Сортирные записки

          "...он пишет в сортире" (вместо
          предисловия)

     Открытие бара.
   В баре почти никого не было. Без посетителей он был похож на аквариум без воды.
Она согласно кивнула - "...а мы в нём рыбки, я - гуппия"- "а я - карась" -"так что нам нальют?"- "шампанское?"- "лучше кофе"- "согласен"...
Я шёл к стойке размышляя какое имя подойдёт бармену, к его синей тройке. "Володя?" - но мешала бабочка, "Игорь?"- да, так лучше, типа Игорёк...
"Игорёк", сидя на чём-то невидимом, читал что-то, согнутое много раз так, что для перехода к новому столбику надобились манипуляции типа "кубик-рубик". "Салют, Игорь" - бармен кивнул. Судя по всему он отзывался на любое имя,- "Я слушаю..."
Я оглянулся: она рассматривала стены, точнее на них развешанное: чёрные, типа африканские маски с вылезшими из глазниц зыркалами, формой черепа схожие с крутыми экспонатами Кунсткамеры...
Боковой свет обращал бармена в пингвина на фоне стеклянного айсберга. "Пожалуйста"- придвигая меню с невозмутимостью служителя морга. "Слушай, а ты точно Игорь?"-"Олег"- "Два зелёных айзека",- икнулся Хемингуэй.
Я вспомнил открытие этого бара...

     Позвонить Людвике Владимировне.
     (напоминание карандашом на двери сортира)
   Людвика Владимировна, сухая женщина с глазами закрывающимися веками снизу-вверх как у птеродактиля. Вечно лечившаяся от пяти-семи болезней сразу. И болезни все-то странные. Вроде тех, за которые в учёных фолиантах. Которые поражают несущественные и загадочные органы и органчики. (Даже дико,что в привычном организме есть такие финтиклюшки.) Болезни Людвики Владимировны скорее пристали лошади Пржевальского...
   Помнится, увидав первый раз обладательницу редкого имени и редких болячек, засмотрелся как закрываются на миг её глубоководные глаза. И сразу загадал за ней склонность к странным советам и невероятным рецептам, амулетам типа оберега из прядки рыжей девственницы или копыта той же лошади Пржевальского. Это вам не аспирин-горчишники! У неё имелись в арсенале и таинственные пассы над больной головой больного. "На этом боку болит?",- строго спрашивала она, подтискивая подушечку. Укутывание ножек и высвобождение ручек происходило очень решительно.Решительно она была бы устроительницей шабаша на Лысой горе.
Вопросы врачебные, впрочем, всегда загадочны: "Печень? А это где?",- ответил я раз легкомысленно и упёрся в рептилоидный взгляд Людвики Владимировны (она же тёща)...
   "Этот" (типа фрукт) называла она меня "за глаза". "Где ваши эти... чайные ложки?",- спрашивала она не мигая. Это значило - надо идти на кухню, искать нужный ящик, который не выдвигается ни в какую, а потом выскакивает сразу весь, со всем хламом, готовым грохнуться как шариковая бомба. "Нужен упор",- думалось всегда. Но не делалось никогда. И скользкая как рыбка ложечка выуживалась левой рукой (всегда!)...
В наследованной леворучести подозревалась почему-то вполне праворукая бабка Серафима-покойница.
   Мы "обзывали" друг дружку на "Вы", как дежурный лейтенант в участке. Я сначала злился, ляпал жонке,- "что за хрень!". Та всегда на ту сторону, поминая "дворянскую" родню.
У неё хранился томик Пушкина с ятями и фитами. И я отступался, убитый фитами...

     Лото с дьяволом.
   Тут он начал кипятиться... Это видно было по нервности, с которой он мешал ложечкой сахар. Как поддевал снизу вверх горячее.
Я же ушёл в процесс самотужным йогином, в типа "позу чая".
-"А скажи...(тут длинная многозначительная пауза, ещё и подчёркнутая ненужным двиганием чашки, - я всё забываю твоё имя...".
Тут он просто затарабанил ложкой.
У Лидии Леопольдовны глаза сузились в вертикальную риску как у дьявола. Это значило, что она пришла в известное расположение духа и можно ждать самого неожиданного, можно считать дьявольского хода.
-"А скажи, голубчик, с кем это я тебя на днях видела-а в кино-о?.."
Слова ядовито растягивались, а рука, подёрнутая тонкими морщинками, легла на мою приглашением в игру. Типа теперь мы в паре. Хотя, естественно, каждому предстояло время от времени брать игру на себя...
"Шестьдесят шесть!"...

