- Мы тебя отмажем. За энную сумму.
   Шумно крутящий лопасти вентилятор на столе. Гул в голове. И пульсирующая боль. В висках. И в прокушенном кровоточащем языке.

3.

   Выборки из «Википедии», переписанные Дикаревым для своего романа (материал, который помог собраться с мыслями, раскатившимися в дальние углы, как из опрокинутой жестяной коробки шарики монпансье – его детский сон):
1) «30 января 1995 года вследствие сильных дождей на северо-западе Европы двести пятьдесят жителей Нидерландов покинули свои дома в ходе самого массового в истории страны мирного переселения, поскольку возникла реальная угроза выхода из берегов крупнейших рек этого региона».
2) «26 апреля 1995 года в Нидерландах суд первой инстанции признал доктора Хенка Принса виновным в убийстве младенца трех дней от роду, который имел серьезные физические недостатки. С момента изуверского поступка прошло два года, в течение которых правосудие боролось само с собой. В результате оно (он) не назначает никакого наказания на том странном основании, что убийство было «оправданным».
3) «Дианетика – учение американца Рона Хаббарда, в соответствии с исследованиями которого, причинами психоматических (вызванных или усугубленных эмоциональными расстройствами) физических заболеваний и проблем с разумом являются находящиеся в реактивном уме записи испытанных человеком болезненных моментов в прошлом».

4.

   Янушевский увлекся учением Хаббарда как раз в те дни, когда они с Павликом остались управлять кампанией после нелепой и ужасной смерти Геральда. Наследники с немецкой стороны не объявились, а если и были, то разошлись с ними миром. Выжившие выкупили долю у почти мертвых от горя родственников. Его (наследника), или их (наследников) - кто скажет, сколько их было, и были ли они вообще? - вписали в учредительные документы, переписанные заново, в качестве новых владельцев. С ограниченными правами и низкими процентами, конечно же. Во всяком случае, жаловаться никто не стал – для общественности, на миру, все выглядело чисто, было шито-крыто, то есть вышито белыми нитками, без узоров. Никаких цветов, никаких психоделиков.
   По сути, Янушевский стал хозяином предприятия, так как решения, принятые коллегиально, исходили от него одного, являлись результатом его дальновидной политики, которой он ни с кем не делился, достигнув вершин конспирации. Павлик только догадывался о величии его замыслов и, будучи сам удачным бизнесменом, не по возрасту прозорливым, не вмешивался в водоворот задумок и планов, отдав извозчичьи права в руки более умелого кучера. Возможно, побаивался, или, что правдоподобнее, боялся остаться в одиночестве – один на один со всей огромной массой людей под своим началом. Что бы тогда он стал с ними делать?
   Никто из всей громады консорциума, разросшейся за два-три года до невообразимых поначалу циклопических размеров (с одним глазом - Александра Первого, Павлик не в счет), включая свиту и ближайшее окружение, а также дальних наблюдателей из разбросанных по городу филиалов и производственных единиц замысловатой и разветвленной структуры, не сомневался, что Янушевский именно тот, кто нужен. Причем, нужен всем. В это смутное время рыночной вакханалии.
   Никто не усомнился в твердости выжившего человека-путеводителя. Он представлялся вековым дубом, к которому хотелось прислониться, ощутить силу и уверенность, потоптаться на его выступающих из-под земли горбатых корнях, пробуя подошвами жесткость под ногами, а не колыхающуюся, как болото, почву, размытую дождями.
   И это во время, когда никто не знал, куда идти, за кем и почему идти именно за ним, а не за соседом по лестничной площадке, о котором судачили: также выбился в люди, стал директором одного, ну очень большого, перспективного коммерческого предприятия, шокирующего своим богатством.
   Интересный факт, шок распространялся молниеносно, как эпидемия, хотя никому не было известно об истинных размерах богатств. Потому как, вера в рекламу, слоган, этикетку была неискоренима – говорила сама за себя. Никому из старых патриотов слова - отчеканенного, напечатанного, что значило: символ правды, залог честности - не пришло на ум, что уродливое название: «Банковский конгломерат», а то и вовсе неприличное – «Бриллиантовые ключи» или «Бриллиантовый ключик», всего лишь ширма, фикус в кадке, нарядный искусственный декор.
   И когда наступил черед Павлика пострадать за дело, опять ни одна живая душа не отвернулась от Александра, неизбранного, но признанного царя малого отечества. Наверное, так восходят на трон монархи и рождаются династии: на волне смуты, хаоса и страха перед будущим.
   Янушевский предложил нововведения, которые потрясли устои конторы до основания. Прежде всего, он реорганизовал управление, назначив на ключевой пост прежнего руководителя дилерского отдела Эдуарда Сейфулина, с которым уже был знаком Дикарев. Знакомство, правда, вышло «скорострельным», по выражению самого Сергея, но своё представление о новом гендиректоре у него успело сложиться.
   Затем одним росчерком пера утвердил в должности главного розничного начальника счастливого Полешко, и ушел в сторону. На покой, как негласно разнесла все таже волна слухов. Чтобы наблюдать и направлять как бы сверху, сбоку или снизу, откуда конкретно слухи не уточнили.
   Плюс ко всем странностям кадрового характера прибавилось новшество в лице нескольких дефилирующих по узким коридорам власти иностранцев, тихих, будто пришибленных, но с острым, проницательным взглядом и глазами, напоминающими совьи (наверное, могли видеть в темноте).
   Они образовали собой отдел.
- Для контроля за сотрудниками фирмы, - пояснил Александр. - Это сейчас практикуется в организациях со сложной, разветвленной структурой и перенасыщенной работниками, с множеством отделов, - и добавлял на ходу, на бегу, через плечо, уносясь по неотложным, как всегда, делам. - Без них не обойтись, так что привыкайте, и скорее перенимайте все новации, какие предлагает время. Мы идем вперед, к новым рубежам, поэтому отстающих, не поспевающих за ритмом времени будем... В общем, пеняйте на себя.
- ... будем расстреливать, - закончил Дикарев фразу за убегающего вдаль генерала в замшевом пиджаке, испещренном мелкими серебряными штрихами-блестками, как женский прикид люрексом.
- Где он все время шлялся? Столько прожив за границей, не мудрено нахвататься всякого дерьма? - начинал заводиться Сергей, по привычке распаляя себя и замыкаясь мыслями в неотвратимый, как воронка омута, круг желчных обвинений. В адрес все равно какого человека, подвернувшегося под горячую руку (как и лихорадочную идею). Становившегося вдруг ненавистным и отвратительно порочным.
- Он изменился до неузнаваемости, будто его там накачали наркотиками или галлюциногенными веществами, от которых башку сносит. Несет такой бред несусветный, что слушать невозможно: уши в трубочку заворачиваются? Как можно довести себя до такого состояния, состояния клея (clear, «очищения»)? Наркоман, да и только, - ругался Дикарев.
   Как правило, сидя на своей обычной лавочке в сквере. Где никто его не видел и не слышал: за такое открытое инакомыслие можно было поплатиться головой.
- Был же нормальный человек, адекватный и практичный. Его задумки отдавали, правда, авантюрой, но не были лишены риска и расчетливости, всё вместе, что называется дара предвидения, нюха или наития. А теперь, сплошная беспросветная муштровщина, как в армии, и психическое затуманивание мозгов новыми веяниями из-за океана.

5.

   Янушевский еще до своего отъезда за границу поручил Дикареву выполнение проекта, параллельного (так полагал наивный Дикарев) генеральному направлению консорциума: расширение ассортимента предлагаемого компанией товара. Поручил, когда еще был жив Крушинин. Собственно, это Крушинин и свел их, представив Сергея, как подходящую кандидатуру на задуманное внедрение в партнерскую фирму.
   Вполне возможно тот преследовал при этом свою цель: хотел подставить, или избавиться от назойливого карьериста и наблюдательного критика, торчавшего всегда за спиной, холодившего, как прицел пистолета. Тогда никто еще не знал, что будет через совсем короткое время, скоротечное для испарившегося в утреннем речном тумане начальника, через полупрозрачное супер время с параметрами световых скоростей – тело так и не нашли (какую такую магическую гирю привязал к ногам Бетасов, не глубоководный ли батискаф?).
   Оправдывая необходимость в новаторстве изысканиями возможностей увеличить оборот, задействовать полнее потенциал розницы - менеджеры по продажам кондиционеров в зимнее время прохлаждались в ожидании сезона, простаивали, - Янушевский просчитал и мелкие ходы. Его стратегический ум никогда не дремал. Не дать скучать водителям, заработок которых зависел от количества поездок, проверить маркетинговые ходы, задуманные за чашечкой кофе, - это еще не все его выкрутасы.
- Мне большую кружку и две ложечки сахара, пожалуйста. - Это секретарю, а Крушинину: - Евгений Игоревич, так вы рекомендуете этого молодого человека на роль нашего Чапаева?
- Он справится.
- Не сомневаюсь, раз вы тому порукой. Но вы понимаете, конечно, что браться за предприятие нет смысла, если выручка выйдет меньше ста-ста пятидесяти тысяч?
   Крушинин промолчал и как-то неопределенно, заретушировано кивнул.
- Хорошо, в таком случае я тоже даю добро. Итак, начинаем. Запускаем дело. Сколько у вас менеджеров? Достаточное количество?
- Вполне.
- Все равно не сезон, - решительным жестом Янушевский придвинул к себе принесенную чашку и стал перемешивать мельхиоровой ложечкой кусочки брошенного внутрь и утонувшего рафинада. - Оттянем, передислоцируем силы. Доживем до лета, а там видно будет.
- «Лихо, - подумал Сергей. - Все это одновременно, не откладывая в долгий ящик приготовлений, предварительных обсчетов и прогнозирований».
   Он, Александр Первый, говорил, выступая на собраниях:
- Я придерживаюсь, изречения Наполеона: «Ввяжись в бой, а там посмотрим!»
- «Куда он, на сей раз, ввязался, в какой блуд?»
   В большей степени, им руководили размышления, понять, даже угадать которые было нереально. И лишь отчасти намек на истоки его порывов просчитывался. Так, в следовании тенденции расширения бизнеса, диверсификации, Дикареву виделось обыкновенное, понятное чувство солидарности с руководством партнерской кампании, предложившей попробовать их кусочек пирога (хотя, на самом деле, конечно же, и в этом заключалась корысть, а не обещание дилерства). И глубоко вгрызшиеся, надежные узы: дружба, студенческие годы, совместный труд на коммунистов. По правде говоря, узелки, а не узы.
   Дикарев был ошарашен, узнав, что зам генерального мебельной торговой кампании – давний друг Янушевского с юных лет. Казалось, у Янушевского друзья детства должны быть не меньше, чем депутатами Госдумы или входить в сотню Форбса. Интеллигент в очках, скучающий за обедом в общественной столовой, не помышляющий о серьезном размахе предприятия, на котором он ограничился текучкой и рутиной обыденных дел по контактированию с клиентами и дилерами, уповающий на разумность и предприимчивость основного учредителя и слепо подчиняющийся ему во всем, не производил впечатления ловкого политика или удачливого коммерсанта.
- «Не слишком удалюсь от истины, если предположу, что в туалет очкарик ходит с разрешения босса, - рассуждал Дикарев. - Больно кабальные у него условия труда в отделе, которым он заведует: обед, перерывы по расписанию, девчонки бояться выбежать подкраситься или покурить на улицу».
   Сергею предстояло все это узреть в академических стенах постсоветского исследовательского института, сдаваемых, что стало нормой, в аренду.
   И, конечно же, первого мебельного клиента привела Марина. Марина Олешко, эта неунывающая дама с дикой энергией и неукротимым желанием первенства. Все равно, в чем и где.
- Я – молодчина, правда, Сергей Ефимович? - Она заглянула в глаза Дикарева, надеясь на бесхитростное, бессловесное поощрение.
- Не то слово, Марина. - Дикареву не хотелось обманывать ее, но удержаться от своей и их игры – это стало уже наваждением, болезнью, манией – не смог: - Ты – лучшая. Супер.
- Я еще приведу покупателей, - уверила, обнадежила Марина. - Очень интересное предложение вынесла наша фирма.
- Только не выноси мозг... не мне, не своим добрым друзьям – клиентам. Перебор – это не хухры-мухры. Могут не простить обман.
- Нет, почему. Мебель и в самом деле удобная, практичная...
- Хватит перечислять потребительские преимущества, я все равно не оценю их по достоинству – устал.
   Через месяц, когда наладились дела с продажами основного товара фирмы, направление прикрыли.
- Тему закрываем, - сказал Крушинин (вскоре ему отправляться на дно истории). – Хорошо, что успели приобрести по дешевке инвентарь для комнаты менеджеров.
- Барахло, - недовольно проворчал Полешко. – Все до одного стулья бракованные. Ножки отломились. Проще выкинуть.
- А что ты хочешь от формулы: утром стулья – вечером деньги. Деньги вперед всегда платят, тогда и спросить с кого будет. А так это вроде подарка, попользоваться, а если сломаешь, то стыдно возвращать – тебе поверили на слово, а ты воспользовался добрым к тебе отношением. Понимать политику нужно.
   Александр Первый безостановочно искал новые пути продвижения вперед на рынке товаров и услуг, все равно каких, лишь бы те приносили прибыль, позволяли «извлекать выгоду», как было написано в учредительных документах его приемыша - консорциума. Он был ярчайшим представителем поколения, открывшего для себя нескончаемые возможности обогатиться в новых условиях, забывшего, отринувшего прочь, все пережитки прошлого со всем плохим и хорошим, что было до... До него. В этом отрешении всего старого опыта крылась коварная ошибка – несоответствие с принятым им учением сайентологов, так как отверг он не только прошлые болезненные моменты (инграммы), но удалил из реактивного ума и все хорошее, что милосердно оставляла ему сочувствующая память.
- Вот и нашел, что искал, - поделился Дикарев с Полешко (кому еще он мог доверить такое?).
   Почему-то только Андрей Борисович безоговорочно вызывал доверие и желание поделиться непониманием поступков безграничной одержимости.
- Помнишь, после пропажи Крушинина, Янушевский закричал в коридоре на добровольном субботнике для приверженцев перемен и новой власти. Как индеец. Издал такой силы клич, которому позавидовал бы Чингачгук.
- Это у них признак идентичности с коллегами. Демонстрация свободы тела и духа, отсутствия физической и моральной закрепощенности, - сказал Полешко. - И ноль закомплексованности.
- У кого у них?
- У сайентологов.
- А это кто такие?
- Долго рассказывать. Скоро сам узнаешь.
- Кстати, ты тоже кричал.
- Разве?

6.
   
   После своего возвращения из поездки с новым окружением Янушевский больше не напоминал о мебельном проекте, будто забыл о нем, как и о друге детства. Вообще пути Дикарева и Александра пересекались в дальнейшем только раз или два: на внеочередном собрании менеджеров по случаю объявления невероятных скидок клиентам в пик продаж, когда компания выходила на лидерские позиции по всей России и, да, конечно же, вечером в коридоре, когда он пробегал, второпях пожимая руку всем встречным, как будто прощаясь, а не приветствуя их. Ладонь его была мокрой, не влажной, а именно мокрой, пропитанной, казалось, насквозь потом, так что их конечности чуть ли не слиплись при рукопожатии. Пришлось обтирать о рубашку свою ладонь, до этого момента горячую, сухую и шершавую, как наждак.
   Янушевский пригласил итальянца на пост консультанта по бизнесу для устройства фирмы по одному ему известному западному образцу, по его образу и подобию.
   Менеджеров собрали в их комнате. Опять рисовал на доске консультант, выводя английские символы успешных продаж. Отпечатки обувки путника-торговца, шлепающего по грязи дорог к чистенькой цели. Опять задавались вопросы, как на уроках. Итальянец спрашивал, Сейфулин переводил. Менеджеры вставали поочередно, отвечали, путались в словах, вели себя как школьники. Несловоохотливый Сейфулин, однако, подскакивал при каждой просьбе итальянца перевести или объяснить смысл ответов, совсем как робевший на собрании менеджеров Крушинин.
- В период Второй мировой войны проводились исследования успешности боевых вылетов эскадрильи итальянских летчиков. Так вот, получалось, что количество вражеских самолетов никак не сказывалось на условии выполнения задания, а также на проценте сбитых и уничтоженных целей. Никакой линейной зависимости. Даже, если одна боевая единица приходилась на три противника, все равно результаты оказывались ошеломительными: если сбив два, пилот не выходил из боя, а продолжал преследовать оставшуюся цель, то он доводил бой до полного уничтожения противника. До стопроцентного результата. То же относилось к поведению летчиков из вражеского стана. И наоборот, если летчик прекращал активные действия, его подбивали, - переводил на русский язык Эдуард Сейфулин, имеющий среднеазиатские корни. - О чем это говорит? О духе солдат, о позитивном настрое?
   Сейфулин повернулся к Пицуну. - Я вас спрашиваю, Евгений Игоревич.
- Я Игорь Иванович, - отвечал, мандражируя, тот.
    Он следил за направленным в его сторону, словно указка, пальцем, и чернел от ужаса словить пулю, будто это был не палец, а револьвер. Манагеры чувствовали себя, как на полигоне, причем в роли мишеней, а не стрелков. Для Дикарева такое видение проблемы, как адаптация к новым порядкам и новым людям, было не в новинку. Он с легкостью припомнил все те причудливые фантазии, посетившие его после убийства Геральда. Почему-то теперь он стал уверенным, на все сто, что это было убийство, а не суицид, как заключили эксперты с Петровки.
- Все равно, ответьте.
   Дикарев со смешанным чувством испуга и восторга услышал вдруг зазвучавший набатом посреди пульсирующей тишины комнаты сбивчивый голос бородатого шефа и не сразу догадался, что тот говорит, пускай на корявом, но английском, все-таки, языке. Может, на одном из его диалектов? Пицун обращался напрямую к итальянцу, не доверяя скоропалительному и возможно неоднозначно интерпретируемому переводу.
- Я думаю, - начал и споткнулся он, - I think, that…
- «Строит фразы, как когда-то строил дачный домик на участке. Основательно привязавшись веревкой к коньку на крыше. Или колол дрова и отлетевшим обухом топора раскроил ржавое ведро у крыльца на смятые половинки», - думал Дикарев, припоминая рассказы любившего травить байки лысоватого, стареющего еврея.
   Вдруг до зуда в языке захотелось кинуть ему: «Забудь!»
- Фатальная ошибка летчика-неудачника, - сказал итальянец, а затем Сейфулин, - заключается в том, что он бросает бороться, довольствуясь малыми результатами.
- «Мне кажется, - заметил Дикарев, - что Италия участвовала в войне на стороне фашистской Германии. Это так, между прочим».

7.

