Одиночество

Впереди нас, чуть поодаль, шла странная женщина — и всякий, кто видел ее в этот час, непременно назвал бы ее странной, ибо столь вызывающий цвет фуксии на крепдешиновой блузе решительно не вязался ни с серым небом, ни с влажной зеленью парка, ни с той унылой будничностью, что свойственна послеобеденным аллеям. Она шагала неторопливо, но с какой-то подчеркнутой значимостью, держа трубку у уха, и голос ее, звонкий и чуть вибрирующий, разлетался по округе с бесцеремонностью ярмарочного зазывалы.

Нам с Габриэлой не составляло ни малейшего труда стать невольными свидетелями чужого торжества. Дама с приветом — а иначе, признаться, и не назовешь эту даму — с таким неподдельным пылом обсуждала бракосочетание родного племянника с незримой собеседницей, что мы поневоле ощутили себя посвященными в таинство созидания новой семьи. За те четверть часа, что мы мерили шагами парковый периметр, мы успели досконально изведать, сколь удобно парковаться близ ресторана, обсудить все изгибы пробного меню и даже снисходительно, по-родственному, посмеяться над «оболтусом-племянником», коего время, вопреки всем законам физики, превратило из карапуза в жениха.

Женщина двигалась зигзагами, то убыстряя шаг, то застывая на месте, дабы сделать паузу; тогда она вскидывала свободную руку, разводила ею в воздухе, точно дирижер, вздыхала с опереточной томностью и звонко восклицала, обращаясь в пустоту:
— Да ты что! Серьезно? Не может быть!
После чего следовала дальше, заливаясь смехом, и прижимала ладонь к динамику, словно поверяла собеседнице нечто пикантное, что не предназначалось для чужих ушей. И тут, на излете нашей прогулки, меня посетило озарение — такое же внезапное и холодное, как капля дождя, сорвавшаяся с ветки за воротник. До меня дошло: на том конце провода не было никого. Абсолютно. Подруга, которой она столь живо и красочно рассказывала о меню и парковке, была всего лишь любезным призраком, сотканным из пустоты и отчаянной потребности в слушателе.

Первым движением было усмехнуться этой нелепости — и впрямь, зрелище выходило почти фарсовым. Но смех застрял в горле, ибо вместо комизма меня накрыла волна щемящей жалости к этой жизнерадостной особе. Сердце сжалось от внезапного понимания той бездны, что зовется одиночеством, — когда человеку не с кем разделить хлеб своей души, будь то радость, печаль или просто тишина, для которой нужна живая ладонь, а не холодный пластик мобильника. Она разыгрывала предсвадебный фейерверк для самой себя, и в этом буйстве голоса было столько отчаянного достоинства, что делалось не по себе.

Габриэла, моя неизменная спутница с умными карими глазами, подняла на меня взгляд. Я встретил его. И мы подумали одно и то же — без слов, как умеют думать лишь двое, давно понявших друг друга без посредников. Как хорошо, что мы друг у друга есть. И как мучительно сознавать, что кто-то другой вынужден изобретать себе собеседника из воздуха, чтобы просто не сойти с ума от той глухой, безответной тишины, что подстерегает нас за каждым поворотом аллеи.

(2025 год)