     Хитрожопый диссертант.
-"Салют! Как диссер?",- примерно так полагалось наступать на его больной мозоль. Впрочем, защитись он, встал бы вопрос - "...и что?". А так был вполне стабильный и понятный статус - "диссертант" и внятная причина отмазаться от пахоты. Всегда можно сделать "рыбий глаз" и покачать указательным пальцем влево-вправо : "...видишь ли, старик, тут такое дело - диссер", устыдить сотоварища на предложение припахать. Даже соглашался на небольшенькое ущемление в размере (курином, десятипроцентном) прогрессивки.
Таковая, можно сказать, жертва пешки позволяла держаться уверенно-нагловато, манкировать вторыми сменами и всякими добровольно-обязательными субботниками, перекуривать японскими-"цудзими" с лаборанткой Люсей чуть не часами и даже требовать долива пива под испепеляющим взором "девушки"-нальвальщицы.

     Эротические сны.
   Ей стали сниться эротические сны. Ещё она стала оборачиваться на прохожих парней. Пройдёт, посчитает до ста и - обернётся. "Не обернётся ли он", как верно поётся в одном шлягере. Тогда целый день можно было выдумывать. Как они едут в автобусе стоя рядом, в плену душевного тяготения, не решаясь заговорить, чтобы золочёная карета не обернулась тыквой...

     Попрошайка.
   Она научилась попрошайничать. Оказалось - дело нехитрое. Только правильно выбрать "жертву", жертву жалости и не переиграть...

     Дочь офицера.
   И не просто офицера, а полковника, командира части. Он был за свадебного генерала и взял с собой дочку лет уже за двадцать пять. По моим тогдашним понятиям - в годах.
   Пока презумпция я тяпнул три рюмашки водочки без закуски и впал было в блаженную млявость. Но тут образовались танцы. Я напрягся, типа надо отдать долг.

     Ополченка.
   Мариванна, Мария Ивановна Борисенко по паспорту, а Мариванна стал её позывной, так она представилась бойцам - "дети звали Мариванна". До войны служила училкой младших классов в Макеевке. Пока в школу не случился прилёт и она вынесла на руках ещё тёплый трупик. Было ей чуток за тридцать, разведёнка, без детей, не курила. Из особых примет - не улыбалась и смотрела прямо в глаза, строго, как на первоклашек (за что её в своё время окрестили "Огневой точкой"). Она так и глянула, когда записывалась на войну, на ополченского вербовщика без левой руки и тот сразу решил - "годится". Её без вопросов определили в снайперши, обрядили в камуфляж и передали инструктору как по конвейеру.

     Блажь.
   Днём он спит, а ночью "блажит", в смысле ведёт блог. "Я - гном", объяснял он психоневрологу,- "я дрессирую мух клеем "Момент" и рисую мухоморы большим пальцем левой ноги... показать?". У него есть ксива на голову. "Она меня бережёт", любовно показывает он бумажку интересующимся.

     Сватовство придурка.
   К 25-ти он поставил на паузу "клубничные" похождения по общагам после одного стрёмного случАя. Было попал на алименты как отец новорожденного Павла, сам так посоветовал назвать дитёнка, и, что юридически не менее важно, типа приходящий муж, замеченный зоркой вахтёршей в совместном ведении хозяйства, а именно с батоном и сосисками. Открывшееся было дело счастливо закрылось мольбами страждущих от бездетности усыновителей. А не то - быть бы беде...
    С перепугу временно с "этим делом" он завязал и проникся мыслёй - а не поклониться ли боженьке Гименею под торжественный марш маэстро Мендельзона?