   Всех менеджеров по одному приглашали в кабинет итальянца, где тот при посредничестве русской переводчицы экзаменовал с пристрастием каждого посетителя. Неохочих до разговоров, и против их воли. Как два гэбэшника, не устающие от бесконечной вереницы допросов.
   Дикарев уже привычным мазком в уме дорисовал дамочке печатную машинку вроде той, что была у него на плавбазе, а ему портупею и кобуру... и цигарку в зубы. Для понта.
- Ди-кий-рёв, - произнес тягуче следак, читая его фамилию в реестре; он поднял свой затылок от бумаги.
   Билеты с вопросами раздали заранее – на подготовку, за неделю или две, как кому повезло. В листке значились тридцать вопросов. Отвечать требовалось односложно, да-нет. Может количество вопросов варьировалось, менялось для каждого адресата в отдельности, Дикареву было не ведомо: он не стал допытываться, кому что уготовили. Его это не беспокоило. Может, самую малость. Такое же неясное, смутное ощущение беспокойства, как бывало, когда вступал голой ступней с бережка в холодный непрогретый пруд с мертво-бледной, поблескивающей нержавеющей сталью корочкой льда. Точно не стылая вода занимала обширную яму, а застывший расплавленный металл, брусок с неровными краями, размягчающийся под пяткой.
   И страх уходил от сознания, что раз сама сталь рушится и колышется, плывет от его поступи, также как на уроке физики изгибалась желеобразная атомная решетка из медной проволоки и оловянных шариков, казавшаяся до того сверхпрочной, то уж его хрупко-ледяное препятствие непременно рассыплется в прах и уступит. Непременно. А холод – пустяк, можно перетерпеть. Стоит только нырнуть раз. Все равно нырять, раз вошел в воду.
   Его волновало другое: информация, какую он узнал о сайентологах. После словесного предупреждения Полешко.
   Кстати подвернулся Бетасов. Жорж приехал в гости навестить нового начальника, с кем он «съел немало собак». Дикарева. Не Полешко. Начальником отныне он называл самого Сергея, суля ему большое будущее.
- Тьфу, тьфу тебя, не накаркай, - смеялся Дикарев, обращая все в шутку.
   И оказался на редкость продвинутым и начитанным знатоком психологических новшеств.
- «Цель человека – исключительно выживание! Достаточно принять во внимание только боль и удовольствие, чтобы иметь все необходимое для четкого описания тех действий, которые жизнь предпринимает в своем стремлении выжить». Вот, что говорит эта мерзкая наука. Ты понимаешь, только боль и удовольствие, - дергал за рукав Сергея старый приятель. - Остальное не учитывается. Вычеркивается. Оказывается, ничего больше нет в жизни, кроме этих двух ощущений. Какая-то убогая, ограниченная картина складывается. Ты можешь себе такое представить?
- Не могу.
- И не надо, это я так, просто сказал, к слову. А то, чего доброго, свихнешься, как они. - Бетасов придвинул стул ближе. - Они лечат на сеансах тем, что ищут в воспоминаниях своих адептов участки, вызывающие болезненные эмоции. После неких команд, которые испытуемый выполняет или специальных вопросов, на которые он отвечает, моменты памяти, содержащие бессознательную боль, теряют негативную энергию и способность воздействовать на человека, стираются из реактивного ума и становятся частью аналитического ума в качестве опыта и воспоминаний. Вот такая хрень, понимаешь. Только вспоминаешь и анализируешь, никаких переживаний, угрызений совести, никакого дискомфорта внутри душевной амфоры.
- Чего?
   Жорж умел выражаться цветасто и мудрено.
- Амфоры. Сосуда, где душа обитает.
   Иной раз Сергею в его присутствии было неуютно. Он недоумевал, пытаясь отгадать, что скрывает раскосый взгляд: говорит одно, а смотрит своим исковерканным глазом куда-то в область виска или сердца. И от этого Дикарев терялся, как бывало в детстве, когда оказывался наедине с отцом, и много позже в обществе любого пьяного вдрызг человека. Стеклянный взгляд и нелепая речь не позволяли спрогнозировать, что тот выкинет? Впрочем, так говорил о нем самом Андрей Борисович.
- Ну, ты скажешь. А что собой представляет процедура лечения?
- Все, что я читал об этом: испытуемый сидит на стуле с закрытыми глазами, находясь в состоянии легкой концентрации. Одитор, тот, кто задает вопросы и дает команды на выполнение, похож на гипнотизера. Только он без подготовки, и отключить полностью не может. Капает на мозги и сверяет ответы с шифром. Чтоб сходилось все с образчиком.
- А если не сходится?
- Это я не знаю. В конце концов, не убьет же он ученика. Ограничится внушением. Смертельных случаев не зарегистрировано, зато пожизненная зависимость гарантирована. Я читал, что люди там разучиваются различать реальность и фантазию, теряют чувство юмора, часто впадают в истерику и даже звереют при проявлении иронии в отношении их деятельности. Самое же главное: они превращаются в зомби, но не в управляемых, а в активно действующих. Такая вот фигня, брат. Остерегайся этой чумы, мой совет.

34. Большая семья.

Птенцы Пустосвятова.

- Чтобы узнать неизвестное (искомое), изучить неизученное (тайные миры), изведать неизведанное (космос), понять непонятное (человеческую душу) нужно что? - Пустосвятов остановился, загадочно посмотрел. Минута ожидания. - Ответ найдешь в слове «эксперимент»... Чтобы закрепить имеющиеся знания и приобрести новые умения, необходимые в той сфере, которую выбрал в жизни, чтобы запомнить и не забывать никогда... загляни в ответ на последней страничке задачника. Шучу. Он, конечно же, очевиден, этот ответ: научи другого.
-Так просто!
- Скажете. Да. Так просто. Как научить ездить на велосипеде, или плавать, или ходить. Никогда не разучитесь, даже после долгих лет без практики.
   Ходить, и даже бегать, они научились. Его воспитанники, его миссионеры. Выпустились, как голуби в небо, на божий белый свет. Творцом с Поварской. С известными целями и задачами (найденными искомыми). Выучились в свои - кто в тридцать, кто в сорок, а кто и в пятьдесят лет. И теперь резво гоняли по московским улицам, как овчарки по размытому или растворенному в пыли следу, жирно пахнущему колбасой из хозяйственной сумки только что прошагавшей по мостовой домработницы.
   Пустосвятов передал их из рук в руки Крушинину; тот также внес лепту в их бесконечное образование, не губя их тягу к учению, не туша огонь в топке, разжигая его, как примерный кочегар, подкидывая заготовленные поленья. Заготовки из своего аллегорического леса. Понемногу, по чуть-чуть.
- Все выкладывать клиенту не обязательно, не нужно, - учил он. - Не останется, что на потом. Сегодня одно, завтра – другое. Каждый раз что-то новое. Человек так устроен, что любит новинки. И сюрпризы. Приятные.
- Где ж столько сюрпризов найти? - спрашивали Этуш и Полушкин хором, его любимчики.
- Поэтому и не надо всем сразу делиться. Потому что не хватит материала на всех. Помаленьку, помаленьку, и у клиента интерес не утихнет. А то выпалишь ему и скидки, и подарки, и другой бесплатный сыр...
- А он захавает все в один присест и не подавится, - сообразил Школяр.
- Точно. А еще и добавки попросит. Вот увидите. Не совру.
   Они, бывшие великовозрастные ученики, любили собираться по вечерам. Совсем как молодняк в писарской Дикарева. Косяк карасей. Только кликали этих по-другому, как пернатых: птенцы Пустосвятова. И в отличие от молодежной компании, соблюдавшей сухой закон - воинское табу, что выпить и что закусить за их столом, было в избытке. Вечерники нередко заканчивались перебранкой, а то и потасовкой, но до серьезной, с кровопролитием, драки дело не доходило.
- Учиться никогда не поздно, - шамкал ртом с недостающими зубами Аристарх Панкратович. - Учиться можно в любом возрасте. Еще Ленин говорил.
- Ты что, - смеялся Школяр, - и его помнишь?
- Балбес, - рассердился Деревянко, и тут же, успокоившись: - Я хоть и старый, а поумнее некоторых буду. А все почему? Потому что разбираюсь в людях, и никогда вперед батьки не лезу.
   Он пригладил усы.
- Ты, вот, Боря, раньше меня пришел, - сказал он, - но как был бестолковым, так и остался. Видать, не впрок тебе наука. А Вячеслав Иванович только вышел, сразу в ферзи. И я, хоть и старший в своей группе, а его уважаю и считаюсь с его замечаниями и критикой, ежели, конечно, такая случается промеж нас.
- ВэИ вне обсуждения, - согласился Израилевич.
- Вот, правильно, - закивал Деревянко. - Ты поддакивай, тоже за умного сойдешь.
- Я – начальник, ты – дурак. Ты – начальник, я – дурак, - скороговоркой протараторил Израилевич.
- Что это вы все время Полушкина хвалите, - сказал, врываясь в разговор, Колпин. - Что он такого сделал, за что его на пьедестал?
- Ты не знаешь, Иван.
- Что же я такого не знаю? ВэИпэ, не ВэВэПэ. По рейтингу я впереди него. Вон, Этуш на первом месте. И Дикарев, - он указал на сидящего в углу и молчавшего Сергея, - выше его, на третьем идет. Почему их никто не поднимает.
- Они итак уже поднялись выше некуда. Не сымешь. Они за это, за свой высокий рейтинг, бабки имеют. Куда лучше, чем пост и регалии. Но ВэИ для руководителя солиднее и представительнее выглядит. Рост, осанка...
- Ты что, старый, взблендил? По метрическим характеристикам начальников выбираешь.
- Я не выбираю, я оцениваю. Кто я такой, чтобы выборы устраивать и назначать на должности. Огрызок от яблока.
- Вот именно.
- Но в моих словах правда. Поэтому она тебе глаза застит. И спать не дает. Тебя-то уж, Ваня, подавно никто никуда не изберет: сорт не тот. С гнильцой, что ли.
- Сам ты гнилой, - сказал Колпин. - Труха, ткни - рассыплешься.
- А ты не тыкай, - напыжился дед. - Тыкалку отрастил, а ума еще нажить надо.
- Что сказал?
- Что слышал. Старших уважать нужно. В школе училки, и мамка с папкой не рассказывали?
- В школе я таких, как ты, давил. Как клопов.
- Где научился? Жил в клоповнике? - сыпал вопросами Деревянко, он никак не мог утихомириться.
- Там, где я жил, тебе не снилось, - парировал Колпин. Казалось, не взрослые люди спорят, а малые дети переругиваются. - Ты сам-то, наверное, в своей Хохляндии в навозной жиже ковырялся всю жизнь. Приехал из села в большой город и возомнил себя барином.
- Я всю жизнь, как ты говоришь, прожил в райцентре и проработал в местной администрации. Честно. И отдельный кабинет имел, между прочим. Без секретаря, но это все равно. Главное, что чисто. Я сюда приехал, потому что дочка позвала. Вот она-то точно, как ты говоришь, за барина замуж вышла. За самого настоящего барина, без обиняков. При деньгах и уважении.
- Что ж ты у него не живешь, как у Христа за пазухой? На всем готовом.
- Я не могу приживалой. Иждивенцем. Сам заработаю. Раз дочке уже помогать не нужно, себя обую, одену и накормлю. Пока силенки есть, и ноги держат.
- Не пыльная работенка, значит. И кем же ты трудился при коммунистах? Бухгалтером? Партийным номенклатурщиком? Первым секретарем райкома? Что, угадал?
- Опять двадцать пять. И ты балбес. Ни первое, ни второе, ни третье.
- Так что же? Колись.
- Не важно. Главное, никакого навоза я не ковырял. И вообще, тяжелее ручки ничего не подымал. А вот твои манеры прямо-таки копия гавночиста.
- Что ты сказал?
- Что надо, то и сказал, - Аристарх нахохлился, как петушок.
   Словесная перепалка набирала новый виток, грозила перерасти предыдущий в диаметре. Колпин поднялся, и лицо его налилось краской, медленно от шеи до корней волос, будто в выпитый им стакан водки подмешали химический реактив.
- А за ...чиста ответишь? - Иван надвинулся всем своим весом на испугавшегося вдруг дедушку.
- Ну, ну, - просипел тот, безотчетно, механически прикрываясь рукой и приседая.
- Вы что с ума съехали? - вмешался Этуш. - И что у вас здесь всегда такой мордобой? - спросил он подвернувшегося под руку Дикарева.
   Сергей искривил угол рта в ухмылке.
- Это мы так пар выпускаем, - сказал он. - Успокойся, сейчас остынут. Еще целоваться прилюдно будут и песни петь. Друг другу. Кто кого перепоет.
- Так это не в серьез?
- Конечно. Игра. Здесь все игра. Надуманная история. - Сергей задумался. - Как, впрочем, и вся жизнь.
- Ну, прости, если хочешь, - смалодушничал Деревянко. - Я, Вань, не специально. То есть сказал не то, что думал. Без конкретного злого умысла. Вырвалось сгоряча.
   Колпин стушевался и переминался с ноги на ногу, чувствуя себя, как рыбак, у которого сорвалась рыба с крючка вместе с наживкой.
- Но и ты хорош, - продолжал Аристарх, уловив неуверенность и улетучившуюся ярость в поведении противника. - Вел себя, как жло... Нехорошо, одним словом. Старый человек, а ты...
- Слушай, старый человек. - Иван протянул пятерню. - Давай краба, проехали. Но учти, на следующий раз, если захочется опять чего-нибудь такого, я гвоздь вколачиваю в доску этой самой рукой, - он повертел перед его носом широкой ладонью, - по шляпку.
- Ну и хорошо. Брейк, - сказал Дикарев и отвернулся к окну.
   Ему попалась на глаза фотография в рамке на подоконнике, он подошел и взял ее в руки.
- Вот что, давайте помянем лучше Марину, - сказал он, размышляя.
- Хорошее предложение, - согласился Колпин.
   Сказал это больше для разрежения накала, чем соглашаясь с тостом. И для собственного спокойствия - похоже, внутри у него все клокотало. Уж ему-то Марина Олешко всегда была по боку. Если не выразиться по жестче: по барабану. Что было ее, что не было.

Марина.

