Юбилей

Тянуло в левом боку и горело в щели выбитого зуба. Обезобразили. Да ещё и накануне юбилея. 

Клиника номер 15 располагалась в двадцати минутах ходьбы от дома Ильи Петровича, на месте бывшей усадьбы графа Разумовского. От неё остались заросший пруд с плакучими ивами по берегам, запущенный яблоневый сад и на южной стороне заросший аптекарский огород. В шестидесятые годы заброшенную территорию огородили трёхметровой кирпичной стеной, а полуразвалившийся усадебный дом перестроили в двухэтажный больничный корпус. Рядом с ним установили пищевой блок, из его трубы поднимался запах кислых щей.

Одноместные палаты отделения принудительной психиатрии тянулись вдоль узкого коридора. Смотровые окна дверей, как в тюрьме, были затянуты сетками.

В кабинет врача-психиатра на сеанс приходили по часам. Сегодня была очередь Петра, высоченного двадцатисемилетнего наркомана.

— Присаживайтесь, поговорим. Что вам снилось сегодня?
— Мать тонула.
— Детали какие-то помните?
— Никаких.


Противная рожа у врача, противная, хочется вломить ему по полной. За сеткой никого, охрана, видно, обедает. Вот тебе, дрыщ, по переносице за сон! В бок — за детали… И под глаз, и в зубы… Ах, сволочь, дотянулся до кнопки под столом, включил сирену.

Главное, чтобы жену удар не хватил. Анна была в огороде, подвязывала обрезками бельевой верёвки к колышкам вытянувшиеся кусты помидоров.

— Вернулся. Сейчас я тебе гуляш подогрею. Господи, что это ты…
— Всё обошлось, не волнуйся.
— Как же ты в таком виде-то, ведь на судебную экспертизу завтра…
— Не поеду, отпрошусь.

На кухне Лера в синем байковом халате и белом платке лепила говяжьи котлеты для юбилея.

— Пап, кто это тебя?
— Не волнуйся, Лерочка, всё обошлось.
— Что обошлось, ты себя видел?! У тебя синяк вместо лица.
— Ничего, спадёт.
— Пап, в воскресенье гости, как ты им покажешься?
— Ничего, заштукатурюсь.
— Кто?!
— Лерочка, не будем вдаваться в подробности.
— Догадываюсь… Санакоев? Он?!
— Лерочка, ты же знаешь, обычный рабочий процесс.
— Я ему завтра на смене двойную дозу галоперидола вколю, пусть гад покувыркается.

В воскресенье было приглашено двадцать человек. Накрыли на веранде. Длинный прямоугольный стол. Разнокалиберные стулья из всех комнат: металлические с высокими спинками, несколько деревянных, кухонные табуретки, крашенные коричневым пинотексом, и два кресла, обтянутых выцветшим зелёным сукном. Кремовая льняная скатерть с незабудками (жена берегла с давней поездки в Белоруссию). Бокалы тюльпанчиком на высоких ножках для Саперави, рюмки оловянные для охлажденной водки «Пять озёр» и низенькие, стеклянные стопки для домашних настоек из вишни и черноплодки. На зелёных керамических тарелках буженина и ветчина, в хрустальной ладье салат из парниковых жёлтых и красных помидоров с подсолнечным маслом, на белом овальном подносе котлеты, в сером чугунном казанке присыпанная укропом варёная молодая картошка, в терракотовой утятнице запечённая в духовке курица, на синем блюде с белыми лилиями пирожки с рисом, яйцом и луком с грядки…

Поспелов был напряжён с самого утра. Всё переваривал инцидент в клинике. Да и сон ему неприятный приснился: мчался за ним оборотень, то ли слон, то ли медведь, догонял его и топтал ногами.

Отношения с Мишей Тузовым, сорокалетним худощавым юношей, незаменимым его сменщиком на протяжении последних десяти лет практики, сложились хорошие, доверительные. Но какой же кандидат не мечтает стать доктором наук, консультировать в суде и вести научные больничные советы вместо начальника? Надо бы с ним выйти покурить и расспросить тет-а-тет о настроениях в клинике…

— Покурим, Миша?
— С удовольствием, профессор!

Вышли в сад. Из открытых окон кухни доносился разговор Анны и Лерочки:
— А где же Вася? Завтра в школу…
— Да не волнуйся, мать, он с друзьями, скоро придёт.

Прошли между грядок с огурцами и кабачками к въездным воротам. Возле бани — разросшийся куст хосты, лавка с холодной кованой спинкой и круглый садовый столик с малахитовой, подаренной к предыдущему юбилею Поспелова, пепельницей в виде распластанной лягушки. Сели, закурили…

— Ну что, Миша, расскажи, как администрация настроена, ты же знаешь, я ко всему готов.
— Да что вы, Илья Петрович, можно ли вас заменить, – как-то слишком торопливо, на взгляд Поспелова, ответил ассистент.

Затянулись сигаретами Мальборо, стряхнули пепел в «лягушку». Вдруг раздался шорох автомобильных шин.

«Вроде, гости все на месте, никого не ждём», – подумал Поспелов. Неожиданно глаза ослепил яркий свет дальних фар. Машина остановилась, передние двери распахнулись и из них почти одновременно вышли двое в полицейской форме: долговязый-молодой и приземистый-пожилой. Сквозь металлические прутья въездных ворот спросили:

— Вася Нестеренко здесь живёт?
— Да, но его нет дома. А что случилось? – спросил побелевший в ночи Илья Петрович.
— Соболезную, – сказал молодой.
— Ты что, охренел что ли, Вадим, так с налёту-то! – сказал пожилой.
— А что, Семёныч, тянуть-то, не вернёшь ведь, – ответил Вадим.
— Не совсем понимаю, о чём речь, – не сказал, а как показалось Тузову, прохрипел Поспелов.
— О чём-о чём, зацепер ваш Вася, током его сейчас на «Шараповой Охоте» шарахнуло, насмерть, движение поездов на тульском направлении перекрыли, — сказал долговязый.

Тузову показалось, что Илья Петрович одновременно пригнулся и выпрямился.

— Не ходите в дом, я сам…
— Сегодня юбилей коллеги, — сказал Тузов, указывая левой рукой на Поспелова.
— При чём тут юбилей, Миша, Лерочку надо подготовить…

В глубине сада звенели бокалы и раздавался смех. Поспелов шёл по узкой садовой дорожке к освещённой веранде и, подойдя к крыльцу дома, выложенному бордовой керамической плиткой, вдруг осел, покачнулся вправо и упал ничком на клумбу георгинов, которые Анна называла «весёлые ребята».