     Путешествие на дно.
   Грядущее выселение на время вернуло его в мир. Он стал интересен всяким "инстанциям". Судебная исполнительница притянула коммунальную инженершу и они вдвоём лазили всюду. Лазерным дальномером мерили проёмы и простенки, восстанавливая техпаспорт на "жилое помещение". Записывали нюансы - "ванна чугунная, унитаз треснутый...". "Сковородка уронилась", вяло вспоминал он. Смотрели внутренние двери - родные ли?, не было ли перепланировок?.. Попросили отодвинуть кресло-кровать. На ней (на нём?) кемарила алкоголичка Инна Ивановна с третьего этажа и он был просцан во всю толщину.
   Спалось уже долго и беспонтово. Отключало в любое время. Пробуждалось долго. Какое-то время он не понимал спит ли, не узнавал комнаты, был иным, сильно моложе. Был Птицеловом в алмазном венце и мог писать стихи... Потом быстро наваливалось настоящее, начинала ныть киста в верхней челюсти и дискомфортить мочевой пузырь. Но и пробздевшись-просцавшись он частично оставался в типа "затворе", вспоминая и разговаривая с вещами. Вещи его слушали и отвечали неслышным, но понятным образом. "Хорошо, что нет кошки", радовался он...
   Наконец он сообразил, что его напрягает и расправился с библиотекой. Сначала принялся отбирать в стопку. Стопка росла, росла - и завалилась на-бок... "Фу-ты ну-ты, ёшкин кот. И что - будешь читать?, что - начнёшь жить сначала, старый педик?", сел он на коня...
   "Дольше сорока летъ жить неприлично", нервно записывал "человек из подполья", "может только из дерзкой ненависти к "обществу", к его мелкому счастью...". Нет, Доса оставить, и даже взять в "предпоследний путь", в скорую...
   Его подучили - "сдайся риэлтерам, вонака все столбы обклеены: куплю, оплачу долги". "Тут тебе и хана", забраковал план сосед по дому и верный собутыльник, обыкновенно представлявшийся - "кузнечик!" становясь при этом в профиль показать худобу.

     Невроз.
   Его уже давно подколачивало. Он просыпался затемно от тревоги в голове и напряга в мышцах. Дрожь ног видна не была, а вот пальцы мелко плясали. "Типичный тремор алкаша", глянул знакомец. "Я два года как завязал, рвёт как помойного кота". "А рвёт от желчи. Сходи пробей что с печенью".
   Врачу он быстро перечислил свои болячки и вышел с направлением к гастроэнтерологу - не понравилось что нет аппетита. Гастроэнтерологичке (а как назвать?), девчонке на практике, не понравилось ещё пуще: "Так что - едите раз в день?" - "ну да, наварю хлопьев и всё..." - "а вечером?" - "а вечером не хочется". Гас... короче, девчонка выдернула из стола тетрадку-конспект, стала листать... И я так могу, подумалось,- где-то был "справочник участкового врача".
   Справочник отыскался в кладовке, в "медицинской" связке - "Болезни печени", "Глазные болезни", "Лекарственные болезни", даже толстая "Паразитология" с иллюстрациями всяких паразитов в подробностях, отвратительных как обитатели планеты Нибиру... Чтение его разочаровало. Причин таких как у него "симптомов" оказалась чёртова дюжина, а лечение всегда одно и то же - диета, строгая диета и ещё раз диета...

     Got liebt dir.
   Эту историю я слышал от прихожанина церкви пятидесятников "Возрождение". Дело было в 41-м, недоброй памяти году. Отходили на Гомель "битые" части, чаще всего мелкими группами и одиночками без карт и связи; назовём это - "драп нах Остен"...
   И вот такой бедолага-одиночка уклоняясь от облавы цепью, уклонился в непролазную топь, на местном полесском наречии - "дрыгву". На крик нарисовался фриц и протянул винтовку-манлихер во спасение очень "дальнего" человека. А сам поспешил догонять цепь, понимай - отпустил из плена красноармейца. Тот не растерялся (комсомолец, ворошиловский стрелок!) и фрица из мосинки в спину - бац... Тот только обернулся - "Got liebt dir" (Бог любит тебя) и упал, улыбаясь в небо...
   Фриц давно в раю, а "красноармейцу" никакой земной жизни нет. И меня эта история обожгла жаром раскаяния-"отмщения", воистину "не убий". Как там у Высоцкого: "убъёшь - везде найду, мол...".