   «Марина собиралась в отпуск. С мужем. На новом, только что купленном в автосалоне джипе с крутым номером Ч 666 МО 77. С круто дьявольскими цифрами. Но буквы были сложены явно неудачно, с издевательской нацеленностью.
- Я бы не назвал этот номер одиозным, - пошутил Дикарев. - Я бы такой ни за что не нацепил. Это все равно, что нарисовать на лбу член и пойти гулять на Тверскую.
- А я бы цифры перевернул, - заметил Деревянко. - Три девятки, куда ни шло, но шестерки – это нехороший знак.
   На трассе, едва отъехав от Москвы, машина попала в аварию: на встречку вылетел лихач и столкнулся с ней нос-в-нос. Удар пришелся на пассажирское сидение, где сидела Марина. Муж остался жив».
   ...Дикарев выделил фрагмент и воспользовался кнопкой «Delete».
- Это не то, - сказал он. - Это не пойдет. - Уж кого-кого, а лучшего редактора самому себе, чем сам автор, не найти. Это ты и есть: самый честный, самый глазастый и правдивый наблюдатель и оценщик.
« - Я все изменю, переделаю. Так нельзя начинать ни главу, ни абзац, ни новый персонаж. Новый-старый персонаж. Его, как и ее, следует включать исподволь, постепенно и любовно. Женщина и мужчина – извечная тема любви и смерти, соседствующих рядом. Колоритная личность, выделяющаяся в среде мужского однообразия и грубости. Жертва невинная и пренебрегающая собой ради светлой идеи воскрешения добрых чувств и человеческих качеств у пропащих в гонке...» 
   Дикареву хотелось вписать «вооружений» (политинформации и утонувшая в прошлом эпоха давали себя знать), но он сдержался – бог знает, сколько ему это стоило труда и мук – и настучал:
« - ...за временем. Не за деньгами, а именно за ускользающим временем.
   Именно время приобрело облик серой денежной массы, растущей, как на дрожжах, и заполоняющей все пространство вокруг мельчающей Москвы и ее окрестностей. Ведь, как учил их оракул, сейчас самое время делить пирог (что имел в виду он под термином «пирог»? не страну ли? не душу?).
   Ибо потом будет поздно – всё достанется тем, кто успел, остальные в помойку, в ведро истории. Им места под солнцем не будет. Если, конечно, не примут рабства и унижений.
- Воскобойников – мой раб, - сказал Иннокентий, когда они уселись в автомобиль и покатили от «Макдональдса» в парк.
- Как это раб? - не понял Сергей. - Разве рабы еще есть на свете?
- Конечно, дядя Сережа, - удивился его вопросам Кеша, как будто взрослый дядя спросил его: «А что, солнца разве нет на небе?» «Проверяет», - подумал он. - «Специально спросил».
- Конечно, есть, - ответил он. - Что я ему скажу, то он сделает.
- «Да, конечно, - подумал Сергей. - Сегодня он дает тебе списывать, а завтра он будет тебе служить, как верная собачонка. Когда вырастете. И если ты прикажешь, трудно исключить такую вероятность в будущем, убить кого-нибудь, кто тебе или твоим попутчикам помешает на дороге, он выполнит требование. Он же раб».
- Точно так, - сказал Иннокентий, и Сергей вздрогнул от неожиданности. Ему показалось, мальчик прочел его мысли и согласился с ними.
- Я ничего не сказал, - отстранился Сергей.
- Точно так и было, - продолжал быстро что-то рассказывать Кеша. - Мы играли в футбол на попы, ну ты знаешь, ма, до первого гола, я забил гол и мне, точнее моему мячу, достался зад Воскобойникова. Конечно же, я не промазал. Ты знаешь, - засмеялся он, прикрывая ручонкой смеющийся рот, - он не присел на уроке ботаники. Ни разу.
- Что так и стоял весь урок? - засомневалась Анжела.
- Да, так и стоял. Представляешь?
- С трудом. Выдумываешь ты все. Фантазер.
- Все дети фантазеры, - добавил Сергей, оборачиваясь от руля. - Мне еще мама это говорила в детстве».
   Дикарев застучал по клавишам с новой силой, не оставляя времени на раздумья, так как мысли текли рекой, и он едва успевал вычерпывать из переполненной головы ковшы букв, слов и предложений, сосредоточенных непостижимым образом на кончиках пальцев.
   «Солнечные лучи ослепили ее поутру, когда муж распахнул занавеску у окна. И подойдя неслышно к кровати, к их супружескому ложу, он поцеловал ее в щеку. Она улыбнулась, потянулась, нежась и млея от радостного ощущения нового дня и касания мягкого теплого одеяла, чуть намокшего у края, там, где оно прикрывало, укутывало горло. Вспотела за ночь.
- Тебе кофе в постель, дорогая? - спросил он с едва уловимой насмешливой интонацией в голосе.
- Ничего смешного я не вижу, - возразила она, потирая веки ладонями обеих рук, вывернутыми наизнанку, их тыльными сторонами. - Ну, слегка перебрала вчера в гостях. Ну и что?
   Она откинула одеяло и вскочила на ноги, стряхнув у ног задравшуюся ночнушку.
- Тебе хорошо: ты за рулем.
- Да-а, хорошо, - протянул Олешко. - Лучше не бывает.
- Не вздыхай, не поможет, - улыбнулась Марина. - Уговор дороже денег. Сам согласился, так рули и радуйся, что доверили. На таком красавце катаешься.
   Она выглянула в окно, проверяя на месте ли новое авто. На стоянке у подъезда, умытый и причесанный для отправки в дальнее путешествие, как вкопанный в асфальт подарочный картонный торт с ленточным бантом, стоял новейший бордовый «Acura», последнего года выпуска. На откидной задней двери красовалась приклеенная переводная картинка – реклама банка «Бим-Бом». Со слоганом: «Бим-Бом, Бим-Бом, радость к Вам приходит в дом».
- Банк – это наша золотая жила, - весело произнесла Марина, кутаясь в легкий тюль.
- Ты хотя бы накинула на себя что-нибудь, - проворчал муж. - Отойди от окна.
- Не ворчи, милый, - кокетливо обронила Марина. - Тебе не идет роль Отелло. А что, я действительно так соблазнительна и хороша, что привлекаю внимание мужчин?
   Марина вытянула длинную ослепительно белую и стройную ногу, будто облитую сквозь дырочки тюля решетчатым солнцем, и засмеялась еще звонче.
- Мари, сейчас все опять закончится постельной сценой, - сказал без волнения мужчина. - Пора собираться. Нам еще ехать черт знает сколько по этим проклятым разбитым дорогам.
- Успокойся, Минку давно реконструировали, - возразила Марина. - Так что поедем с ветерком.
- Ты откуда знаешь? - с подозрением спросил Олешко.
- Уже проезжала там, - ответила Марина, и опережая следующий вопрос: - С Петром Амвросовичем. Если тебя этот пунктик интересует, конечно».
   Дикарева передернуло от мгновенно пронесшегося по телу озноба. Правый глаз задергался в нервном тике. Рука, только что ударившая по клавише, плавно двинулась кверху, как на лифте, и зависла над ноутбуком, как в стоп-кадре.
- Амбросович, - сказал в тишине пустой и темной комнаты Сергей, ни к кому не обращаясь – никого рядом с ним не было. Только стол, компьютер и он. - Почему бы не присочинить броское и колоритное отчество. Присочинить, присоединить, прикрепить, приладить, присобачить – ряд, призывающий к единой ассоциации, как перечень фирм, входящих в одну Ассоциацию климатических предприятий: АКП. Почему бы не побаловаться и не переориентировать воображение на иную аббревиатуру: АКМ? Какие тогда возникают ассоциации? - Сергей продолжил выстраивать пирамиду: - Можно создать вариативный именной ряд, и это вызовет у читателя соответствующие галлюцинации. Почему бы не воскресить какого-нибудь отца семейства с неподражаемым именем, которое он, а впоследствии и его чадо, стеснялись произносить вслух? А когда их называли этим именем-отчеством, они затыкали пальцами уши в детстве, и краснели в почтительном возрасте. Это будет мой экслибрис. А затем, озвучив немой узор, рисунок тончайшей работы мастера орнамента, получится, как на дубляже кинокартины. Я больше вижу, чем слышу, перипетии событий, о которых пишу. Абрикосович, Абрисович или Амброзович? Такое изобилие образов перед сетчаткой моих выпученных глаз от светящегося прямоугольника экрана. На виртуальном листе ноутбука. И как мало на слуху. В моем глухо ухающем, бухающем ухе. В моем закипающем мозгу, переполненном видениями и кошмарами.
   Абрикосович – потому что, абрикосовая роща в Ставрополье.
   Абрисович – абрис невидимого и скрывающегося от участия в повествовании вице-президента из Канады.
   Амброзович – амброзия... ну, тут все понятно: наслаждение и все такое прочее.
- Не отвлекаться, - вдруг сказал Дикарев, беря себя в руки и концентрируясь на сюжете своего романа. - Помни: сроки, объем, качество. Главное уложиться в первые два пункта, последний скорректируем после.
 « - И куда? - поменял направление вопроса ревнивец.
- Я уже говорила, - раздраженно оборвала Марина. - Смотреть коттедж. - И видя недоумение на лице мужа, добавила: - Не спальни, успокойся. Деловая поездка, и только. Осмотр помещений и согласование чертежей. А тебе всюду мерещится измена. И маньяки. Боже, как я устала!
- Мариночка, не начинай, - схватился за голову Олешко. - Такая прекрасная погода, и на тебе...
- На пустом месте раздул костер. Действительно, погода прелесть. Солнце. Ни капли, ни облачка на небе. Давай кончай портить настроение. То кофе в постель обещал, а тут, на тебе – пустая ревность. - И она прибавила, лукаво играя лучиками в глазах и паясничая: - Виновата я, что ли, что тебе досталась такая красавица жена?
   Минское шоссе в это рабочее утро было свободно. Марина оказалась права. И они мчались на пределе скоростного ограничения, пока выезжали из стокилометрового кольца вокруг Москвы, не нарушая правил и притормаживая у постов ГАИ.
- Вот видишь, дорога укатана, словно скатерть, и безлюдна, - сказала Марина, наслаждаясь ветром, бившем ей в лицо в открытую щель бокового окна. - А ты мне не верил, глупенький.
- Ты у меня всегда права, дорогая, ответил муж, не поворачиваясь и не отрывая глаз от крайней полосы, по которой двигалась машина. - И права у тебя настоящие, не фиктивные. Не купленные.
   Он хитро прищурился, но Марина не поддержала тему.
- Какое романтическое название? - произнесла она, смотря на указательный щит впереди справа. - Облаково. Как поэтично, ты не находишь?
- Да, - сухо согласился муж, и прибавил: - В России множество туманных мест: вот, Облаково, еще Туманово, Местечково, Рассказовка, Блудово. Что ни населенный пункт, то скрытый смысл и таинственное начало.
- Это потому что страна такая. Загадочно-непредсказуемая.
- Это как?
- Ну, сплошная загадка и неопределенность во всем, куда не ткни.
- Не понимаю.
- Вот возьми, к примеру, мой банк «Бим-Бом».
- Понятно, - усмехнулся Олешко. - Села на любимого конька.
- Зря смеешься. Между прочим, в рейтинге на тридцать восьмом месте значится.
- Бог ты мой! - шутливо воскликнул Олешко. - А кто же на первом?
- Как кто? - Марина с возмущением глянула на мужа. - Центробанк, естественно.
- Ах, да. Простите.
- Так вот, - продолжала Марина. - Этикетка понятное дело смехотворная. Даже по-детски неоригинальная. Арлекину в самый раз, но не банку. Однако, - она многозначительно замолчала, сочтя уместным внести (употребить) паузу.
- Кончай свои штучки, - рассердился Олешко. - Я не люблю, когда ты применяешь эти свои приемчики. Ты же не на своих излюбленных переговорах. Чем вы там занимаетесь, не представляю?
   Он вдавил педаль газа глубже. Мотор откликнулся и рыкнул.
- И к тому же никто не оценит по достоинству твой реверанс. - Олешко опять перешел на шутливый тон. - Петра Амбросовича здесь нет.
- Хватит подкалывать. Если бы ты видел этого Амбрэсовича, то давно бы угомонился. Ему в обед сто лет. Разве я похожа на некрофиличку.
   Марина опустила на своей стороне солнцезащитный козырек с зеркальцем и посмотрелась в него внимательно.
- Нет, - удовлетворенно выдохнула она и захлопнула обратно свое блеснувшее отражение. Кожа сидения под ней жалобно заскрипела. - Объяснение просто банальное до безобразия: Бим – это Бимарев, Бом – Бомаршин. Два хозяина. Два друга. Но жизнь сложилась так, что Бим погиб от пули снайпера, а Бом взял в партнеры своего сына, младшего Бомаршина. И что теперь? Переименовывать банк и называть его: «Бом-Бом». Какой-то завуалированный намек получается. Не находишь?
- Да, - опять согласился с женой муж. - Загадка и мистическая непредсказуемость. Вот живешь себе, живешь, и не знаешь, что дальше... Впереди. Бамс, и нет ни имени, ни этого самого дальше. И даже название этому... соответственное не придумать. Ничего путного в голову не придет...
- Так и не бери... - хотела сказать Марина, но в этот момент она сорвалась с места и понеслась вперед, забыв, что перед ней преграда в виде лобового стекла и моторного подкапотного отсека с грудой металла за приборной доской и полупустым бардачком.
   Ее удержал ремень, который разрезал ей кофточку, купленную на распродаже. Которую было не жаль, все-таки не эксклюзивная вещь. Но, вслед за вязаной шерстью, впившийся в тело и ставший острым, как бритва, хомут, который секунду назад только что держал и сжимал тисками слабеющую женщину, стал настырно прорывать плоть и углубляться. Все глубже и глубже, до самой кости. А кофта и блузка под ней намокали и окрашивались красным. Образуя под смертоносной перевязью расползающееся бесформенное мокрое пятно. На левом плече, на животе и между грудей.
- ...бери... - успела прокричать Марина мужу, который не разобрал ее последних слов. Может быть, она повторила: «Беги!» Он не услышал ее. И не успел согласиться.
   Она только заметила за одно мгновение до того, как потеряла сознание, что он прислонился к рулю, будто уснул, и из уха у него течет кровавый ручеек. Затем ее стало много, как будто она размножилась, и части тела разбежались в разные стороны. Раскатились, как свинцовые шарики. Как ртуть из разбитого градусника – невиданная никогда раньше, но многократно представлявшаяся ей картинка. Как частички ее самой, как непослушные детишки, которых она так и не родила. Все собиралась, да не хватило времени.
- «Теперь уже поздно», - успела подумать она.
   Теперь она все успевала додумать. И досмотреть. Но было поздно. Она думала и смотрела как бы со стороны, как разрывается ее красивое женское тело и раскрывается, точно зёв, диафрагма, как оголяются белые раздробленные кости, как взлетают в воздух куски разорванного железа, как в сладострастном поцелуе схлестнулись два автомобиля. Один – ее новенький, теперь уже изуродованный, джип, другой – незнакомый грузовик с усиленной решеткой радиатора, только изодранной в клочья и затерявшейся в коктейле из двух моторов.

Чонкин и Деревянко.

- Так чего вам надо еще, старики? - вырвалось у Чонкина, видимо, наболело. - Ворчите. Всем на свете недовольны. То не так, это не этак. Хотели жить в достатке, так живите и радуйтесь теперь. Получили: за что боролись, на то и напоролись. Наслаждайтесь, не жизнь, а разлюли-малина. И в рай не захочется от такого сбежать.
   Он заметно преобразился – превратился из робкого и застенчивого юноши в верткого Фигаро. Поспевал повсюду, все знал и отвечал на все вопросы, какой ни спроси, какой не придумай, чтобы застать его врасплох, не подготовленным.
   Как будто разгильдяй успел окончить Гарвард или Йель. Заочно или экстерном, не выезжая за границу. Не постигнув азы дифференциально-интегральной науки, ограничившись скромным школьным дискриминантом. Не изучив ни одного языка, кроме русского. И этот-то запомнил не в совершенстве, писал с ошибками (Дикарев проверил, представился случай заглянуть в набранный им компьютерный текст). Говорил, правда, гладко и бегло (fluent), но заковыристо, демонстративно налегая на незнакомые слушателям слова, предпочитая неологизмы. Иногда только вставляя разумные русицизмы (не матерную речь, а поговорки и пословицы). Чтобы сойти за своего. Употреблял их в качестве перевода со своего (заумного) языка на их (простонародный) лексикон.
- Где нахватался уму-разуму? - разводили руками манагеры, облапошенные наглым учеником.
   Откуда им было знать, что Игорек обладал даром копирования и запоминания, и пользовался им с целью дальнейшего тиражирования сворованного таким образом материала до завороженной публики. Он мог пересказать слово в слово текст, состоящий из букв и цифр бухгалтерской отчетности отдела за месяц. Сумел бы без труда, без репетиций сымитировать докладчика (хоть Крушинина, хоть Полешко), повторяя без запинок целые абзацы из заготовленной шпаргалки, причем не глядя в нее, наизусть. Или читая на расстоянии, с закрытыми глазами, как на спиритическом сеансе.
   С таким искусственным разумом, как у него, соревноваться было бессмысленно. Полешко это понял, и выбрал его в союзники. Вместо улизнувшего Пицуна, написавшего на увольнение сразу после исчезновения Крушинина. Нет. Не сразу. Протянувшего два-три дня. Осматривался и примерялся, наверное, к старту.
   Низкий старт при высоких барьерах ему пришелся не по нутру. И он предпочел исчезнуть, также как Крушинин. Рассчитывая, что поступает мудро, что начальник своим уходом указал всем, и ему в том числе, тропинку к спасению. Мол, пора валить, пока не поздно, и можно даже по-английски. Не подозревая, однако, что тот ушел навсегда. Навечно. 
- При коммунистах притесняли, не давали вздохнуть, так дышите сейчас, - распалялся гений, чудо-ребенок. - Не стесняйтесь, все оплачено. Да и вознаграждение выплачивается изрядное, грех жаловаться. А коли деньги есть, чего не порадоваться жизни. Сам бог велел. Чего захочешь, купишь...
- Здоровье не купишь, малой, - возразил Деревянко.
- Врешь, дед, все можно купить. И здоровье купишь. Сейчас за деньги и почки, и желудок, и сердце поменять можно. Только плати. Да и любые другие органы... Вставную челюсть, например... Или что другое, что болит.
- На душе болит, - пожаловался Деревянко. - Кто ее, душу, поменяет? Кто вылечит?
- Бог вылечит, - жестоко и цинично бросил Чонкин. - И подаст, коли мало покажется. А чего она у тебя болит? Скажи на милость. Грешки водятся?
- Тебе не понять?
- А, за родину болит? Переживаешь? Так ты ж ее не продавал... или продавал? Сознайся. А-а-а, вот оно в чем дело: рыльце в пуху. Выходит, что разворовали и разворовывают, в этом ты сам виноват, сам руку приложил. Не так ли?.. Ну, не вагонами, конечно. По щепоточке отколупывал.
- Я не для себя... не ради своего ублажения.
- А ради чего? Ради святой идеи, что ли? Откушу чуток, кровопийцам и кровососам меньше достанется. Так?
- Не так, пацан.
- А как, скажи?
- Я, как все, в этом ты прав, - Аристарх стиснул кулаки, - но я потому падалью и питаюсь, что мне не остается ничего больше. Загнали нас в тупик, как баранов. Даже не как шакалов.
- Бараны, коровы, - влез в разговор Этуш, - вы как сговорились. Устроили тут даже не зверинец, а скотобойню.
- Точно, Костя, - будто обрадовался Чонкин. - Никто тебя за вымя не держит, за узду не тянет. Вольному воля.
   Костя по возрасту годился ему в отцы.
- Уже давно никакой воли нет. Кругом неволя.
- А чем нынешнее время плохо? - произнес Игорек, посверкивая воспаленными глазами. Он потер веки костяшками пальцев. - Компьютер гребаный! - выругался он. - Так все зрение посажу. Глазенки покраснели? - спросил он у Этуша, поворачиваясь к нему вполоборота и расширяя зрачки для беглой инспекции. Затем без передышки, чтобы не отвлечься от интересующей его темы разговора и не забыть, что хотел сказать, заторопился с продолжением: - Опять воспоминания не дают забыться? Неужели было круче? И чем же вы оттягивались при коммуняках? Старым проверенным способом – поллитровкой.
- А мне все нравится, - неожиданно сказал Израилевич. - Меня даже больше нынешнее время устраивает. Не старое. Такой размах и перспективы, что дух захватывает, как представишь.
- У тебя, Боря, больное воображение, - сказал Деревянко. - А дух... так это от стакана водки. Завтра все выветрится. И голова болеть перестанет.
 - А у меня, что тогда выветрится? - неожиданно, со злобной усмешкой спросил Этуш, в упор уставясь глаза в глаза на Деревянко. - Я не пил. Трезвый. А позиция, между тем, у меня такая же, как у Школяра. Мне тоже все нравится, и я согласен на это время, согласен жить и работать тут. Забыть старое, отвергнуть его и принять новое. Со всеми его заморочками и перебором... - добавил Костя.
- Ага, перемелется, мука будет, - вставил Чонкин.
- Вы – два еврея, - ляпнул, опять не подумав, как в споре с Колпиным, Аристарх. - Этим все сказано. Вам всегда будет все по душе, лишь бы русским насолить. Что русскому плохо, еврею – мед.

Жора Бетасов.

- Дипломатия – великая штука, гениальная и очень полезная, незаменимая во всех ситуациях, - говаривал Жора. - Пицун Игорь Иванович – чистый технарь, а я – дипломат в душе. Его стезя – железки и бумажки (техническая документация), моя – переговоры, непосредственное общение с Заказчиком. Это мое призвание, так я считаю. Я тебя еще многому научить могу, тому, чему тебя не обучат в коммерческих школах, и что не расскажет Крушинин с Пицуном на пару.
   Он все мечтал научить Дикарева реальной правде, а не сказочной, в которой жил, по его убеждению, наивный мальчик.
- А чего я такого еще не знаю, чему меня научить можно? - спрашивал Сергей.
   Ему было невдомек, чему может научить человек, похожий на спившегося бомжа в своем болоньевом пальто из советского универмага. Бесформенное телесное покрывало из набитой пухом плащевки, добытое из пыльного шкафа времени, которое утратило признаки гламура еще до перестройки того самого, всего поглотившего, универмага, под сводами которого теперь все оказались вынужденными жить.
- Если водку жрать, то я этому уже научился, - сказал Сергей. - Еще до тебя.
- Нет, с водкой ума много не надо, - запротестовал Бетасов. - Про водку я бы и говорить с тобой не стал. Что это за тема? Для умных, интеллигентных людей, какими мы с тобой являемся, это не вопрос для дискуссий. Даже не вопрос времени. Его не жаль. Просто тут нечего обсуждать. Тема изъедена вдоль и поперек. Есть много другого, такого, чего ты еще не пробовал на зуб. Ты еще пацан для меня, и во многих вопросах, щепетильного свойства, не разбираешься.
- Про женщин я с тобой спорить не буду. Возможно, я что-то пропустил в жизни – проезжал мимо, да не рассмотрел в сумерках или в замыленное дождем окно. Но, что касается остального...
- Не перечь, остального тоже не постиг. Во всяком случае, в нашем бизнесе, да и в любом другом – параллели они везде пересекаются – ты дилетант. Не подкован, как следует. Первоклашка.
- Ладно, - смирился Сергей с безысходностью сопротивления Бетасовскому напору. - Отступать некуда, позади Москва. Учи, коли чешется. Учитель хренов.
   Бетасов одним из первых, если не первым, заключил грандиозный по объемам работ и финансам контракт на поставку и монтаж чиллера с фанкойлами (не путать с заказом для киллера, что из другой оперы). Это дорогостоящее и редкое оборудование, только ждать которое заказчику придется полгода: у нас не делают, а за кордоном заводу потребуется уйма времени и усилий для его изготовления, даже при наличии конвейера, штампующего специфичную технику. Бетасову полагались за это приличные комиссионные. Правда, лишь по окончании всех монтажных работ. То есть совсем не скоро. Но он был, все равно, на вершине самодовольства и весь сиял.
- Готовь сани, сам знаешь... Сегодня пятак, завтра – алтынный. Так и живем, на том и Москва держится, - шутил он. - Что мне дела до забот производственного отдела, до беспокойства начальников отделов снабжения и логистики, - отмахивался он от завистников, как от сонма ночных летучих мышей, вьющихся вокруг него в свете люминесцентных трубок вдоль коридора подвала. - Это их проблема. Ты, вот что, - он уводил Сергея подальше от ушей, - не бери в голову ересь, которую они несут. Это банальная зависть и манипулирование твоим сознанием. Подавление твоей воли.
- Воли к чему? У меня нет ничего такого, что нужно было бы давить, - возражал Сергей.
- Не спорь, - также упрямился Бетасов.
- В спорах рождается истина, - говорил Дикарев.
   И он вспоминал бесчисленные споры с Мошкиным: в писарской, в кубрике, в каюте помощника командира Ивашова. Всюду, где только можно, при любом удобном случае. До того Леха любил спорить и ввязываться в полемику без оглядки на авторитеты и, между прочим, безо всякой на то уверенности в своей исключительной правоте.
- Ты заблуждаешься, писарь, - говорил он, вспыхивая, возбуждаясь, накидываясь  на любой аргумент Дикарева, как на неприятельскую цитадель. - И это я тебе сейчас докажу.
- Я согласен, - спокойным, ровным голосом отвечал Сергей, сдерживая себя, как только можно. - Главное – спор, процесс. Истина – это не результат, а поиск.
   Этим Жорж на него походил. Разве что этим. И только.
- Спорить нужно, когда есть на что и за что, - изрек Жора. - А попусту ветер создавать, это мельница получится, которая молотит вхолостую. Пусть они там думают, кумекают, как заказ исполнить, а наша задача договор подписать и денежку получить. Вот такая простая и бесспорная арифметика получается. Заметь, очень привлекательная на вид и на вкус. А, как говорится, на вид и на вкус товарищей нет.
- На цвет, - поправил Сергей.
- Что: на цвет?
- На цвет говорят. На цвет и на вкус...
- Я и говорю на цвет. Что ты меня путаешь?
- Ладно, - пожал плечами Сергей. - Давай дальше, учитель.
- Так-то лучше.
   Он опять заговорил с назиданием и компетентно («Это я тебе, как врач, говорю»). Говорил долго, туманно, и все-таки скатился к нелюбимой им, на людях, а на самом деле к излюбленной - трепетной женской теме. И как не старался избегать острых углов, когда в его фразы в состоянии крайней степени возбуждения и нервного напряжения предательски просачивались инородные тела в форме несвойственных его речи идиом или выражений, а то и целых запутанных предложений, не смог сдержаться и начал злословить. Так, как будто персонифицированные звуковые выкидыши слетали не с губ, а вырывались из укрытого чревовещателя. Причем в утробе сидело два человека (мужчина и женщина), и из одной, общей, глотки они издавали  попеременно звуки разной тональности. 
- Моя накрасится, как чучело. Надушится, как в парфюмерной лавке. Усядется в кресло и жалуется на жизнь: как ей плохо живется со мной. Шубы нет, в театр не ходит, квартира не та. Ну, в смысле: не ее это идеал, ты понимаешь.
   Я ей: «Ты, голубушка, офонарела совсем. Прям старуха у разбитого корыта. Та тоже причитала, пока золотая рыбка хвостом виляла. Но я тебе не старик, и не золотая рыбка. Спуска не дам. Просил, как человека, сядь со мной и поработай. Я пашу, как папа Карло и день, и ночь. А у тебя на уме только плакаться, какой муж плохой, и выпрашивать копеечку. Совесть почему-то молчит. Дрыхнет непробудным сном. Хлороформом у тебя ее накачали, что ли?»
   Она мне: «Не хлором, а водкой. Со вчерашнего дня бухаешь беспробудно, а туда же о совести речь завел. Как... тебе... не стыдно?»
   Я продолжаю давить на совесть, может, проснется: «Хотя бы заказчиков поискала, обзвонила по моему списку конторы из справочника. Занятие, прямо скажу, для тебя проще не придумаешь. Так нет... Конечно, не барское это дело».
   Она: «Я ничего в твоих делах не понимаю. Да и не обучена коммерческим переговорам».
   «Да, ты, - говорю, - просто трубку в руку возьми и скажи пару ласковых. Ну, тех, которым научу. Не боги горшки обжигают. Сказать: «Здрастье, досвидание. У нас к Вам выгодное дельце... и дальше в таком роде: чушь всякую неси, и выдумывать ничего не надо. За тебя все придумали». Чего казалось бы проще. Все равно ломаешься. Я ж тебя к клиенту не в постель кладу. Я не сутенер. Только зацепись, разведи на разговор, а дальше все сам сделаю».
   Она: «Нет уж, увольте».
- Представляешь, я ее еще на работу не принял, а она уже увольнения требует. Вот, стерва. Быстрая какая.
   Я ей: «Я тебя насовсем уволю, из своей квартиры».
   Она: «А я тогда изменю тебе с Пашкой из третьей».
- Это сосед с первого этажа. Такой же Бухарин. С большой буквы. Заглядывается на нее и слюни пускает за занавеской, я-то знаю. А ей льстит такое эгоцентрическое внимание со стороны чужого мужика.
- Какое внимание? - спросил Дикарев.
- Ну чего не знаешь? Эгоцентрик – это когда всё только для себя, все вокруг тебя вертятся. И мир устроен, чтобы потакать твоим прихотям.
- Интересное толкование.
   Она: «Если ты еще не понял, то я объясню: женщине нужна твердая рука, на которую она может опереться. И не только в беде, но и в обыденной жизни. Нужен сильный мужчина, кто постоит за свою женщину, защитит ее. И обеспечит ей достойные условия существования. А не будет напоминать бесконечно, что чулки – не презерватив, в них еще ой как запросто можно походить, не протекут».
   Я ей: «Я тебе морду разобью, в таком случае. Раз тебе требуется сильная рука, так ты ее получишь. С превеликим моим удовольствием».
- А что мне остается делать, я тебя спрашиваю?
   Она: «Это не изменит ситуацию в лучшую сторону».
   Я: «Клин клином вышибают. Я измену на измену разменяю».
   Она: «Ты болван. Тебе лечиться надо».
- Ну и чем все закончилось? - Сергей вконец запутался и устал слушать затяжной диалог одного актера.
- Чем-чем. Поставил ей сигналки с обеих сторон, чтобы подмигивалось сподручней. Фонари на оба глаза. Чтоб, значит, ей  впредь было мягче на поворотах. Не с тем связалась, поскуда.
- Да, Жорж, - восхищенно воскликнул Сергей. - Ты прирожденный учитель. Умеешь ты научить обращению с женщинами.

Любовный треугольник.

   Уже с месяц Игорь Чонкин трудился на новом месте. Вначале в комнате менеджеров, где было тесно всем, и ему в том числе. Но потом он приспособился. В углу. Не отбрасывать тень. Он везде приспосабливался, как гибкая турецкая сабля, которая входит без масла в любые ножны. И с двумя девицами на выданье он привычно коротал время, стуча двумя пальцами двух рук по «клаве» с утра до ночи.
   Такое времяпрепровождение ему нравилось больше, чем сновать по холодным и грязным улицам города, посещать солидные учреждения с не менее солидными тетками и дядьками в деловых костюмах, и вести долгие, нудные, беспросветные и бесполезные переговоры, ожидая от них реальной отдачи, а в результате получая одни отказы, милое, аккуратное, интеллигентно оформленное отбривание. Не тумаки и оплеухи, стерпеть которые, и пожаловаться на которые можно было при случае руководству: мол, вышвырнули, не выслушав, какие невоспитанные люди, эти потенциальные заказчики, а именно отказ от его общества, ссылка на недостаток времени (как будто у него этого времени навалом), на срочный телефонный разговор с Нью-Йорком, Бахрейном, бразильским островом Сан или с мысом Доброй Надежды, в общем, с тем, что подальше. Это выбивало из равновесия и больно ударяло по самомнению.
   Сергей как-то раз заглянул ему за плечо. В эту минуту Игорек был поглощен экраном и его содержимым, хотя минутой назвать его погруженность в абстрактный мир интернета можно было условно, с большой утяжкой времени (утруской, усушкой): прошло не менее часа, как он не отрывался от своего занятия. И, заглянув, Сергей увидал бланк электронного письма, в который тот строчил, едва ли не быстрее самого Дикарева. Он писал ответку неизвестному адресату.
   «Мышенок я преглашаю тебя на сведание сегодня вечером приходи не пожалееш твой кот леаполдъ», писал он с ошибками и совершенно без знаков препинания.
   Отправив сообщение, он потер мешочки на кончиках пальчиков, и... хихикнул. Он был доволен. И счастлив, как младенец, которому ткнули в рот соску с бутылочкой молока.
- Какого... - хотел сказать Сергей, но тут квакнуло пришедшее от подружки ответное сообщение, и он тактично решил воздержаться от критики и промолчал.
   И еще была причина, почему он сдержался: ему стало любопытно, что написала девчонка? У него самого давно не было... Как бы это деликатно выразиться? Интимных встреч и объекта обожания, или хотя бы преклонения. Из-за этих коммерческих дерганий, туда-сюда, туда-сюда, он забыл, как делается это между мужчиной и женщиной. И как все начинается и продолжается. Стоило хотя бы посмотреть, как это произойдет у этих двух - мальчика и девочки. У этих сопляков, ведущих тайную и такую безграмотную переписку в рабочее время. Впрочем, любви грамотность не помеха, а редактор или учительница русского языка и словесности, так же как и любой другой третий лишний им не требовался. Подсмотреть у этих юнцов, плетущих интрижку наравне и по-взрослому. Но таких невинных и смешных.
   Можно было ожидать, что пришло письмо примерно следующего содержания: «Жди ответа, как соловей лета. Твоя летучая мышь». И приписка: «Мышь серая».
   Или: «Кот встрэча на томже мэсте в тотже чэс не опаздавай еблю цалую мошонок».
   Но прочитал Сергей буквально следующую, поразившее его своей грамотностью и слогом, правильно составленную депешу:
   «Ты котенок, Леопольдик. Позволь дать бесплатный совет, он тебе пригодится: «жи-ши» пиши через «и», сю-сю пиши через «ю», а не через «о» и «у». Хватит сюсюкать, как маленький. Тебе сколько лет? Судя по грамматическим ошибкам, немного. В школе на двойки учился?»
   «Я не маленкий я тебе ровестник такчто не шюти такбольши предложиние остается всиле кот не котенёк», отвечал Игорек.
   Хорошо, что соблюдал маломальские правила: писал «не» с пробелом, ставил мягкий знак, впрочем, и в предыдущем письме также был один знак, твердый. Похоже, на весь объем письма он планировал вставлять только по одной беззвучной букве. И не беда, если та займет не свое место, важно, что она вообще есть в предложении. Что, в принципе, говорит об авторе, как о человеке, знавшем об их существовании.
- «Правильно, зачем вставлять в текст то, что не звучит и чего не слышно, когда произносишь его целиком вслух? А «л» - это предположение, а не предубеждение - скорее всего, произносится неодинаково, потому что сами слова бывают мягкие, а бывают жесткие... трудновыговариваемые. Поэтому и звук меняется: становится то мягким, то грубым. Понятно?»
   Это объяснение Дикарев придумал, конечно. Но возможно, оно было близко, очень близко к истине. Во всяком случае, Сергей не стал бы с ним спорить и доказывать обратное. Доказывать тупость. Безграмотно писать – еще не значит дурь, просто это недостаток образования, пробел. Пропусти и топай дальше. К светлому будущему, как говорили раньше.
   И Чонкин не парился по поводу своего образования. Ему хватало в жизни его безудержной энергии и смекалки. Примеров у него было предостаточно. История помнила многих неучей, взлетевших под небеса, правивших народами и расписывавшихся при этом на указах полноценно-церковным крестом, а не вышивальным крестиком и не из морского боя. Или по иной причине: неверие, отсутствие рук, болезнь Паркинсона или другая напасть, размазывая в углу листа отпечаток своего большого пальца, жирно смазанного чернилами, а еще раньше по времени, до изобретения книгопечатания, салом или сажей, предварительно обслюнявленного (это предположение, а не...). Как делают в КПЗ в нашу эру зэки. Зачем выдумали факсимиле и электронную подпись?
- И что, ты так и пойдешь к ней на свиданку? - спросил Дикарев. - К этой пигалице. Соберешь свои «жи-ши» в портфель, и потопаешь? Будете на скамейке в парке при луне учить букварь?
- Ты ничего не понимаешь, Сергей, - сказал Чонкин. - Это ведь все игра. Ради смеха.
- А, любовные игры. Прелюдия.
- Девушку обхаживать нужно, прежде чем в койку затащить. Это называется: ухаживание.
- Угу, вот как, значит, это теперь называется.
- А я ей, между прочим, нравлюсь, - сказал Игорь. Чего в нем в эту минуту было больше – бахвальства или наивности?
- Да-а-а?! И чем это, скажи на милость, ты ей угодил?
- Я давлю на материнский инстинкт...
- На что ты давишь?!
- Ну, любая девушка – это скрытая мать...
- Ты находишь? - Сергей еле сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха в кулак. - А я полагал, что девушка – это еще не мать, а если уж пришел срок, то скрывают беременность единицы, когда она... то есть ее положение... Такую беременность называют еще не желательной, не предвиденным обстоятельством. А так, если всего этого нет, то какая же она скрытая? Она, скорее, тогда счастливая мать.
- Я не об этом. В ней скрыто материнское начало, желание поучать, воспитывать, амбиции лидера...
- Я полагал, что лидерство – прерогатива мужчин.
- Лидерство в чувственных отношениях, - уточнил Игорь. - По их понятиям, мужик не может распознать свои чувства, он ущербен в вопросах любви и платонических потребностях организма...
- Во, куда тебя занесло. Ладно, продолжай дальше, Спиноза. - Сергей в последний момент исправился – на самом деле, он хотел сказать: заноза.
- Страсти, физическое удовлетворение, связь без души – это мужчина, по ее мнению, только и способен осознавать. И тело его реагирует на влечение к противоположному полу, к самке, без анализа возникшего чувства и, не понимая, что за этим чувством стоит. Один секс на уме, инстинкт животного, воспроизводство. А женщина, девушка устроена по-иному...
- Это-то я как раз знаю, - сказал Сергей. - Только скажи мне, прошу тебя, просвети бестолкового: что такое «связь без души»?
- Ну, это я как раз, как ты говоришь, и не смогу точно тебе объяснить – сам толком не разобрался. Что-то вроде, когда в сексе участвуют не только тела, но и необъяснимая субстанция, которая как... как... в общем, не смогу описать. Это как нашатырный спирт: не видно, а нюхнешь, до косточек пробирает.
- Ну и сравнил, - рассмеялся по-доброму Дикарев. - Лучше сказал бы: как презерватив. Одним словом, секс в извращенной форме.
   Дверь в комнату распахнулась с силой, как будто по ней ударили снаружи ногой. На пороге появилась симпатичная девушка лет восемнадцати-девятнадцати, совершеннолетняя, но с оставшимися на лице признаками детства: не с угрями и прыщами, а с замершей навсегда веселой улыбкой, какой улыбаются все дети, не ведающие забот, не отягощённые взрослыми проблемами. Она весело оглядела полупустую комнату с двумя замами, болтающими по пустякам, и, не меняя выражения лучистой радости в сверкающих карих глазах, проследовала к столу с компьютерами. Не спрашивая разрешения – она все делала без спроса, как у себя дома, – отодвинула свободный, третий, стул и села.
- Полешко поручил кому-нибудь из вас поделить со мной оборудование, - сказала она без предисловий, теперь в глазах у нее блеснули насмешливые лучики.
- Кому? - спросил Игорь, также улыбаясь, переходя на игривый тон, явно подыгрывая почти ровеснице.
- Мне все равно, - ответила та.
- Неужели? - Чонкин гримасничал, как обезьяна. - Варвара-краса, где же твоя длинная коса?
- Хватит ерундой заниматься, Чонкин, - рассердилась (наигранно или всерьез?) Варвара. - У меня дел невпроворот, а вы все дурью маетесь: лясы точите, пустой болтовней занимаетесь. Не надоело? Не пробовали делом заняться?
- Это она намекает, - шепнул Дикареву Чонкин так, чтобы не слышала девушка, - на загруженность дилерского отдела.
- Да, именно, - выкрикнула Варвара – слухом ее бог не обделил. «Как и красотой», - подумал Сергей, - «той азиатской красотой, которой славились княжны с давних пор, с тех самых, как Русь посетил и поработил монголо-татарский хан».
- Вот именно, загруженность, а не безделье, - повторила Варвара. - Чонкин, давай топай, - вдруг переменила она тему и тон, - я с Дикаревым останусь, а ты ступай. С ним больше толку выйдет. Он, во всяком случае, не такой балабол, как ты.
- Понятно, - погрустнел Игорек, - третий лишний. Удаляюсь, удаляюсь, удаляюсь.
- Вот удаляйся и удаляйся. И не подглядывай.
   Теперь покраснел Дикарев.
- «Черт, как с этими детьми себя вести?» - подумал он.
   Через десять минут длиннющий список на четырех страницах был разрисован фломастерами в двухцветный натюрморт: красный и фиолетовый. Почему-то красноты было больше.
- «Почему вдруг фиолетовый?» - подумал Сергей. Другие, умнее, мысли его не посетили. - «Нет, это скорее живопись. Живая, быстрая писанина, чирканье, каляка-маляка. Красные галочки и лиловые крестики. Галочка – она, крестик – я».
- Дурак ты, Дикарев, - сказал Чонкин после дележки. - Остался бы с девушкой вечерком, после рабочего дня. Заперлись бы в комнате менеджеров, бутылочку винца поставил бы на стол. Все чин чином. Не видишь, девка сама напрашивается. Вся зарделась, когда от тебя вышла. Разве так делается?

Остальные.