     Похождения Косолапова. Косолапов и хирурги.
   "Интересные таки люди", определился Косолапов поближе ознакомившись с этой категорией. А было так...
   Обыкновенным вечером после обыкновенной дозы посетил Косолапова узкоглазый кирдык в разноцветной тюбетейке и ватном халате до пят (это я так образно выражовываюсь) - схватил этот "кирдык" у него что-то "унутре" своей костлявой ледяной рукой и держит. Косолапов пык-мык, крутанулся было на кухню к аптечке, да там весь ценняк захаван-вылакан, остался йод и градусник. Ну и вызвонил скорую с душевного расстройства. Пока карета с "порошком целебным" ехала по улице Разбитых Фонарей, Косолапов привычно собрал "вещи" на выход. Штанцы "Адидас" из провинции Ляонин, тельняшку (чтоб уважали санитарки), тапочки - домашние, однако, а не белые, не надо так шутить!, солдатскую ляминевую кружку для компота и большую ложку при ней. Сел на край дивана и стал умственно прощаться с бестолковой, но сравнительно человеческой жизнью. А переходить к жизни больничной, во многом подневольной, типа арестантской.
   Многое их роднит, эти две жизни: культ чистоты и порядка, принцип "режим превыше всего", лютый формализм самого отбытия "наказания" - отбыл, следовательно свободен... "А счастье и здоровье?", спросите вы. "Положенное счастье и здоровье не положено", вам ответ. В смысле - положено, да не покладено, этого вам типа "бог даст"...

     Воспоминания. Как я был диссидентом.
   Трудно быть диссидентом, поверьте на слово...
Также трудно как быть богом. Об этом хорошо у Стругацких: ... Ладно, я своими словами. Эти умные евреи оспаривают возможность ускорения исторического процесса устроения полного и окончательного счастья на отдельно взятой планете или хотя бы в отдельно взятом городе под условным названием Арканар (чтобы не догадались что это Ленинград). Дурят, естественно, нашего русского брата. Да и что они понимают в сельской любви и русском счастье! Хотят чтобы русские не напивались и били друг другу морды, а углублённо изучали Тору и копили золото.
Так как так получилось, что угораздило меня в диссидентскую каку? Рос я в дворовой шобле и до 15-ти лет был вполне правильным пацаном. Конкретно махался на танцулях, попивал вермут на чердаке и пел в школьном хоре "Хотят ли русские войны".

     Воспоминания. Малыш.
   МАлыш - была его паспортная фамилия. Был он вовсе не мал, за метр-восемьдесят. Был как поётся в народной Одесской песне - "такой красивый и на вид почти здоровый". Почему "почти" коротко упомяну ниже.

     Воспоминания. Партизаны.

     Мечта поэта.
   Она была его мечтой. Главным образом потому, что избегала его как могла. Отказывала в простом разговоре решительно и непреклонно.

     Воспоминания. Биржа киллеров.
   Это была пивнушка, быстро возведённая финнами (в количестве трёх) к "брежневской" олимпиаде 80-го.

     Воспоминания. Последняя любовь.
   Мне было 58, а ей, возможно, чуток за тридцать. Мы обитали в "нервном" отделении психоневрологического диспансера на втором этаже. А было ещё "психическое", на третьем.

     Седьмой позывной.
   Позывной (устаревшее - "кличка", новое типа блатное - "погоняло") это и есть настоящее имя человеку. А то что в метрике записывают, так это для т.н. "идентификации", тот же порядковый номер. Как там у Цоя - "...мой порядковый номер на рукаве".

     Седьмая смерть.
     А смерть считает дО-семи /Шевчук

   Какова же будет?, подумывал он пробудившись ни свет ни заря, и валяясь до рассвета. Шесть верных смертей он себе уже насчитал и сочинил поговорку: "шести смертям не бывать, а седьмой - не миновать!".
   Все "смерти" он помнил ярко и конкретно, как если это и была жизнь, а промежутки между - серая зона, и помнить нечего.

     Монтировка ведьм.
   Я охочусь за ними с монтировкой. В основном зябкими ранними утрами. Как только небо визуально отделяется от земли как душа от тела.
   Я уже давно не сплю, да, собственно, и не сплю вовсе. Я на посту как дневальный на тумбочке. Облачаюсь в прорезиненный макинтош англицкой работы и гумовые боты от росы. За ремень с пряжкой "Got mit uns" - монтировку, орудие свободных стритрейсеров.

     Господи, помилуй.
   "Господи, помилуй... Господи, помилуй...",- настойчиво пелось сквозь кумар. Он определённо валялся на полу. Определённо обосцавшись. А пелось в телике. "За***сь", сказал он вслух. В холодильнике осталось пиво. Бутылка ушла из горлА на раз и он полез под душ с другой в "руце". Пасха. Полночь. 94-й. Поцапался с жонкой и свалил, на ночь глядя в разных носках.
   "Помилуй" крутилось в лобешнике, рифмовалось с "загони в могилу". Бац! Пробило - он типа крещёный. Крестили на зоне, в промывочной, гулкой и холодной без зеков. В армейской надувной, не знаю как назвать, типа ёмкости. Глубина - по яйца. Полдюжины "алчущих" ряжены в хэбешные халатики с запАхом на левую сторону, типа медсестричьи.