   Чонкин Игорь умер от рака. Сгорел за месяц. Простудился на даче зимой. Отек легких, пневмония. Дальше хуже - раковые клетки прогрессировали молниеносно и убили его здоровый, пылкий молодой организм за считанные дни. И ночи. Вдали от Москвы и от забывших его друзей.
   Странное дело, где были в этот момент жизни его родные, родственники? Но тут же Дикарев отмел эти соображения. Надо было знать то время, когда происходили описываемые события. Какие там мамы и папы, когда тебе восемнадцать уже есть. Не маленький («не малэнкий»), сам прокормишься и сам дорогу себе в жизни проложишь. «Дали пистолет, иди, зарабатывай».
   У многих детей того времени родители или бедствовали, находясь в прострации, или шныряли по Москве в поисках случайного заработка.
- Есть кусок хлеба на столе, и тому будь рад, - говорили они. - А хочешь с маслом, или с икрой, вон, иди на рынок и сам попробуй, посуетись, добудь. Мы, видать, теперь ни на что ни способны. Даже родное дитя прокормить. Свобода – она теперь только для тех свобода, у кого совести нет, и кто обворовывать народ не стесняется.
- Это коммунисты так говорят, - возражал Чонкин Игорек, радовавшийся переменам, как любой подросток новенькому двухколесному велосипеду («Щас сяду и поеду, с ветерком!»). - Они палец о палец не ударили, чтобы этому самому народу жилось лучше. Сами жрали под подушкой, а людям – шиш с маслом.
- Так что теперь делать-то? Как деньги заработать, если не берут никуда, и сил уже нет у нас, у стариков?
- Живите на пенсию. Довольствуйтесь тем, что есть.
- И это ты, наш сын, об этом нам говоришь?
- Я же вас не оставляю на произвол судьбы. Только и вы не вмешивайтесь. Я сам выберу свой путь. И разберусь, чем заняться.
- Дай бог. Не оступись, только. Поосторожнее. Время нынче страшное, не ровен час, убьют за эти дрянные деньги, будь они прокляты.
   Конечно, скажет кто-то, сам виноват. Зачем было напиваться? Так он и не пил совсем, возразит другой. Разве чуть-чуть. Как он сам говорил Аристарху. Отпивал по глоточку, как ласточка пьет из лужицы. Невинный агнец. А вот пострадал за что-то. За что?
- Время сгубило, - компетентно подметил Израилевич. - Время такое, стремительное и жестокое: никого не жалеет, ни взрослого, ни мальца, всех под одну гребенку. И стар и млад, как говорится.
- Причем тут время? Время всегда такое было, - спорил с ним Полушкин. - Сейчас даже не война. Самому голову на плечах иметь нужно. Чего страдать и плаксивиться, как баба. Всем трудно.
   Дикареву послышались в голосе ВэИ нотки бабки Глаши, или Клаши, или Блажи.
- А горькая еще никому не помогла. Только сгубила. Вот и паренек сдался ей.
- А чего он запил-то?
- Так, уволили его из консорциума.
- И что? Свет белый на нем, что ли, сошелся?
- Видать, сошелся, раз так закончил.
   Деревянко Аристарх Панкратович, патриарх консорциума и защитников устоев забытого поколения, умер от приступа инсульта. Как говорится, не думал, что так выйдет. Его молодой оппонент пошутил бы, будь живым и во здравии:
- Знать бы, где упасть, соломку постелил бы.
   Что, впрочем, подходило и к его случаю. Этакий омоложенный вариант судьбы ненужного поколения, не вписанный в полотно по-революционному бурных событий. Ученик, не усвоивший урок, азы рыночных отношений между людьми. А как же иначе: загнанных лошадей пристреливают!
   Дикарев, когда думал об Аристархе, вспоминал своего «приемного» дядю Разгона Михаила Кондратьевича. Инвалида, после геморрагического инсульта парализованного на правую половину. И тетку. Марину Семеновну. Как сдачу или размен, который вернули обратно, сильно урезанный. Из туманного Облаково. Места, куда всегда, почему-то, гнало кучу туч, и в ясный и в хмурый день, и где прятался косматый лес. Вечно сырой, кроме лета. Дремучий и злобный. От того, что за полем, прореженном для посевов под картошку местными крестьянами из ближайших домов, сразу надвигалась стена деревьев. Сумрачно хмурясь и негодуя на всякого, как на не прошеного гостя, как на незваного татарина. На того, кто посмел ступить под его полог из нависшей бахромой листвы.
- Ишь вы, какие враждебные и грозные, - шикал на них, успокаивал их Сережа, уже достаточно взрослый для потешной ребячьей игры. - Или недовольны, что новый человек к вам пришел? Так я проездом, проведать, как поживаете? Что? Нельзя? Думаете, наверное, что за псих тут шляется? Сюда больше с бутылкой приходят, или молодежь потрахаться. А тут одинокий ублюдок. Ходит и чушь несет, как будто бы не в себе. Будто юродивый.
   Марина Семеновна Разгон (в девицах  – Дикарева) перебралась в квартиру не сменивших фамилию Дикаревых.
   Деревянный дом в Облаково сгорел, когда ее муж, отчаявшийся в борьбе за жизнь, никому ненужная обуза, удавился петлей, для верности сунув голову в зажжённый духовой шкаф газовой плиты. Тетка нашла его обугленный труп среди пепла и уцелевших обломков кухонной утвари в разрушенном взрывом газа доме. Судмедэксперт и дознаватель сошлись на мнении о смерти от огня, хотя она уверяла до последнего своего дня, что он умер от асфиксий. Неестественность позы самоубийцы, его почерневший череп, оставшийся в газовой камере, переломленная шея с не угадываемыми признаками удушения нашли отражение в уголовном деле, закрытом за недоказанностью насильственной смерти. Хоронили его в закрытом гробу, не отпевая – сельский поп категорически отказал во внесении тела в церковь.
   Участок продали за бесценок. Тетка попала в больницу с обострившимся диабетом, затем у нее отказала одна почка, другая функционировала ненадежно. В конце концов, с подозрением на злокачественную опухоль ее выписали. Но куда? Валентина Сергеевна, тогда еще живая, уговорила сына прописать тетку в их квартиру. Так в жизнь Дикарева вторглась нежданная напасть в лице старухи. Он не догадывался еще, какое ярмо он приобрел.
   Две женщины жили бок о бок в одной комнате. Мать уже тогда сильно болела, сменив скамейку в парке на постель, тетка ухаживала за ней, насколько позволяла ее немощь. Готовила на всех еду, следила за приемом лекарств, меняла белье, поддерживала при купании: перешагнуть высокий бордюр и погрузить свое тело в ванную матери одной было «невмоготу».
- А что, я привычная, - говорила тетка, - сколько лет со своим мучилась.
- Не квартира стала, а походный госпиталь, - жаловался Дикарев.
   Через полгода все закончилось. Муки разом ушли: лежачая больная скончалась тихо ночью. Когда утром ее будила тетка, голова безнадежно больной бессильно упала на бок, подломившись на слабой шее, тонкой, как тростинка.

35. Вор

1.

   Колпин Иван Сергеевич, старший менеджер «Северного альянса» последователя переименованного консорциума, продолжал радовать руководство новыми заказами.
   Одним очень дождливым ранним утром понедельника, когда комната менеджеров пустовала - за исключением сопевшей за стопкой стандартно заполненных бланков новенькой, занятой внесением заказов в базу данных, в комнате не было ни души, - он вошел туда счастливый и довольный. Стискивая под мышкой кожаную папку, он подошел к секретарше-делопроизводителю (неспешному производителю неинтересных чужих дел)  и... чмокнул ее в ухо.
   Девушка от изумления раскрыла рот и чуть не уронила с переносицы свои замечательные круглые роговые очки, прикрывавшие пол-лица. За линзами с большим количеством диоптрий глаза ее округлились до невероятных размеров.
- Что это вы себе позволяете, Иван Сергеевич? - спросила она дрожащим голосом, в котором чувствовалась обида и жалость к себе, потому что прекрасно осознавала, что  подобный поступок – всего лишь проявление чувства радости от удачной сделки или иного дельца, а отнюдь не чувственности и расположения к ней. К некрасивой подросшей девочке, к гадкому утенку.
- Ничего, я ничего... - подняв руки с растопыренными пальцами вверх, сказал Колпин. - Ничего личного, хотел я сказать.
- Не стоило уточнять, - еще более обиделась девушка, и лицо тотчас пошло у нее пятнами.
- Влюбилась, - воскликнул весело Иван и всплеснул руками. - Всё-всё, молчу. А-то придется жениться.
   Он с такой любовью и таким благоговейным трепетом положил на стол рядом с ней свою драгоценную папку, пахнущую свиной кожей, будто нес и теперь представил на суд третьему лицу (официальному оценщику) заключенную в ней весть о присвоении ему звания героя России и перевода на его имя денежной премии суммой в миллион зеленных.
   В пятницу он перехватил рекламный звонок. Когда секретарша вышла на минутку из комнаты, и раздался трезвон единственного аппарата на столике у двери, он снял телефонную трубку и сказал ровным и спокойным голосом: «Алло».
   Что-то произошло в этот момент, а что он утаил. Ото всех.   
   По-честному, следовало бы доложить руководителю и обозначить поступивший сигнал от потенциального клиента, как рекламный объект и такого же статуса контакт. Согласно науке - делопроизводству, полагалось даже присвоить ему инвентарный входящий номер. И так, как прошли выходные, и никто, казалось, не вошел в курс его предприимчивых телодвижений после звонка, в его еще не остывший кильватерный след, он был легким на подъем, свободным и безнаказанным. Поэтому не ожидал бури эмоций, рухнувшей на него, исходившей от влетевшего, а не вошедшего степенно вслед за ним в комнату, взбешенного правдолюбца Дикарева.
   Разговор быстро набирал космические обороты.
- Дикарев, какие претензии ко мне? Что не так мною было исполнено? Я готов описать всю последовательность событий и моих действий с самого утра. Хорошо, начнем непосредственно с момента поступления заявки. Я услышал звонок по городской линии, поднял трубку, так как Леночка отсутствовала на рабочем месте. А что, выходила в дамскую комнату, что в этом зазорного и преступного.
- Не отвлекайся.
- Клиент попросил помощи, я ему ее оказал. В чем нестыковка?
- Это воровство.
- Потише с выражениями. Что я украл? И причем здесь ты?
- Это мой Заказчик. Я с ним уже целый год работаю.
- Хороша работа, - усмехнулся Колпин, - когда тебя не помнят. Где это зафиксировано? На бумаге или в базе... Откуда видна эта твоя, так называемая работа? Может быть, ты врешь всё. Сколько раз говорили на собраниях, клиент должен чувствовать нашу заботу о нем, как дитё материнскую ласку. Никогда не оставляйте его, допекайте звонками, если нужно, поздравляйте со всеми праздниками. Вначале он будет нервничать, сердиться, может быть даже, сопротивляться, но, в конце концов, оценит по заслугам ваше старание и внимание к нему. И обратится в случае необходимости именно к вам, потому что увидит в работе с вами неподдельную заинтересованность к его персоне. Увидит выгоду сотрудничества и надежность, которая сейчас превыше всего в бизнесе. Ты вообще-то знаком с Христофором Ильичом?
- Спасибо, за краткую лекцию, причем бесплатную. Но это все я знал и без тебя, учитель. - Дикарев старался держаться в рамках цивилизованного выяснения отношений. Но предчувствовал близость предела терпению. - Нет, не знаком. Ты бы еще сказал: знаком ли с Христофором Колумбом? Этот вопрос я бы понял правильно.
- Христофор никакой не Колумб, даже не мореплаватель. Он – начальник отдела капитального строительства отеля. Так понятно?
- Понятно. Что ты успел в нужное время в нужное место.
- Чего?
- Скажи еще, что этот начальник, упавший как снежный ком на голову, даже не представился...
- Почему? Представился.
- И что он сказал?
- Сказал, что ему все равно с кем работать. Нашел нас по рекламе, или кто-то посоветовал, что именно сказал, точно не помню. Какая разница. Главное, тебя никто из отеля не назвал. Там тебя никто не помнит и не знает. Ты – пустое место.
- Врешь.
- Проверь. - Колпин откровенно насмехался над Сергеем.
- Я иду к руководству?
- Иди ты куда хочешь, - огрызнулся Колпин и грозно сдвинул брови, не предвещая Дикареву в дальнейшем легкой участи правдоискателя. - Только поздно. Я уже заключил договор и внес заказ в базу данных. Так что согласно правилам консорциума, или Крушининскому указу, который еще в силе, даже после пропажи законотворца, я и есть тот самый единственный и незаменимый ИСПОЛНИТЕЛЬ. Исполнитель его воли. Посмертной. Попробуй оспорить. Что написано пером, не вырубишь топором.
- У Чонкина набрался плагиата. Заразы этой. Ну, что ж, я тоже кое-что скажу: вор вора видит издалека.
   ... Полешко посмотрел на Дикарева с такой горькой безнадежностью, будто его живьем закапывали в землю. С такой же образиной ходил по Останкино Вова. Владимир Ильич. Почему все хозяйственные работники по отчеству Ильичи, подумал Сергей. Но дальше достроить философскую пирамиду ему не дали.
- Дикарев, я тут при чем? Почему со всеми такими вопросами все идут ко мне?
- С какими такими вопросами? А к кому еще идти? Ты – главный. Тебе и решать.
- А с такими, которые сами решить в состоянии.
- Этот не решаем, - упорствовал Сергей. - И даже не этот единичный случай, который мог бы сойти в иных обстоятельствах просто за нелепицу, не эта безобразная выходка Колпина меня задела. Хотя уместнее наречь ее другим варварским определением: это воровская лазейка в основополагающих нормах отношений внутри коллектива... Нет, даже не лазейка, а дыра, дырище.
- Тогда что же тебя... зацепило?
- Мы же, как раз из-за этого, все и перегрыземся, глотки друг другу разорвем из-за этой нестыковки, как выразился Колпин, из-за такой беспардонной вольности в трактовке нормативных правил поведения менеджеров. Каждый, что хочет, то и творит. Критерий успеха менеджера в этих стенах один: ступенька рейтинга в списке на доске. Хотя, конечно же, все понимают, что настоящая цель другое – обогащение.
- Давай ближе к телу, как говорится...
- Ближе некуда. Ради наживы каждый готов предать любого. Еще порадуется своему достижению. А по мне – подлости. Как же это успех, это его успех в глазах сослуживцев. Он – герой. Не секрет, сегодня нравы таковы, что обман возведен в ранг мастерства, и продавец, владеющий им – кумир... Избавляясь от конкурента, он сужает круг союзников и друзей, потому что каждый менеджер становится априори ему конкурентом. И злейшим врагом. Человек человеку – волк.
- Во куда тебя занесло! Мы не можем упустить заказчика, - запротестовал Полешко. - Мы обязаны удержать его всеми возможными силами и средствами, не дать заказу уйти в чужие руки. В конкурирующую организацию, я имею в виду.
- Конечно, проще упустить одного менеджера. Не велика потеря. «Отряд не заметит потери бойца, и песню свою допоет до конца». Проклятый коммерческий подход к судьбе и душевному равновесию человека. Ну да, вы же не видите за понятием «менеджер» человека. Еще Крушинин на своих тестовых вечерах советовал выбрать, что приоритетнее из списка предложенных предпочтений: «Менеджер», «Человек», «Мать-Отец», «Дочь-Сын», «Брат», «Сват», «Кум» и еще бог знает, какие вакансии этой треклятой жизни. Почему все вы выбрали одно и то же: «Человек»? Так куда теперь делись ваши: человечность и единомыслие?! Куда растворились?..  А, понимаю: не больны ли вы часом? Все, до единого.
- Сильное заявление. Ты, Сергей, давай не злись и не обижайся, а то я тебя знаю. А на обиженных, ты знаешь, да и все знают, что возят... Лучше разберемся, по существу. Привлечем факты. Вот, смотри.
   Полешко придвинул стул к компьютеру.
- У Колпина заказ занесен на клиента «Вакейшэн Инн». Контактное лицо – Коломбин Хэ И. Так?
- Все правильно, - кивнул Колпин, заглядывая за спину и голову Полешко.
- Ну и ху... с ним, - сказал Андрей. - А у тебя что? Коммерческое предложение подано на имя турецкой строительной компании «Туркиш импэкс». Контакт с каким-то оглы. - Полешко приблизил свой нос вплотную к монитору: - Ибрагим Хаким-оглы. Точно? Может, не совсем грамотно записали? Впрочем, чего спрашивать – одна хрень, оглы не русский, не Христофор, что и слепому очевидно.
- Он – генеральный подрядчик отеля. Ему на время застройки и возведения двух многоэтажных корпусов Заказчиком и инвестором были отданы все права на выбор необходимых субподрядов.
- И где заказ?
- Тендер мы проиграли, конечно. Там Моспроект-2, Лужков. А турки все под ним ходят. Может быть еще под кем-нибудь. Из правительства, или бери выше. Но факт есть факт.
- Да ты, Сергей, как маленький, - расстроился Полешко, или очень правдоподобно сыграл. Сымпровизировал. - Неужели, не понятно, что турки никому не отдадут и крошки слизнуть с их стола? У них все свое, привозное, из солнечной Турции. А что там нема, закажут и закупят в Европе, не обратятся за помощью к россиянам. Потому что накрутят и заработают, как все умные люди делают, продав это добро этим же самым россиянам-дуракам. Нет, конечно, не дуракам. У тех, кто принимает решения о раздаче подрядов, свои меркантильные интересы. Так что все в шоколаде. Кроме нас. Заказу так и нету.
- Не важно, - парировал Дикарев. - Не ты же парился с объектом весь год. Бесплатно.
- Как это не важно? - изумленно взглянул на него Полешко. - А где результат? Объемы продаж? План? И что это у тебя за филантропия такая проснулась? Приобретенная, или врожденная? Говоришь, все тут больные, а у самого подозрительный с врачебной точки зрения диагноз.
- Я думал не о сиюминутной выгоде.
- Стратег, значит?
- Я знал, что турки уедут домой. Когда все кончится.
- И что дальше? Ты с чем останешься?
- Я контактировал и обхаживал инвестора и того самого раздатчика подрядов из «Нефть-инвеста». Меня с ним свели люди из моего «Чуть-чуть» банка, ты знаешь.
- Так, допустим.
- Не допустим, а так и было. Пока не влез Колпин.
- Никуда я не влезал, - отмахнулся Иван, отворачиваясь и демонстративно собираясь. - Всё, амба. Итак все ясно. Я сматываю удочки. Надеюсь, вы и без меня тут разберетесь, что почем. Но учтите, с Христофором, который Коломбин, не Колумб, я уже договорился вась-вась. Так что не советую мне мешать. Да и ему также. Он так и сказал: фирмачей много, но я хочу работать только с тобой. Нравлюсь я ему, - добавил Иван, уже улыбаясь.
- Вот гад, - выругался Дикарев вслед уходящему Колпину. - И ты так все это оставишь, Андрей Борисович?
- А что я могу сделать в этой ситуации, - пожал плечами Полешко. - Сам видел, как он настроен. А если он заказ сольет на сторону, и это дойдет до Янушевского, сам знаешь, что будет. Так что, смирись. Куш, конечно, солидный, жалко терять – все-таки целая гостиница с перспективами. Турки ведь, как всегда, наверное, напортачили там порядочно. Недоделки, недострой, и все такое этакое. Так что работы хватит на века. Ха-ха-ха!
- Хватит ржать, не смешно. Не можешь, не надо. Я сам все сделаю.
- Что ты сделаешь, парень. Остынь. Не дури.
- Я знаю что. Не отговоришь.
- Ты гангстера из себя не строй. И крутым тоже не прикидывайся. Покруче тебя были ребятки. А на кладбище полежать или в тюрьме посидеть еще успеешь, не торопись. Ежели не образумишься и в руки себя не возьмешь, учти... - он поскреб затылок, - я был о тебе иного мнения, принимал за рассудительного малого. Вон, с Чонкина пример бери. Мальчишка едва дела принял, а уже порядок навел в бумажках. Пицун такой бардак оставил после себя, не пойму только специально или как? Написал заявление и в тот же день сбежал, как заяц. Испугался чего?
- Я ничего такого, о чем ты подумал, не затеивал, - возразил Сергей. - И в голове не было.
- Откуда мне знать, что ты затеешь? Чужая душа – потемки. Голова также. Вот одно я знаю наверняка, ты с не устойчивой психикой субъект. Думаешь так: «я его убивать не собираюсь, а только побью». Правильно?
- Ну, так, не так, какая разница.
- Силенок не хватит. Он морпехом во Владике служил. Закалка. Приемчики.
- У меня тоже кое-что найдется в копилке. Предъявить.
- Правильно о вас Крушинин говорил: как дети малые. Вот ты говоришь, что крутой такой, что всех одной левой. Вспомни Павлика, и даже Геральда. Как всех упаковали грамотно, какие похороны устроили! С помпой, с иллюминацией и артиллерийским салютом. По-генеральски на покой проводили. Так что не суйся, мой совет. Колпин, конечно, слаб для киллера, да и заказ сделать тоже ум нужен. Но... все-таки поостерегись.
- Я его не боюсь. Скажешь тоже мне, боевика нашел. Волков бояться – в лес не ходить. И с Чонкиным своим ты мне надоел, Андрюша. Твой солдат Чонкин никуда не годится, дерьмовый продавец, от силы пятачок заработал своими горе-продажами, бестолочь. Но шустрит и шестерит на загляденье. Ты его правильно приютил под свой бочок, иначе пропал бы парень. Он тебе будет верно служить, и должок отработает с лихвой.
   Андрей Борисович побагровел. Его полное лицо с оплывшими щечками бурундука, которые распухли еще больше и прямо на глазах, меняло цвета, как хамелеон, вначале с красного на коричневый, потом на зелёный. Шейные вены и мускулы напряглись и вздулись.
- «Ну вот, - подумал Сергей. - Крушинин тот окунь, а этот не еж, не дикобраз вроде, а иголки распушил и навострил очень даже похоже». 
- Какая пчела тебя сегодня в зад ужалила? - прошипел Полешко.
- В футбол сегодня играть не поеду, - сказал обиженным тоном Сергей (тоже подыгрывал), на что Полешко только фыркнул. - Буду зализывать раны, так что бери своего Чонкина и вперед с песней, которую вам нужно еще допеть до конца. Шофер Эдик Кафтанов за запевалу, а вы с Янушевским подпевайте. Да, Чонкина на ворота поставьте, не забудьте. Конечно, подобные спортивные упражнения - занятие не из приятных. И не из легких. Не для белоручек, не бумажки разгребать по столу и раскладывать их, как пасьянс. Тут сноровка и физика требуются, но он способный у тебя, и старательный. Защитит, как сможет. Хотя, если ты меня внимательно слушал, припоминай - я не случайно говорил о воре, как о дырке в наших рядах.
   И Дикарев сам задумался, а Полешко взбунтовался:
- Что ты как взведенный ходишь? Намеки всякие. Странные. Я тебе еще раз скажу, больше повторять не стану, пеняй на себя: не ищи виновника во мне. Понял?
- Может быть, и выиграете у Ассоциации, - хмуро сказал Сергей, не обращая внимания на вопрос Полешко и взрыв ярости. - Не знаю только, на что вы сегодня вечером играть собрались?
- Ты там только не слишком зализывай... свои раны. А то налижешься, а завтра на работу... встать не сумеешь. Дружба дружбой, но во всем меру нужно знать... Не злоупотреблять.
- И на том спасибо, - сказал Сергей, думая, что манера разговора и стиль преподнесения себя окружающим вырабатывались Андреем годами.
- «Годами знакомства с Крушиниными, с Пустосвятовыми. С этими имиджмейкерами от психологии. Вот, и частые паузы посреди речи – тонкий психологический ход. Отрепетированный многократно. На собраниях, в беседах с друзьями, с менеджерами на вечерних посиделках. Возможно, с родными и близкими. Может быть, перед сном или... ночью, бредя в сновидениях».
- Спасибо за предупреждение. И за уроки спасибо, учитель. Сколько же вас расплодилось преподавателей! Целая прорва. А карман все одно пуст. Как и раньше. И хозяин его: нищий, безграмотный. Ничего не изменилось.

2.

   «Небо уже почернело, когда Дикарев вышел во двор. У бетонных ограждений, где взорвалась машина Павлика, и куда доходил слабый отсвет от дверей, терся о камень пегий кот, мяукая и игриво выгибая спину.
- Ах, стервец, - сказал Сергей.
   Он увидел в черном небе серп месяца и звезды. Ему хотелось петь. В эту упоительно спокойную и настраивающую на лирический лад полночь.
- Как упоительны в России вечера, - пропел он, воспроизводя на память неизвестно почему пришедшую на ум мелодию и слова к ней.
   Он еще раз, в сто тысячный или в миллионный, оглядел пространство двора, по которому часто проходил в дневное время и редко ночью, в такую, как сейчас темень. В дальнем конце двора вход в подъезд жилого дома тускло подсвечивала заляпанная грязными пальцами лампочка сороковатка. Наверное, много раз ее выкручивали и вкручивали обратно. Делали это скорее, для экономии - с целью извлечь выгоду, сократить счета на оплату. Чем для сбережения не материальной электрической энергии (которую нельзя пощупать). Да и беспокойство по поводу сохранности самой лампочки было под вопросом. До нее всем, конечно же, было «до лампочки».
   Сергей все эти мысли успел уложить в черепную коробку, как в походную сумку, в горящий от неутихающей головной боли шар, и улыбнулся непроизвольно сочиненному каламбуру. Его развеселило невольное предположение о пользе совместного хозяйства. Что за этим скрывалось? Признак бережливого отношения к общему имуществу – дешевой лампе накаливания? Это в наш-то век! Век всеобщего разграбления и безответственной бесхозяйственности.
- Кто же такой бережливый среди жильцов? - спросил он свою длинную жирную тень. - Ты лучше глянь сюда. - В следующее мгновение он обернулся к знакомой, почти родной, двери, из которой только что вышел. Он даже потрогал дверной косяк и погладил поручень, прикасаясь к деревянному набалдашнику на приваренной железной трубе, как к нежнейшему шелку, или к женской коже. Сколько же рук его (её?) обнимали и пожимали.
   У входа в консорциум над самой макушкой горел, спрятанный за плафоном из толстого прозрачного стекла, щедро поливая ступеньки и резиновый коврик радостным сиянием, ослепительный излучатель необъяснимо яркого свойства. Как маленькое солнце, зажжённое с целью озарять путь заблудшим внутрь пешеходам, уставшим от праведных трудов, от поисков и мытарств по улицам, от ежедневных поисков хлеба насущного, слетающих сюда, на его свет, как мотыльки.
- Один двор, одна страна, а как много отличий даже в мелочах, - сказал он вслух, и взмахнул рукой, думая вспугнуть серебристый рой мошкары, витавший вокруг светильника, и, странное дело, не сгорающий от жара.
   Навстречу ему из темноты выдвинулся темный силуэт высокого человека, сжимавший в руке подобие дробилки орехов, или картофельную толкушку, или медный пестик.
- Ты кто? - спросил Сергей, отступая из тьмы в свет спасительного солнца над головой. - Щелкунчик, зачем тебе этот кухонный инструмент?
- Идиот, - сказала тень. - Это я, Колпин.
- Вот, дурак, - обрадовался Сергей. - А я подумал убийца.
- Дурак ты, - спокойно ответил Иван. - Если думаешь, что тебе этот сойдет с рук.
- Что сойдет, - хотел сказать Сергей, но получил встречный удар в лицо, от которого упал навзничь.
- Что это? - спросил он неизвестно зачем, разглядывая ноги Колпина в ботинках сорок пятого размера: он-то знал, что это было. - Второй удар. И это все, что получено мною за всю историю поединков? Опять нокдаун? Но третьего не будет. Если в третий раз упаду, то навсегда. Не прощу себе, - говорил он себе и поднимался: сначала на колено, затем на ступню...
   Дикарев поднимался тяжело, и никто не мешал ему встать. Спасибо хоть за это. Все-таки двор не ринг, и здесь правила джентльменского боя не действуют. Как и правила цивилизованного спора между двумя мужчинами. Двумя особями мужского пола.
- Ладно, - сказал он, - раз на то пошло, я имею право драться без правил.
- Окей, сынок, - рассмеялся Колпин. - Гонг. Буду бить точно, но сильно.
   Сергей стоял, шатаясь, еще не восстановившись после пропущенного удара, теперь он отчетливо разглядел в руке Колпина железную скобку кастета. Несмотря на стекающую в глаз струйку теплой крови. Наверное, бровь повреждена, рассечена, подумал он.
- Ах, подлец, - сказал он, сплевывая также и кровавую слюну. - Еще и это, когда успел?
   И тут же нырнул под правый боковой. Реакция его не подвела. Крушинин был прав, тестируя менеджеров и их ответные реакции, и отдавая дань среди прочих Дикаревским показателям.
- У тебя реактивная скорость, - сказал тогда он. А сейчас это, слово в слово, повторил Колпин. - Завидую.
- Было бы чему, - ответил Сергей.
   ...Еще раньше, ему вспомнилось, в младших классах начальной школы, учительница математики, почему-то пригласила в класс его и двух других учеников. Мальчиков, которые оставались по вечерам на продленку, но не отставали по предметам, сохраняя приемлемый уровень результатов по успеваемости. Просто там, на этом продленном уроке, было весело в компании друзей, не так строго и церемонно, как на обычных и скучных, обязательных для посещения, встречах с преподавателями, придерживающихся порядку, обозначенному ими страшным словом: регламент. Она торжественно объявила, что знает, кто из них обладает самой сильной силой воли.
- У-оли, - произнесла она, не заикаясь, и растягивая слово, звучащее более мягко, протяжно и красиво, нежели рычащее, пугающее существительное из словарного запаса других учителей.
   Хотя она была учительницей точной науки, а не руссичкой, не славянисткой с путаной речью (пианисткой, играющей словами). И урок ее был не скучной, громоздко-сложной обязанностью, а витиеватым и сказочно загадочным миром с неотсырелым сюжетом. С распадающимися на составные части неподдающимися разгадке головоломками, как раскрывающиеся двери в иную реальность. Сергей знал это уже верно, пребывая на тот момент в своем не великовозрастном тельце, не достигнувшем еще полного полового созревания.
- Скажите, - спросила она их. - Хочу спросить вас одну вещь. Чтобы вы ответили мне все вместе, не сговариваясь: у кого из вас крепче сила воли? Как вы думаете?
   Все трое развели руками. Трое – это Мелков Славка, Олежка Сенкевич и он. Давно забытые бесчувственной памятью и незабываемые, сохраненные в необъяснимых закоулках чувств, друзья детства...»
- Не секрет, что... - Дикарев вклинился в повествование на правах автора, - при написании этих строк проронил не одну каплю горьких слез, сожалея об утерянном понятии бескорыстной дружбы. И, возможно, писал их в состоянии опьянения.
«- Как? Не догадываетесь? - сказала учительница. - Так я скажу: это Дикарев.
  Сергей, приготовившийся услышать имя одного из друзей, все равно кого, это не имело значения, осел, обмяк. До этого признания он стоял, теперь же у него подкосились ноги. Каждый из двух заслуживал титула самого терпеливого, самого упорного, самого умелого и волевого товарища в их совместных игрищах и перевоплощениях. Как «самого-самого-самого» из популярного тогда мультика про львенка, который еще не знал, пока не подрос, что он и есть царь зверей, а значит и есть самый сильный, «самый-самый-самый», которого все искали.
   Тем более что они, если брать каждого в отдельности, были сильнее, выше ростом, азартнее, оригинальные в выдумках, которые они и претворяли в жизнь, тогда как он любил всего лишь созерцать.
- Сына назову Львом, - неожиданно для себя сказал Дикарев.
   А Славка Мелков так тот даже играл в самодеятельном театре миниатюр при Дворце пионеров. Они были безукоризненны.
   Но учительница назвала его имя. И все застыли в ужасе. Так ему показалось.
- Не может быть.
- Может. Вы еще далеки до понимания этого, - сказала учительница, и тем самым добила и Дикарева и двух опешивших друзей. - Я еще никогда в своей жизни не видела такого волевого человека, как это мальчишка.
   Наверное, этим своим заключением, она положила конец их дружбе. Они больше не могли соперничать друг с другом. Конкурировать за пальму первенства. Лидер был провозглашен.
   Она, ни назиданием, ни уговорами, ни шантажом, ничем подобным не пользовалась в своем стремлении уверить их в правильности собственного вывода. Она не насильничала над ними, не навязывала мнение, не настаивала на своем убеждении, не заставляла их поверить в этот миф, но, высказав мнение, предрешила исход возможного спора. Одним словом, поставила крест на соперничестве мальчишек. И Дикарев перестал быть равным среди равных. Он стал недосягаем. Как Эверест.
   И, как положено, каменной глыбе с ледяной надменной верхушкой отделился от них. Обособился. И превратился в одиночку. С тех пор у него надолго исчезли ровесники, с которыми хотелось дружить и делиться интимными подробностями своей жизни. Тем более был еще переезд на новую квартиру, в дальний конец Москвы, где никто не знал, что он «самый-самый», что у него зашкаливает сила воли, и он может многое, чего для других недостижимо».

3.

- Сказать-то она сказала, да толку-то, - сокрушался Сергей всю жизнь. - Жаль, подсказку не дала и... напутствие. Как бы она пригодилась в жизни. Как ее теперь не хватает, - продолжал горевать он; было непонятно, что он имел в виду: то ли учительницу, оставшуюся в прежней школе, тогда как он сам перебрался в периферийное образовательное учреждение, то ли шпаргалку, не заготовленную им заранее, ошибка не предусмотрительного, легкомысленного шалопая одиннадцати лет отроду. - Эх, знать бы, что за волшебная сила такая – эта сила воли. Подобрать ключик к ней, и открывать при любом удобном случае. Незаменимая бы вышла вещь. Манагеры просто с руками оторвали бы такой товар, если б узнали секретный код ее запуска. А я бы не выдал им свою тайну, пускай страдают, даже если б знал. Использовал бы ради своей корысти. Открыл бы кооператив, занялся бы внедрением в практическую жизнь собственных физических возможностей: ну, например, с помощью левитации перегонял бы грузы с места на место, можно даже на другой материк, за отдельную плату, или давал бы сеансы силового поля, а сам бы в это время вытягивал бы по воздуху из карманов лопухов толстые бумажники и портмоне, набитые деньгами, бумагами залоговых аукционов, ГКО, а если повезет - ваучерами, словом все делал бы, как Кашпировский или Чубайс, когда те по телевизору разряжали воду, рассасывали опухоли во внутренних органах и выращивали волосы на лысых участках тел. Вот, кто действительно обладал ненормированной силой... Волей, или нечто ей подобной.
   Так рассуждал и фантазировал несостоявшийся Остап Бендер, конечно, с большой долей иронии в пропорции к трезвому взгляду на вещи и на окружавший его тогда мир. Мир людей и нелюдей.
- Интересно, каким был давным-давно Колпин? Как себе представить его, когда тот был маленьким? - разошелся в своих мистификациях Дикарев. - Если, конечно, он был когда-то ребенком... Кажется, этот увалень, и баловень никогда не был младенцем, крохотным созданием, сосущим молоко матери, улюлюкающим и плачущим. Он миновал эту стадию развития, перепрыгнув соответствующий период, сразу погрузившись во мрак зрелой и унылой обыденности. С ее пороками: меркантильность, жадностью и жестокостью. Ему следовало бы позаимствовать что-нибудь из этого слюняво-ясельного возраста, перенести с собой в сухую до отвращения и раздражений на коже зрелость, в суровый прифронтовой мирок с вечными маневрами и артподготовкой перед наступлением. Это сформировало бы из Ивана милого симпатичного паренька, доброго малого, и добавило бы ему шарма и привлекательности так же, как красит девочек пуховой помпон на зимней вязаной шапочке.
   Дикарев видел его однажды в обществе второго, младшенького, сынка. В боулинге, куда всех менеджеров пригласили покатать... шары. Он чуть не написал в комп яйца, и расхохотался раскатисто и громко на всю комнату. Так, что зазвенели стекла во фрамуге окна; слава богу, эта жилая площадь являлась не подвальной конурой консорциума, а была его одинокой, дикарской квартирой, больше напоминающей пещеру, чем обустроенное жилье, где в качестве мамонта хранилась незамерзающая, не коченеющая Марина Сергеевна Разгон. Тут бы его никто не услышал, хотя и там, при скоплении людей, он никому был не нужен. Просто на него посмотрели бы, как на умалишенного. Всего-то делов.
   Колпин-младший, отрок лет четырнадцати-пятнадцати, невысокий - не в папу пошел, - скрюченный, как каракатица, с искривленным позвоночником и фигуркой аннарексика или Кощея Бессмертного, произвел, нет, не фурор, а грустное и незабываемое своей комичностью впечатление. На всех без исключения. В зале с лоснящимся лаком паркетом и оградительными полосками, по которым летали круглые метательные снаряды, поражающие цели из шести или семи кеглей в конце дорожки, он стоял, неприкаянный и молчаливый, выделяясь среди пестрой публики, пришедшей повеселиться, как бельмо в глазу. Папа подносил увесистые с дырками под пальцы блестящие кругляки. Они казались изготовленными из железобетона, настолько безнадежно (безо всякой малейшей надежды на распрямление руки и избавление ее от неподъемной тяжести) оттягивали руку и отрывали заключенные в выемки, как в гильотинную полость, указательный и средний пальцы. Хирургическое приспособление для отрывания оных, а не предмет развлечения.
   Сын улыбался улыбкой идиота, сельского придурка и шута, когда ему протягивали шар для броска. Он растопыривал руки в локтях, как бы раздвигая пространство вокруг себя, а заодно и костлявую грудную клетку, чтобы затем глубоко и бесшумно - в зале играла громкая музыка - втянуть носом в себя воздух. И, только после этой подготовки, подпрыгнув задиристым петушком («ко-ко-ко», кудахтали курочки вокруг, а высоко в небе курлыкал пролетающий клин журавлей), пустить снаряд - теперь уже со слышимым грохотом - мимо дорожки, через оградку, в соседний палисадник. И поразить, прокатившись победоносно по неприятельской полосе, все цели, но не своей, а чужой мишени.
- Браво! - кричали все в восторге, предвкушая продолжение балагана и очередной сюрприз от артиста оригинального жанра. - Вот это бросок. Невероятный, но превосходный по точности и смелости воплощения замысел, - один из гостей, незаметный и ничем не примечательный, но судя по всему, ярый ценитель игры, счел необходимым вставить в контекст обсуждения.
- Это случайность, - растерянно развел руками Колпин, краснея, как лишенная невинности девственница, впервые познавшая срам, причем прилюдно. - Это не было так задумано. Получилось исключительно из-за стечения обстоятельств. Мы впервые взяли в руки шары.
- Исключения подтверждают правила. Новичкам всегда везет. Но счет, мои дорогие, не в вашу пользу. Вы помогли чужой команде заработать очки. Ведь, надеюсь, вы не забыли, что мы играем на приз: победившему участнику после внутренней разборки с остальными членами выигравшей предварительный этап команды вручается сумма в сто американских долларов. Немного, но согласитесь: за два часа заработок вполне сносный, не считая удовольствия от соревнования и времяпрепровождения в кругу друзей-соперников.
   Приз выиграл Школяр, но это уже другая история. А тогда Колпин увел в сторону своего разгоряченного, но больного домочадца и долго уговаривал его оставить затею продолжить метать снаряды по скользкой дорожке кегельбана. Это ему, в конце концов, удалось. Оставшуюся, празднично-развлекательную часть вечера – застолье, он предпочел игнорировать, не польстившись даже закусками и выпивкой, что невероятно поразило и изумило всех, также как и его неудачный выход в свет со своим протеже.
- Его сын страдает тяжелой формой расстройства нервной системы, - пояснил в кулуарах Полушкин.
   ВэИ знал всё и обо всех, больше чем любой из присутствующих здесь менеджеров, потому что вечеринку объявили внутренним мероприятием, узко-корпоративным, исключительно для сотрудников отдела розницы. Так называемая забота о корпоративном духе. А держать в тайне сведения, касающиеся чужой личной жизни, для Полушкина не было чем-то запрещенным, вне правил. У него лично секретов от коллектива не было. Так он и говорил всем, не скрывая, а открыто объявляя свое кредо. Быть открытым для любого проверяющего. Как книга без цензуры, открытая на середке: читай и удивляйся.
   И за это его любили, так думал он сам. О себе. Как будто там было что почитать, интересное и познавательное, в плане саморазвития и эрудиции.
   Никто не собирался его переубеждать, пусть от такого самомнения (циничного откровения или откровенного цинизма) отдавало несомненным душком абсурда и... может быть, - это было не разделяемое большинством заключение - попахивало беспросветной глупостью. Если не сказать иначе, крепко выругавшись: дуростью.

4.

   В свете не остывающего, не закатывающегося солнца-светильника оскал Колпина походил на кошмарные видения из мира ужасов и комиксов: клоунский, разошедшийся до ушей, рот, вымазанный красной помадой, два круглых румянца на щеках того же происхождения, распухший клюквенный нос (не нос, а шнобель), с перламутровым ватным шариком на кончике. Недостающие зубные пустоты во рту, отсвечивающие парчовой чернотой.
   Не скоро Сергей распознал истину, скрытую за маской и гримом. Краснота – это не от помады, это – кровь. Вздувшийся и радужно переливающийся красками нос – синяк и опухоль от удара его кулака. Пустоты – выбитые зубы.

5.