     Мишка, Мишка...
   "Где твоя сберкнижка?",- подкалывали мы Мишку пьосЭнкой Лёника Утёсова. Сберкнижки у Мишки быть никак не могло, может рубль на хлеб. И вообще Мишка был чувак оригинальный. К примеру, не пил и кирять не любил, что было нехарактерно. Зато уважал "это дело" и был в ём гигант-Казанова. К "сестрам нашим" у него имелся типа подход. Во-вторых, он не употреблял "родную речь". И при том не был "ботаником". Его даже пацаны брали шабашить на северА. А там человек типа "голый среди волков". И в-третьих, помнил из Есенина изрядно. Если нам для общения с"полом иным" требовался "пузырь" в сотоварищи, то Мишке Серёжа Есенин был верный "оруженосец". Уже на третьем катрене противостоящая половая особь "полностью и безоговорочно" капитулировала и брала "под ручку" - типа "вези меня, извощик...". Великая половая сила в некоторых "искусствах" еси...

     Ляма.
"Ляма" - это от Алексей, а не от "ляма", миллиона по фене. Такая была у пацана школьная кликуха. Нормальная, как по мне, кликуха. Можно сказать обыкновенная. А вот сам пацан был оригинален. Впрочем и школа была неординарная. Сделаю отступление...
   24-я средняя школа была не "средней", а специализированной на угублённом изучении немецкого языка. Другой особенностью было расположение её на границе двух, даже трёх, миров: имперского, арийского и семитского. Имперский мир долго (до начала 60-х) исправно поставлял первоклассный материал - деток высшего лётного состава штаба ВВС КБВО. Детки были статные, симпотные, обученные танцевать вальс и играть на фортепьянах. Последний "призыв", 1953-го г.р., я зацепил и запомнил. Они не на год были старше. Они были другие, типа из дворян. Всё как один антисоветчики, но и антисемиты. От них весной 69-го на скамейке парка я услышал запрещёнку: "Если в кране нет воды..." Владимира Семёновича Высоцкого и "Отец мой Ленин. Мать Надежда Крупская. А дядька мой Калинин Михаил..." Юза Алешковского. В 70-м во время патриотической обязаловки - пешего марша к братской могиле в Масюковщине, они врезали "У братских могил нет заплаканных лиц. И вдовы на них не рыдают..."...
   Наш "призыв" 61-го года был куда пожиже. Дети чиновников, разбавленные потомством местных жителей. Большей частью шпана обыкновенная, после школы искавшая приключений вплоть до "подстатейных", по субботам ломившаяся на танцы по разным ДК, чтобы пропотеть в диком танце "шейк", и "причащавшаяся" вермутом за рубль-двадцать две каждое светлое воскресенье...  Кроме Лямы. Но к об этом чуть дальше. А пока о мире третьем, семитском. Школа примыкала к улице Торговой, реликту Минска как жидовского местечка. Думаю их (евреев) кроме местоположения манила школьная атмосфера - сильный педсостав и особенно училки немецкого, все как один еврейки. Все евреи как один были сильны в математике и обучены музыке не плоше "дворян". У них дома были большие библиотеки с книгами которых "не купить". И если бы не квота на высшее образование для семитов- не видать бы нам, арийцам, его ни в жись... Были они через одного сионистами, врагами империи и арийской расы, обученными не только музыке, но и приёмам джиу-джитсу. Один, по кликухе "Француз", показал меня приём - как рукопожатием увлечь "друга" на себя в падение с тремя переломами. Ещё он учил иврит в тайном сионистском кружке и на мой наивный вопрос "зачем?" ответил: "чтобы знать язык своего народа".