«- Он купил ее в салоне, - сказал Этуш. - Поменял Фабию на Октавию.
   Со стороны тому, кто не знал, о чем идет речь, могло показаться, что разговор крутится вокруг брачных колец и девушек. Точнее, он о женах. О бывшей женщине и новой невесте. Но женщины были тут не при чем. Тема касалась автомобилей.
   Колпин был в разводе со своей бывшей женой, а переговоры с женщинами он проводил просто и не мудрено. Дикарев был свидетелем одного-единственного его телефонного диалога с невидимым отпрыском и его матерью:
- Кому это нужно, я вас спрашиваю? - говорил он грубо и резко, обрывая чью-то речь в трубке жестким отпором. - Если вам это нужно, то подъезжайте и тогда поговорим. А сейчас мне некогда, я занят, - сказал он и бросил, вернее, швырнул трубку на рычажок, жалобно хрустнувший и примолкший от неожиданности, от такого наглого, беспардонного и хамского обращения.
- Ты так аппарат разобьешь, - предупредил Дикарев. - Кто по нему еще позвонит после тебя?
- Заткнись, - гаркнул Колпин. - Чтоб вам всем... вместе с вашим аппаратом. По мне, так пускай никто больше не звонит. Тише будет. И вони меньше, - быстро проговорил он, и вышел из помещения, стукнув и дверью, не сильно, помягче.
- Хамло, - сказал Сергей.
   Но в комнате действительно стало намного тише. И спокойнее.
- Старший сын, тот, который в ПТУ на повара учится, хулиганистый тип, разбил его прежнюю тачку, и он сменил модель. Взял более современную и вместительную. Седан вместо хачбека.
- Не седан, а универсал, - поправил Школяр. - Они отличаются длинной кузова, хотя обе модели похожи - пятидверки. У его новой машины удлиненная база.
- Скажешь, что седан с пятью дверями? - спросил Полушкин, опережая события, зная наперед правильный ответ и тихо ликуя в ожидании, когда разгорится только вспыхивающий спор.
   Захлестнувшее его чувство торжества от близости выигрыша не давало спокойно обдумать саму потенциальную  возможность такого нелепого противостояния. Ведь ответ был очевиден каждому, кто не то что ездил на машинах, или имел права, но даже был ясен простому любопытному пешеходу. Он был уверен - да что там уверенность, он знал наверняка, - что никто из менеджеров не любит сдаваться и отступать, и будет спорить, даже не вполне сознавая необходимость такого разбирательства, не вполне полагаясь на глубину и надежность своих знаний. Где-то, когда-то, неизвестно где и когда, подчерпнутых ими сведений о предмете спора.
- Я прокатился на его Фабии, - сказал Этуш, пропустив мимо ушей вопрос подстрекателя. - Он прав, вместительная дура. И крыша высокая. Он, при своих двух метрах, не доставал до потолка.
- Доставал, не доставал, о чем вы болтаете? - вмешался Полешко. - Откуда он взял деньги? Вот в чем вопрос. Вот где собака зарыта. Денег от банка «Промышляющий» будет для этого недостаточно.
- Ты что, налоговая инспекция, что интересуешься такими вопросами? - наехал, как танк, на Борисовича Школяр. - Откуда, да почему? Что за глупые вопросы. Заработал, ясен перец. Он фирму открыл. Собственную. «Апрель-месяц», называется.
   Все открыли рты, как по команде.
- А теперь можете закрыть свои амбразуры.
- Не верю.
- Верю, не верю. Я с вами в ромашку играть не собираюсь: за что купил, за то и продаю.
- Кто тебе сказал?
- Сам видел учредительные документы. И слышал разговор с банком об открытии счета на юридическое лицо.
- Во дает, паря. И справится?
- Как пить дать. Иначе не открывал бы. Тут несколько показательных примеров, почему он открылся. И почему именно сейчас. Во-первых, и это главное обстоятельство: возраст, разлад в семье, необходимость самоутверждения. Ему крайне важно было избавиться от комплекса неполноценности при нарастающей критике со стороны жены и, вероятно, взрослеющих сыновей. Во-вторых, я слышал историю о встрече с архитектором, у которого в Москве своя мастерская и куча заказчиков, которых он желал бы поиметь. То есть он не гомосек какой-то, просто любит деньги, как и любой бисексуал (это я так пошутил, вспомнил Крушининскую шлюху). Поиметь доход, хотел я сказать, помимо гонорара за творческое участие в проектах. Они познакомились случайно: проектировщик голосовал на дороге, и Иван подвез его. Он тогда еще таксовал по городу. Сами понимаете, дополнительный заработок, не облагаемый налогами и алиментами...
- Я слышал такую историю, ну почти такую же, только с незначительными отличиями – нюансами. Мне ее рассказывала Марина. Она с мужем летела на отдых. Рейс Москва- то ли Стамбул, то ли Ницца, - перебил Полушкин.
- Ну, ты дал! - воскликнул Полешко. - Ты бы еще тысячу-другую километров прибавил. Ну и расхождение у тебя в пунктах назначения получается. Приличная девиация, не находишь?
- Это не важно. Какая разница, куда они летели. Не принципиально в моем рассказе. Важно другое: на борту они оказались соседями по креслам с четой, точнее с двумя парами немолодых людей, супругов, которые в беседе представились, как успешные бизнесмены и совладельцы банка. Они путешествовали по миру со своими половинками. Представляете, какое умопомрачительное совпадение. В одном самолете, на одном ряду. Кажется, их звали Бомарше.
- Французы, что ли? И что дальше?
- А дальше они подружились. Как же, три пары, все расслабленные, на отдыхе. Никаких комплексов и запретных тем, советская цензура и скованность остались в прошлом, много километров позади. Внизу. А банк так и остался навсегда ее покровителем. Или она его, как посмотреть. Кто кого подкармливает, еще тот вопрос.
- Хорошо, что у тебя на третье, Школяр?
- Не торопись, шустрый какой. Не отвлекайте, все узнаете.
- У меня не осталось времени: генеральный собирает всех начальников на совещание.
- Так иди, я без тебя расскажу. А тебе потом. Так вот, в-третьих, после их знакомства, Ивана и того, из архитектурного бюро, у него стало появляться множество новых заказов - вот примерно, как Дикарев скажет, - они росли или падали на него, как лавина, как снежный ком. Конечно, тут у любого закрадутся мысли об отделении от коллектива нахлебников. Ведь как в таких случаях рассуждают? Зачем делиться, если можно все себе заграбастать. И раскрутка легче пойдет, коли такие помощники, и пособники общему делу, объявились.
- То-то, я смотрю, у него суммы просто катастрофические фигурируют в коммерческих предложениях, а заказы он оформляет каждый день и заносит их в базу без передышки. Строчит их, как пулемет. Московский областной суд, Триумф-Паллас, Кутузовская миля, торгово-развлекательные комплексы и прочая катавасия. Откуда, я еще подумал. Рекламу ему не даем, сам он ленивый и несообразительный для самостоятельных поисков. Может, думаю, нанял какую-то девицу и та, как маркетолог, ему потенциальных клиентов ищет: шерстит по справочнику и обзванивает.
- Не-е. Он другим путем пошел. Крепкие связи налаживаются в личном общении. Без посредников. Все же вокруг гады и предатели – кинут могут.
- А если она – жена или любовница?
- Еще хуже, та в первую очередь обманет. А если не обманет, то все равно будет претендовать на кусок, если не на весь пирог целиком. Еще плешь всю проест своими домогательствами и претензиями на неверность пересчета при дележке. Жена хуже бухгалтера, потому что прав у супругов поровну, а иногда у нее поболи будет.   
- Наверное, ты аналогичным образом делишься своей зарплатой с женой – настолько подробно описал.
- Ты прав. Только я не писал, а терпел и всю жизнь терплю. Пока мочевой пузырь не лопнет. Я с ней не делюсь, она все отбирает. Заначку от нее не утаишь. Я раз в трусы спрятал, так она, не поверишь, ночью приставать стала. С год, наверное, этим делом не занимались, а тут ее приспичило. Чует собака, где кость зарыта.
- Ха-ха-ха, - рассмеялся Полешко. - Ну, я пошел.
- Как, ты еще здесь?
- Меня уже нет.

6.

   Дикарев отодвинул от себя надоевший, ставший вдруг тошнотворно противным и отталкивающе некрасивым, ноутбук «Fujitsu» со своей черного цвета настольной частью и вкраплениями белых циферок и букв латиницы. Со своей закончившейся трехлетней гарантией. Слава богу, успел поменять сломанный дисковод. За месяц до истечения срока гарантии.
- Какие-то дебили, - еле слышно возмутился он. - Или это так получается у меня... (хотел вдогонку, перегнувшись и приблизившись к негаснущему экрану, дописать: на бумаге, но моментально, образумившись, настучал: в тексте).
- Что за маразматическая тема для обсуждения? Какой-то отстой, если не сказать: полнейшая атрофия мозговой деятельности, или помягче: детский лепет. Правильно клеветал на них задорный Задорнов. Менеджеры, в русском эквиваленте, не конкретно управленцы, а те люди в России, которых стали с недавних пор так называть – сплошь неучи и недоумки, и место им в Кащенко, если не в палате №6, то в отделении приемного покоя. Хотя нет, тут опять нестыковочка. Этуша уж точно не назовешь неучем.
   Дикарев вспомнил, что Костя Этуш (уменьшительно-ласкательный двойник того, до перестроечного уникума) не афишировал своих достижений в науке, но все-то знали... Кого он хотел обвести вокруг пальца, наивный.
«- Наш ведущий конструктор, академик долбаный...»
   Дикарев опять зачесался.
- Проклятый язык мой, - сказал он. - Язык мой – враг мой. Да Костя Этуш никогда так не скажет! Этот интеллигент в десятом-тридевятом колене ни за какие коврижки не опустится до косноязычия, до ругательств и прочей чернухи. Пустословие, славословие, блуд и матерщину – все это оставь другим персонажам, это не его реалии-регалии. Не надо врать самым наглым и постыдным образом читателю.
   Дикарев зачеркнул, то есть выделил и удалил не русское, иностранное (как и все странное, иной направленности мысль), опасное, как венерическая болезнь, слово. Убрал его из трепетно оберегаемого от грязи текста романа.
«- ... академик простой... обвешал, вешалка, всю грудь золотыми звездами. Стал, как иконостас. В пору молиться на него, как на манну небесную. Может, подаст что-нибудь свыше. - Костя замедлился, осмысливая прожитое и, вероятно, выстраивая математическую формулу своего существования, своего и всего его поколения. - Не скажу, что жили мы плохо, что обижали и притесняли нас, пережимая кислородную трубку, не давали вдохнуть полной грудью. Нет, такого не было. Но... Всё же мы были далеко не олигархи. Правда, нам этого... - он отогнул указательный пальчик, - не требовалось. Правда, правда, - повторил он, будто настаивал на такой формулировке, будто не уговаривал, а упреждал возможные возражения со стороны слушателей его редкого, если не единичного за все время, проведенное в консорциуме, откровения, его спешного и несвязного рассказа о себе. - Мы жили, полностью поглощенные идеями и задумками, каждый жизнью своей лаборатории, отдельно взятой, но вместе составляющей одно целое, с конечным продуктом в виде спутника, пущенного на орбиту или космического аппарата. Мы восторгались созданным детищем, его сложностью и парадоксальной легкостью, хотя едва ли смогли бы описать всю гамму процессов внутри него и мелкие нюансы его структуры. В нашем мозгу сидела принципиальная схема конкретного узла, а в представлении, в увеличенном ракурсе будущего творения, виделась крупнозернистая фотография всего аппарата.
- От того, что не разбирались в том, что делали, не ужаснулись тому, что произвели на свет, и все наши беды, - проворчал Чередовский, видимо, вспоминая свои мирно-военные годы. - Сколько спецов перевидал я на своем веку в воинских частях по всей необъятной нашей стране, и никогда никого из них не понимал толком, что за фрукт такой. Пожирает народные деньги - ведь они, эти прихлебатели, существовали на наши средства, - а знать не ведает, что у него под носом творится, и что он там такое состряпал. Если ему самому это неизвестно, то как нам, воякам, разобраться с их техникой. Ковыряешься в ней, как жук в навозе, а у нее то одно, то другое откажет. Возьмет, ни с того, ни с сего, да и откажет. В самую неподходящую минуту сломается, выйдет из строя. Что? Скажешь, форс-мажор? Мажоры проклятые.
- Ты не прав, - сказал Школяр, заступник отечества, приютившего в каком-то дальнем колене его предков. Возражающий, наверное, впервые за многие годы, несмотря на текущую в жилах обоих еврейскую кровь.
- Ты ничего и впрямь не понимаешь, - сказал Костя. - Я же пытаюсь тебе доказать, что именно тогда мы, что называется, жили полноценной жизнью. Дышали. И были счастливы.
- Тогда совсем ничего не понимаю, - сказал бывший полковник-подполковник. - А как же твоя теория о забытом старом, о принятии нового времени, со всеми его заморочками и перебором? Заметь, цитирую не кого-нибудь, а тебя самого, любимого.
- А я и не отрицаю сказанного, только... - он махнул рукой, - ты все равно не поймешь.
- Ну, куда уж мне, - сказал Чередовский, показывая всем своим видом, что сдается и преклоняется перед авторитетом во всех его ипостасях: и в науке, и в области продаж. Хотя потешность его ужимок и мимики бросались в глаза. - Мы жизнь провели в гарнизонах, не в лабораториях. Многому чему не обучены. И в рейтингах не участвуем, - прибавил он, хитро сощурившись, намекая на первенство Этуша в конкурсе объемов продаж манагеров. И на незримую руку Крушинина, его покровителя и кормильца. - Куда там.
- Отрицание отрицания, - сказал Школяр, не сильно задумываясь, что именно он выдал. И, по-видимому, не особенно напрягаясь логикой и уместностью фразы.
   Израилевич никому не рассказывал, чем занимался в те далекие, призрачные времена всеобщего равенства. Какой гранит науки грыз, и грыз ли вообще что-нибудь, жестче молодильного яблочка. Он был, как кот в мешке, не доступен и когтист, когда кто-либо подступался к этому мешку.
   Одной из самых ярких черт его характера, проявляющихся с каждым годом четче и четче, по мере того, как Дикарев узнавал его все ближе и ближе, было уклонение от споров, дебатов, избегание конфликтов и ссор, согласие, даже заранее, до начала высказывания, с любой точкой зрения и с любым силовым воздействием на него или на общее, коллективное мнение. С удивлением и жутким ощущением дежа-вю Сергей однажды, неожиданно для себя, открыл в нем ускользнувший образ Жеки Кузьмичева. Из далекого-далекого прошлого, как будто из космоса, или из гробового подземелья.
- Как все мы похожи друг на друга, со своими червяками внутри, со своими скелетами в шкафу, - сказал он. - И проявляем себя все одинаково. Не оригинально, без прикрас, без вдохновения. Как сиамские близнецы, сросшиеся телами, с общей кровеносной системой, но с одним тикающим механизмом жизни – сердцем».

7.

   Дикарев лежал на каменистой земле и чувствовал всем телом жесткость, бугристость камешков, давящих даже через плотную ткань одежды. Он различил в жидкой темноте прямо перед лицом фрагменты разбитого асфальта и комкастую изрыхленную почву.
- «Чтобы было мягче падать, - подумал он, и вспомнил слова Чонкина, воспроизведенную вором-плагиатчиком пословицу, завещанную посмертно Аристарху Деревянко: - Знать бы, где упасть, соломку подстелил бы».
- Вот и по мне кто-нибудь погрустит и произнесет погребальную речь, - сказал он вслух, - нечто подобное, смахивающее на русский фольклор. Или процитирует наизусть святое писание, какую-нибудь молитву. Что еще там полагается: панихида, кадило, поп для отпевания. Жаль, что я не верю в бога на все сто процентов, как полагается русскому человеку. Жаль, что мы, русские люди, забыли путь к богу. Что веру, оказывается, можно измерить в процентном соотношении, что называется перестраховаться, на всякий случай: вдруг и там, на небе, выплатят страховую премию, и спишут часть грехов.

8.

   Через несколько дней, залечив раны после жестокой драки, Дикарев появился на работе, надеясь, не встретиться в коридорах подвала со своим непримиримым врагом. Продолжения боя он не хотел. Не из-за страха повторного избиения и травм – к повреждениям физическим, телесным, он относился спокойно, еще в юности уяснив, что боль душевная куда злее. Он простил Колпина, и даже зауважал, как человека, умеющего отстаивать, вплоть до смертельного исхода, свою правоту. И это совсем не было похоже на мужскую солидарность, потому что его отношение к женщинам он не одобрял. И никогда не принял бы как подобное обращение, так и такие извращенные, гипертрофированные представления о слабом поле и предубеждения насчет него.
- Колпина нет? - спросил Сергей, едва переступив порог.
- Вы ничего не знаете? - вопросом на вопрос ответила Леночка. Она была бледна, как смерть.
- А что я должен знать? - Они продолжали переговариваться с помощью одних лишь вопросов.
   Леночке было не до правил приличий и этикета. Она все смотрела на Сергея широко открытыми глазами, в которых зрачки перемещались вправо-влево с сумасшедшей скоростью, рискуя вылететь в какую-нибудь одну сторону и ускакать. И тянула с ответом. Даже новый вопрос ей стало вдруг трудно из себя выдавить, не смазав чем-нибудь горло и язык.
- Что же ты молчишь, милочка? Язык проглотила? Что мне еще неизвестно из того, что я, казалось бы, выучил раз и навсегда в этих стенах, узнал всех, кого можно, как облупленных?
- Колпин... Иван... - наконец облегчилась словами Леночка, - умер. - И видя растерянность Сергея, добавила: - Его родной сын убил. Зарезал.

36. Расстрел

1.