   Ляма был "в доску свой" с оговоркой, что в никакой шобле вне школы замечен не был. Как если был с той самой, имперской планиды. Он типа на год опоздал родится... Любил подурачиться. Прижимал большой палец к запястью (попробуйте!), с силой бил головой в парту (никогда не пробуйте). Но раз в переменке, уже в выпускном, схватился с "Зайцем", типа ботаником из интеллигентной семьи. И оказалось, что оба обучены вполне правильному боксу с работой корпусом и "двойками" по печени.... Талантлив был во всём и даже этого стеснялся. Рисовал великолепно. Интересно было смотреть как практически не отрывая руки он выписывал казака в полный рост или что-нибудь из оружия. К оружию мы все дышали неровно с тех пор как рядом открылся музей ВОВ, мало того, что набитый русским и трофейным оружием внутри, но и имевший на отдельной площадке образцы тяжёлой техники. Помнится "тридцатьчетвёрка", САУ 152... Мы срывались с уроков полазить по броне и прочесать музейные залы, надолго зависая над стеллажами с пистолетами всех систем - от ТТ до "вальтера". Были автоматы - и ППШ, и "шмайссер". Пулемёты - "дегтярь" и MG... Всю эту красоту Ляма рисовал по памяти без малейшей описки.
   Обратимся теперь к вопросу щекотливому. Был ли Ляма антисемитом? Безусловно был, как и вся арийская "партия" за редким исключением. И то насчитаю только троих непонимающих: "Рафа" из семьи учителей, "Заяц" - тоже из интеллигентной, не знаю правда какой, семьи и я, придурок, в семье которого эта тема как и вообще политика была табу. А что вы хотите, если отец "красный директор" и одно время член ЦК горкома партии, той самой. И до брежневского переворота в гостиной стоял в большой кадке фикус. Обязательный причиндал в семье чиновника. В универе, на отделении радиофизики и электроники "их" не было вовсе. В НИИЭВМ были, и в достатке. Но какие-то "нормальные" в быту и лояльные к империи. Правда в 91-м свалили на родину. А знаете где родина еврея? Я серьёзно... Там, где он прячет своё "сокровище"-потомство. Чаще всего в Америке. Иногда в Канаде или Австралии. А в Израиле - только если никому не нужный деятель литературы, искусства и прочего такого мусора...
   В антисемиты я вступил в 84-м, поработав в наладочной шарашке, где евреи были не только в большинстве, но и при власти. И года не выдержал. Понял, что ждёт гоя в жидовском царстве. Откуда же школьные арийцы и Ляма в том числе это знали-понимали? Спрашивать поздно, а то и некого...
   Был он одарённым и в точных предметах, физике и математике. Был олимпиадником, но и тут скромничал. Уступал лидерство одному , не спорю, сообразительному еврею с погонялом "Лось" и даже мне, тогда ещё скорее середнячку. Но на физфак поступил запросто. А реальный конкурс был пятеро на место! В универе мы с ним снова завстречались. В Ленинке-библиотеке с года 72-го. Благословенное было место. Тепло, светло, всегда пожалуйста - открыто до десяти вечера. Кроме обязалова - Фихтенгольца, Ленина и Маркса заказывали тое-сёе для души. У Лёши (общались уже по именам) я подметил "Тихий Дон" и "Похождения бравого солдата Швейка", в которых он отчёркивал всё ему интересное и смешное. Надо сказать - это было в порядке вещей. Ленин и Маркс были густо помечены для облегчения процесса конспектирования. Студент машинально переписывал, не пытаясь вникнуть. Когда я признался, что внимательно прочёл все три тома "Капитала", потрясённые сокурсники окрестили меня "Марксистом".
   Последние разы мы сталкивались в середине 80-х у овощняка напротив проходной завода протяжных станков им. С.М.Кирова. Лёша сумел, уж не знаю как, оформиться в бригаду станочников, что лицам с высшим образованием было "штренг ферботен". А он не только оформился, но и "влился" в рабочий коллектив. Заколачивал 250, если не больше и сильно увлёкся зимней рыбалкой. Я раз видел его, не вспомню где, в полном рыбацком облачении с орудиями сверления лунок и добывания всяких там карасей, лещей и подлещиков. Он был похож на средневекового рыцаря от стола короля Артура... Отмечу, что момент "слияния" с бригадой после смены был важен необычайно, а для "гнилого интеллигента", я считаю до сих пор - непреодолим. О чём говорить с поддавшим токарем пусть и шестого разряда? Ума не приложу...
   В 85-м я женился. Замечу - по любви. Устроился в Политех в лабораторию "Промышленных роботов" и был унесён течением жизни, трудовой и семейной. Лёшу ("Ляму") больше не встречал...