   Дикарев перешел из консорциума в холдинг «Империя Холода», президентом которого был Холод. В холдинг входила также фирм «Меч Якусан+» Ярцева Стаса.
- Как дела? - теперь постоянно при встрече спрашивал Ярцев.
   Ярцев прекратил поездки в Японию и проживал в России. В длинных коридорах на пятом этаже высотки, где фирма арендовала офисные помещения, они с Дикаревым попадались друг другу на глаза не редко. Но и не часто. Недостаточно для того, чтобы их намозолить.
    Кабинет его располагался в другом крыле этажа. Доступ туда рядовым сотрудникам холдинга был строго настрого запрещен. Не хватало повесить на двери табличку: «Вход воспрещен. Убьет. Высокое напряжение».
- Нормально, - отвечал Дикарев, каждый раз теряясь в поисках подходящего ответа.
   На собраниях, памятных из прошлой жизни, Крушинин не переставал талдычить про позитивный настрой. Поэтому следовало отвечать что-нибудь вроде «Хорошо», «Отлично», «Все путем». Но такие слова не шли с языка – не всё путем было у него на душе. Да и в жизни, в целом.
- Что кошки на душе скребут? - поинтересовался однажды кто-то, кого он давно забыл (так учил Пицун, «они все учили понемножку чему-нибудь и как-нибудь»).
   Вот с ним, с этим сопереживающим, он поговорил бы подробно о делах. О своих, и его заодно обсудили бы. Наперекор всем этим странным, непонятным, затуманившим сознание учениям.
   Поэтому отвечал Ярцеву всегда односложно:
- Нормально.
   Потихоньку выработался автоматизм, с которым Сергей откликался на голосовую атаку хитреца.
   Вначале он не понимал подоплеки вопроса. Подумаешь, обычное повседневное приветствие. Вроде: «Привет!», «Здорово!», «Как поживаешь?», мало ли таких слов можно придумать.
   Пустосвятов, а потом Крушинин, учили, что вопрос на опережение – приемлемая и успешная во всех случаях тактика сбивания с толка собеседника. Она ставит в тупик, требует задуматься над ответом, весьма затруднительным для негативно настроенного человека, озабоченного собственными проблемами, которые тебе знать ни к чему. Работает она эффективно и помогает оставаться в тонусе, не поддаваться на провокацию – немую просьбу на высказывание сочувствия, соболезнования. В случае если человек понурый, негативный. Лишние и ненужные тебе эмоции, отвлекающие от четких целей.
   От человека порывистого и общительного сверх меры вопрос с секретом тоже спасает, ударяя того, как молотком. Сбивает с ритма, заставляя думать, вспоминать собственные проблемы: хороши ли, плохи ли его дела? Раз спросили, значит, есть повод задуматься. Так рассуждает его мозг. Это затормаживает. Непроизвольно. Для самого человека это неожиданное открытие. И при всем при этом не нарушает вашего душевного пространства (его состояние, как мы уже заметили, вас не волнует). Как бы изолирует от проникновения инородного тела.
   Пока он стоит и раздумывает в прострации, обескураженный и ошарашенный свалившейся вдруг ниоткуда ношей, ты спокойно удаляешься на безопасное от него расстояние.
   Обычный трюк, прием манипулирования людьми.
   Но со временем Сергей догадался, что скрывается за вроде бы примитивным и безобидным приветствием. И тогда его будто бы стукнули самого молотком. В самое темечко, отчего искры брызнули в разные стороны.
- Какой хитрый азиат оказался на самом деле! - воскликнул Сергей, в мгновение прозрев. - До чего ловко он все обставил, вынудив меня каждый раз говорить: «Нормально». Произносить это заколдованное слово. Нормально – это значит в норме. Или нет?
   Он потер лоб, как бы разогревая засевшую там и ускользающую, засыпающую мысль.
- Если чувствуешь, что твой поступок нормальный, адекватный, да вся жизнь, по которой ты плетешься, как заведенная шагающая игрушка, то, стало быть, ты в порядке: не опасен, как душевнобольной, как потенциальный предатель или угроза. Угроза спокойствию, жизни, состоянию.
   Дикарев ударил себя по невиновному и невезучему сегодня лбу; сильнее, чем полагается при просветлении.
- Боже, ему же везде мерещится измена! Раз я с каждой встречей подтверждаю его уверенность в правильности, в нормальности такого серьезного шага, как решение предать прежнего друга и компаньона по бизнесу и переметнуться к новому подельнику, - мысленно Дикарев похвалил себя за удачное сравнение, за промелькнувшее, но все же пойманное и вставленное в текст словцо, - успокаиваю его этим самым своим «нормально» - ведь именно это он слышит в моем ответе, - значит, я такой же, как он. Раз согласен. Такой же, как все, кто с ним, в его команде. Значит, это поведение и есть норма жизни. Это и есть истинная справедливость на земле: быть первым, не считаясь ни с кем, ни с чем. Ни с жертвами, ни с моралью.

2.

- А теперь, - сказал президент, - время заняться делами, поработать. Конечно, у кого она есть, работа! Окей? - засмеялся он, намекая на отсутствие объектов у некоторых «лежебок».
- «Хорошо ему смеяться, - думал Дикарев, - когда все объекты отобрал. Жадный: все себе захапал. Только объедки подкидывает».
   Он припомнил, как Холод всегда приписывал в конце электронного письма:
- ОК.
   Две буквы. Один убийственный залп, или два последовательно хладнокровных выстрела: первый и второй, контрольный. Из американского Смит-и-Вессона.
   Сергей вышел несколько минут спустя вслед за Александром Вторым во внутренний двор. Он ухмыльнулся, и в мозгу пронеслось:
- «Не двор, а как будто специально приготовленная и реставрированная площадка для минеров, для изощренных подрывов коммерсантов в их дорогостоящих машинах».
   Старые видения не давали спокойно жить.
   Старый, но вполне работоспособный и статный джип-шероке президента, которым он практическим не пользовался - БМВ семерка и Мерседес жены, его настоящие рысаки, стояли в тени у парадного входа, на противоположной северной стороне высотки, где дежурила круглосуточная вооруженная охрана, - преспокойно подставлял бока под свежие брызги струй из поливалки. Сам Холод, руки в боки, рассматривал, как Веня Кафтанов, младший брат Эдика, моет машину, опрыскивая ее из шланга слабым напором воды. Пенные хлопья мыла стекали по ее гладким полированным буферам и утекали в решетку водостока перед бетонными ступенями.
   Холод слегка кивнул, изобразив кивок. Так показалось Сергею. И лицо его будто просветлело, что должно было означать улыбку. Приветствие.
- «Если это знак благосклонности, равенства по положению двух выше стоящих перед вассалом, исполняющим обязанности прислуги, так это – доброе знамение. Но что это он так благодушен, если не сказать иначе: дружелюбно настроен сегодня? - подумалось Сергею. - Не то, что-то. Не стыкуется с его манией величия. Хотя он и проявляет подчас акты милосердного хождения в народ, как будто подает милостыню бедным и обездоленным. - Он встряхнул головой, отгоняя расслабляющие мысли. - Как же, дождешься от него благосклонности. Не ровен час, жди беды».
   Но Холод не сказал ни слова. Что Сергея не удивило, и не обрадовало в тоже время. Лучше было держаться от него подальше. Хотя от несчастья, кто-то сказал, не спрятаться, оно настигнет всюду, коли на лбу метку в виде черного крестика нарисовали. Вот немцы прятались-прятались, да не убереглись. В этом, новом коллективе, заступиться, в случае чего, за него было некому: Полешко остался в консорциуме. Упрямый, как истукан.
   Разве, что Пицун. Ведь это он пригласил его сюда.
   Он позвонил в один особенно тоскливый вечер к нему на квартиру. Дикарев сидел у своего письменного стола в полутемной комнате с одиноко горевшим торшером в углу и отблесками заката в окне, свесив руки, как убитый. Он дремал на стуле. Пьяный. Который уже день? Третий? Вполне может быть. Пишущая машинка, тогда именно она стояла на столешнице, занимая четверть площади оргстекла грязно-белого цвета, была разряжена. Ни одного, даже чистого листочка рядом. Идеальный пустырь на столе. Дикарев не писал неделю, ни строчки. Его будто бы опустошило внутри так же, как и снаружи вокруг него.
   Мама, еще живая, копошилась на кухне, стуча кастрюлями и сковородками, имитируя кипучую деятельность. Подобие жизни. После смерти и небытия. Марина Сергеевна за стенкой громко охала. Ей было на тот момент хуже всего. Так ей казалось.
   Автомобиль Дикарева гнил под дождем и градом на улице. Первый снег днем под редкими лучами солнца таял на нем сам по себе – Сергей ни разу не вышел его почистить.
   И вот прозвучал он. Этот хриплый пропитый и прокуренный бас - голос, как из подземелья. Возникший так внезапно, что отрезвев и икнув, Сергей не сразу нашелся, что ответить на предложение приехать, встретиться и поговорить о перспективе трудоустройства в его, Пицуна, новую компанию.
- Во как, - обрадовался Сергей; ему показалось, что в голосе его, таком же густом и загробном, как у прежнего наставника, проклюнулся радостный мотив. - Так ты теперь в новом качестве. Кто же?
- Начальник отдела розничных продаж, - ответил Пицун с гордостью, и... (Сергей надолго задумался, как бы он описал на бумаге эту интонацию)... с тем, чем называют неуютное и отдающее привкусом проржавевшей консервы, словом-штампом: официозом.
- «Дождался старче, - опять ухмыльнулся Сергей. - Дослужился, наконец. Свершилась мечта идиота».
- Так я вроде того, вообще удалился, - сказал он. - Удалился от дел. Отплыл в бесконечный, но неоплачиваемый отпуск. На пенсию, на безденежное содержание до гробовой доски, говоря на современный лад. Так и сказал манагерам, когда уходил. Уж больно интересовались они, куда я денусь. Козлов даже попросил, если открою свою фирму пригласить его к себе. Наверное, планирует заполучить должность. Хоть какую-нибудь. Лучше тепленькую. Так и сказал: «Надоело мне по клиентам бегать, высунув язык». Вот так, всем работать в поле обрыдло. Постой, а ты меня куда приспособишь?
- Менеджером. Извини, возможно, в будущем сделаю своим замом.
- Ага, - и снова икнул Сергей. - Опять в поле, значит. Что ж, дурака ноги кормят. Не волка.
- Ладно, не валяй ваньку, приезжай. Поговорим. Все равно куда-то надо устраиваться.
   Сергей открыл дверь и опешил. Перед ним за столом, точнее сбоку от стола, развернув кресло, к нему лицом сидел Пустосвятов. И усмехался сквозь редкие усы и коротко подстриженную бородку – эспаньолку.
- Вот так дела! - воскликнул в сердцах Дикарев, изумленный увиденной картиной огромного пустынного кабинета и чудесно воскресшего из, казалось бы, забытых снов, самого яркого, пожалуй, его представителя. И пришельца из ниоткуда. Оттуда, где места консорциуму и его обитателям в его снах больше не оставалось. Хотя пришельцем был он сам - Дикарев. И не простым, а пришедший с поклоном. Причем с нижайшим.
- Что узнал? - спросил, не меняя выражения веселости, отец Даниил. - Вот так, брат. Все меняется. И к лучшему.
- Вы как здесь? Вы кто теперь?
- Вице-президент.
   Пустосвятов сделался вдруг серьезным.
- Видишь ли, все меняется. И теперь я вместе с друзьями управляю компанией, у которой куда значительнее ресурсы, чем у консорциума. Задача, понимаешь ли, не в конкуренции с такими аутсайдерами, как «Северный альянс». Он нам в подметки не годится. Мы соревнуемся с самой «Ассоциацией» и в перспективе хотим подменить ее собой. Боливар не выдержит двоих.
   Даниил покрутил на пальце печатку с черным камнем, врезанным в серебро. Черный бархатный пиджак с камельковой рубашкой и темно-вишневый галстук добили Сергея. Дикарев пошатнулся и присел на ближайший стул без приглашения. Совсем как Варвара когда-то. «Да, было время!»
- А школа как же? Миссия?
   Пустосвятов оторвал взгляд от пальца и посмотрел как бы сквозь, а не на Сергея. Но ничего не ответил на этот странный (из страны укусивших, оставивших в воспаленном теле жертвы хоботок и отмерших Ос), воистину странный вопрос.
- «И вправду, странно все это, - подумал Сергей. - Ты что чаял узреть этого проповедника в сутане или рясе? Он же сказал тебе, что теперь он вице-президент. А как должен быть одет второй человек в королевстве? В современном царстве порока и корысти. Какая еще такая метаморфоза должна была случиться с ним, чтобы изменить облик до неузнаваемости, чтобы ты не признал его в нынешней оболочке? Разве что обрядить его в чалму и халат, и заставить читать Коран».
- И принципиально мы не занимаемся переманиванием кадров из-под носа бывшего партнера, - вместо ответа сказал Даниил. - Тут даже не вопрос этики, это не самое главное. Нам не нужно беспокоиться о кадровой политике. «Империи» при таких далеко идущих целях и масштабах развития по силам создать новую модель трудовых взаимоотношений. К нам эти кадры выстроятся в длинную-длинную очередь, как на бирже труда.
   Но мы не берем и не возьмем любого. Мы тщательнейшим образом отбираем специалистов на каждую вакансию. Поэтому менеджеры консорциума нас не интересуют. Они отработанный старый материал. Проку от них, между нами, немного. Заниматься поиском клиентов и заказчиков устарелыми методами – это мрак. Обзвон и беготня по организациям – прошлый век, отстой.
   Так теперь никто не работает. Нужны новые умные обученные люди. С высшим специальным образованием, проектировщики и технари узкой направленности. Проектировщики на ногах, которые прямо на месте, на самом объекте, смогут создать в голове, в уме, целый готовый проект. Причем, любого размера – от, будь это жалкая квартирка или коттеджик, впоследствии мы, конечно, откажемся от таких мизерных предложений, до масштабов многоэтажного дома со всеми техническими коммуникациями, да, даже до стадиона или Останкинской башни, к примеру. Нам объем заказа не страшен.
   Сан Саныч, наш президент, просто так деньги платить не собирается. Он знает цену деньгам и вкладывает в бизнес всегда с умом. Каждый должен отрабатывать свою копейку адекватным заработку трудом.
   Я не хочу сказать то же самое про тебя, Сергей. Рекомендация Пицуна и хорошие отзывы Ярцева Станислава позволяют тебе войти в наш коллектив и показать свои способности на практике безальтернативно, то есть безо всякого конкурса и аттестаций.
- Спасибо.
- Пицун создает новый отдел продаж и набирает себе сотрудников. Присоединяйся к нему. Думаю, вам будет, о чем потолковать и суммировать ваши накопленные опыты за время работы в консорциуме. Успехов. Я был рад тебя увидеть.
- «Я тоже», - хотел сказать Сергей, но, пожав его вялую руку, отказался вообще от слов.
   Домой он добрался около полуночи, почти упал, как бывало отец на продавленный диван. И уснул мертвым сном. Это был уже не он. Не Дикарев-младший. Это был дикий, неуправляемый и злой зверь. Дикарь.

3.

«1) 20 марта 1995 года на одной из станций метрополитена в Токио была совершена диверсия с применением нервнопаралитического газа, которая привела к гибели двенадцати и тяжелому отравлению примерно пяти тысяч человек. Движение поездов было полностью парализовано. Через день полиция провела рейд по отделениям религиозной секты Аум Синрикё, основанной в 1987 году в Камикушики, Южный Хонсю.
2) 19 апреля этого же года, месяцем позже, в Иокогаме на одной из крупных железнодорожных станций, в переполненном поезде, злоумышленники пустили газ фосген. В итоге в больницы за помощью обратились около трехсот семидесяти человек. А 21 апреля отравляющий газ уже был пущен в одном из наиболее популярных универмагов города. 16 мая арестован лидер секты Соко Асахара.
3) 23 декабря все того же года на пустыре Гренобля во Франции были обнаружены тела шестнадцати членов религиозной секты «Солнечный храм». По материалам расследования высказывались предположения, что четырнадцать из них были застрелены двумя другими членами секты, которые затем совершили самоубийство».
   Массовое истребление населения. Конечно, кому будет какое дело до единственного пострадавшего человека? На фоне таких многочисленных жертв цивилизации. Тем более, не война. Мирное время. На поле битвы его бы даже и не заметили. А при наступлении и вовсе не подобрали. Подыхай, или выползай, как можешь. Не до тебя.

4.

   Он оставил водителя у автомобиля, а сам пошел к лифту. Но на полпути остановился. Что-то подсказывало ему, что Эдика нужно было взять с собой. Он вернулся на стоянку.
- Пошли со мной, - сказал он.
   Они вдвоем вошли в лифт. Двери бесшумно закрылись. 
   Пятый этаж.
   Почему так шуршит кабина лифта? Будто трется о стены бетонного колодца. Канала, по которому плавно плывет вверх. Ближе к небу.
   Или это двигаются стальные канаты лебедки, тянущей вверх многотонную конструкцию?
   Сколько времени на часах?
   Почему я оставил часы в кабинете на столе? Кажется, что время остановилось. Навсегда.
   Нет. Двери открываются. Свет. Какой тусклый.
- Почему выключен свет? - с тревогой спросил Эдик.
- Не знаю, - ответил Стас, и тут же его ослепила вспышка, как будто молния полыхнула в пространстве между дверями лифта и противоположной стеной коридора, который, если повернуть направо, вел к его квартире, купленной неделю назад с полной отделкой и оснащенной удобствами по последнему слову техники.
- «А тут примитивную лампочку, работающую безотказно, установить не могут?» - подумал Стас.
   И это было последнее, что он успел... в своей жизни.
   Из полутьмы вышел человек. Стас лежал ничком на левом боку, и тень человека укрывала его, как легким одеялом.
   Человек или его тень приблизился к лежащему и произвел еще один выстрел. Затем обернулся. Эдик, приседая в лужу, выставил руку с распростертой ладонью к нему навстречу, как бы предупреждая полет пули, и сказал:
- Не надо...
   Тень не послушалась.

 37. Следствие

- Какие версии могут быть?
- Видеокамера на этаже перед лифтом вышла из строя из-за неисправности.
- Сама по себе? Как такое возможно?
- Ну, бывает же короткое замыкание. Реле там какое-то сработало и вырубило свет.
- Ты еще скажи: землетрясение.
- Ладно, другая версия. Камеру отключил киллер.
- Он что у тебя электрик-слаботочник?
- Ну, может у него имеются какие-нибудь маломальские знания в области электротехники. Во всяком случае, идти на преступление не подготовленным не осмотрительно. Заказные убийства чуть ли не репетируют загодя.
- Ага, и генеральную репетицию с пулевой стрельбой сыграли.
- А что, очень может быть. Только не тут, где-нибудь за МКАДом, в лесочке, или на стройке в полуразрушенном доме на снос.
- Прям как в кино: в детективе или фильме ужасов.
- Ужасов и у нас в натуре хватает.
- Согласен, но версия с отключкой не катит. Если бы он ее вырубил окончательно, без вариантов на восстановление: только ремонт, или утиль, тогда... Выстрелил бы в табло и погасил свет. А так, что же происходит на самом деле: она включается через несколько минут. Как ни в чем не бывало. Как будто ее работу контролировали со стороны. Может, из машины на улице? Сигнал с компьютера?
- Почему бы нет? Реальная маза. Спроси у айпищников, они там и не такое в отделе вытворяют. Тебе аппарат в самый ответственный момент одним кликом отключат, не заметишь, - рассмеялся оперативник. - Представляешь, залезаешь ты на жену, а тут...
- Картинки со всех камер поступают к дежурному на первом этаже...
- Ты полагаешь, он имел туда доступ?
- Вполне вероятно. Почему бы нет?
- А почему да? Соучастник в управляющей компании дома – это слишком явно, перебор. Но, конечно, проверим.
- И проверь случайный доступ в помещение посторонних лиц. Ключи от помещения. Отсутствие на рабочем месте контролера в нужное нам время.
- Обижаете.
- Что-то часто мы с этой компанией встречаемся в последнее время.
- С консорциумом?
- И с ним, и с теми, кто ему на смену пришел. Заявления никто не пишет, а суеты и возни вокруг их дерьма через край. Так и смердит по столице.
- Да, слухами Москва полнится.
- Лучше б они в другом районе бабки зарабатывали. Может, на них натравить кого? Ревизию или контору. Сошлют на окраину. По мне так я бы их в Магадан.
- Не спеши. Кажется, с шефом они успели перетереть. Очень уж вольготно себя чувствуют после всех наездов на компанию. Ведь у них почти всех шишек перестреляли и перевзрывали. Другие бы давно закрылись и в бега.
- Думаешь, им бежать некуда? Или денег не хватает?
- Не-е. Этого я не думаю.
- Ладно, поехали к шефу на доклад. Потом в баню.
- Две бани за один день – не многовато ли?
- А что? Висяк, он и в Африке висяк. Во всяком случае, шея не переломится. Одним больше, одним меньше. Год, другой подождем, глядишь, всех замочат.
- Ага, пословицы в ход пошли. Скажи еще: пар костей не ломит.
- И он не переломит. Наши шеи - не чета некоторым. Пускай и с хомутом, зато надежные, проверенные. Столько мокрухи вокруг мы с тобой перевидали, столько раз шею нам мылило начальство, а Россия где стояла, там стоять и будет.
- Хорошо сказал. За это грех не выпить.

Конец



Примечание:

- I часть, главы 1, 2, 5: 1994г.

- I часть, главы 4, 9: 1997г.

- I часть, главы 3, 4 (доработана), 6-8, 10-12,
остальные II и III части, а также окончательная
авторская редакция: осень 2015г. – 6 октября 2016г.